«Когда Диме выносили приговор, о деле „Сети“ говорили в ООН, в Совете Европы, в международных правозащитных организациях. Десятки тысяч людей подписывали петиции, писали обращения, выходили на акции. ЕСПЧ признал, что Диму пытали, и присудил ему компенсацию.

Благодаря огласке удалось остановить пытки, у Димы были адвокаты, передачи, лекарства. Мы ведь тогда не просто надеялись — было очевидно, что если внимание к делу сохранится хотя бы до апелляции, то сроки снизят. Но мы были первыми, кто столкнулся с этими репрессиями. Мы не понимали, как правильно защищать ребят и не ожидали, что как только закончатся суды, о деле почти сразу забудут.

За каждым именем в списке политзаключенных стоит живой человек, который ближайшие годы обречен жить в невыносимых условиях. И пока государство пытается сделать так, чтобы о нем забыли, поддержка (в том числе через письма) становится способом сохранить связи с обществом. Диктатура и стала возможна из-за разрушения связей между людьми, мне кажется.

Письма, передачи, внимание, публичные кампании очень важны. Они напоминают, что где-то за пределами забора с колючей проволокой все еще существуют любовь, принятие, солидарность, сострадание, человеческая связь.

Сейчас мы с Димой поддерживаем друг друга, строим планы, обсуждаем книги, педагогику, психологию, политику. Дима работает уже над третьей книгой, а я занимаюсь вопросами, связанными с изданием второй, общаюсь с разными проектами, ищу ресурс, стараюсь сохранять все то, что позволяет нам чувствовать, что жизнь не закончилась и не сводится только к сроку.

Конечно, это тяжело. Когда идут суды, то на них приезжают люди, о вас пишут журналисты, и у тебя хотя бы есть ощущение движения, ощущение, что ты еще можешь на что-то влиять. А потом ты одна едешь за 1000 км от дома и еще на 300 км вглубь тайги, чтобы побыть вместе три дня, и никто не едет туда с тобой. Теперь это только ваше личное дело. И так много много лет подряд. Ты живешь между звонками, письмами, передачами, ожиданием свидания, ожиданием новостей, ожиданием этапа, ожиданием обмена, ожиданием чего угодно, что наконец изменит эту реальность. К этому невозможно привыкнуть.

Невозможно смириться с тем, что человек, которого ты любишь, находится в нечеловеческих условиях. Психика просто не может нормально адаптироваться к мысли, что это теперь ваша жизнь на десятилетия. Поэтому самое тяжелое — это неопределенность. Мы много лет живем с ощущением, что завтра с одинаковой вероятностью могут быть как новые обыски и пытки, так и помилование и обмен. Ты не можешь до конца ни расслабиться, ни отчаяться, ни даже хотя бы просто нормально планировать будущее.

Иногда у нас обоих просто заканчивается ресурс. Сил хватает только на ребенка и на работу, я чувствую, что выгораю. Каждое письмо, каждая передача, каждая выставка, каждый комментарий в канале напоминают, что все не зря, что это наш путь, и если мы проживаем это все, только, чтобы в итоге сделать мир лучше, значит нет другого пути. И мы принимаем его с благодарностью. Наверное, это и помогает держаться все эти годы».

Прокурор, конечно, выставил себя на посмешище своими недоответами на мои вопросы, которые звучали буквально так: «Прокуратура считает, что у движения есть флаг и герб, потому что осмотрев телеграм-канал и его аватарку, мы пришли к выводу, что это флаг и герб».