pogańskie gwary z Narewu

Ятважский язык относился к западнобалтийской группе балтийских языков. Этот язык вымер в XVII—XVIII вв., и до обнаружения словарика на нём были известны лишь шесть коротких фраз, некоторые личные имена и топонимы.

«Языческие говоры с Нарева» — так был подписан чудом найденный словарик языка, идентифицируемый как ятважский. Сама история обнаружения словарика и его судьба прекрасна и примечательна, о чём и хочется в общих чертах рассказать.

Летом 1978 г. молодой житель г. Бреста, Вячеслав Юрьевич Зинов, путешествовал по северу Беловежской пущи в поисках старины (которую он коллекционировал). Недалеко от пос. Новый Двор, он нашёл хутор, где проживал пожилой мужчина. Хозяин показал Зинову предметы старины, и среди прочего ему приглянулась старинная книжка с молитвами на латыни, в конце которой были приплетены рукописные листки. Он купил эту книгу, и уже дома обнаружил, что листки являются словарём: списком шли слова на польском и другом, неизвестном ему языке.

Зинов очень заинтересовался находкой. Ради расшифровки он переписал почти весь словарик и показывал его разным людям, но никто не мог помочь. Затем Зинов ушёл в армию, и его родители в это время выбросили из его комнаты вещи, связанные с религией, опасаясь, что сын станет верующим. Так был навсегда утрачен оригинал словаря и осталась лишь копия, сделанная Зиновым.

По возвращении Зинов продолжал поиски. Он узнал, что до славян в районе Беловежской пущи жили язычники-ятваги, говорившие на балтийском языке; Зинов решил, что это оно и написал письмо на кафедру литовского языка Вильнюсского университета. В 1983 г. о словарике узнал балтист Зигмас Зинкявичюс и начал переписку с Зиновым; В конце концов, учёные убедились в подлинности словарика.

Словарик имеет большую научную ценность: это единственный памятник балтийской речи, бытовавшей раннее в бассейне р. Нарев. Всего было зафиксировано 215 слов, среди которых, например, krzyrzacy — guti 'крестоносцы', что явно говорит о примерном времени составления словаря. Подробное исследование памятника опубликовано в [Балто-славянских исследования 1983].

ЯТВЯЖСКИЕ ФИННО-УГРИЗМЫ

В памятнике ятвяжского языка есть и финно-угризмы.

Ниже приводятся ливские (как наиболее близкие территориально), а также вепсские (лишний раз вспомним) данные для ятвяжских слов:

ajga 'конец', ajgd 'закончить' < прибалтийско-финское (ПФ) *akja 'конец', ср. ливское aigā 'край', при вепсском agj, agď  'конец'

ajki 'время' < ПФ *aika 'время', ср. ливское aigu, при вепсском aig 'время'

falu 'мясо' < ПФ *pala 'кусок', ср. ливское palā, при вепсском pala

ławe 'лодка' < ПФ *laiva 'судно', ср. ливское lɔ‌ja, lāja, при вепсском laiv 'лодка'

sini 'грибы' < ПФ *seeni 'гриб', ср. ливское sēņ, при вепсском seń

tuolis 'дьявол' < ПФ *tuli 'огонь', ливское tuʾĺ, при вепсском *tuĺ

Что почитать:
Witczak K.T. Ugrofinizmy w języku jaćwieskim // Acta Baltico-Slavica, 44. Warszawa 2020. S. 142–167.

#flora

НОВГОРОД-УГОРСК

Кроме Новгорода Великого, Новгорода-Северского и Новогрудка есть еще Новгород-Угорск (Уйгель) или по-венгерски Sátoraljaújhely / Шáторальяýйхей, где újhely 'новое место'.

И если új 'новый' находит своих родственников, например, в вепсском uź [узь], то hely выглядит обособленным на фоне всех остальных языков.

Первая часть названия города – от венгерского sátor 'шатёр'.

Другая часть города Уйгель, находящаяся на территории Словении, носит название Slovenské Nové Mesto.

Появление восточнославянского населения в городе связывают с Федором Кориатовичем, князем новогрудским, а затем жупаном Шароша и Берега (в настоящее время – смежные территории Словакии, Венгрии и украинского Закарпатья). По крайней мере словарь Брокгауза и Ефрона сообщает: «в XIV в. принадлежал князю (герцогу) Кориатовичу, который заселил его русскими поселенцами».

#hungaricum

НА ОРЕХОВОМ ОСТРОВУ

Орешек – древняя крепость в истоке Невы. Казалось бы, что может быть необычного в её названии? Ведь, наверное, это – метафорическое обозначение неприступной твердыни.

Сам Пётр I по итогу отбития крепости у шведов в ходе Северной войны обыгрывал топоним в подобном ключе: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако же, слава Богу, счастливо разгрызен».

Однако, остров назывался «ореховым» еще до появления укрепления. Так, в шведской хронике Эриха в связи с основанием на устье Охты крепости Ландскрона под 1300 годом упоминается остров Pekkinsaar, в котором угадывается пракарельский или ижорский оригинал *Pähkinäsaari, *Päähkänäsaari 'ореховый остров'.

Хроника упоминает также Русскую (Rytzland) и Карельскую земли (Karela land), а также штурм шведской Ландскроны русскими и карелами.

Причиной появления названия, очевидно, послужили заросли лесного ореха (лещины), природный ареал которого охватывает Приневье и Карельский перешеек.

В 1323 г. «на усть Невы на Ореховом острову» (здесь устье = исток) новгородцы под руководством князя Юрия Даниловича возводят крепость.

В дальнейшем крепость на острове и возникший напротив неё на берегу реки город будут носить следующие названия:

Орехов город(ок), Орешек, Ореховец,

шведское Nöteburg (Нотебург) (1602-1702) – буквально 'орех-город',

Шлиссельбург / Шлюшенбург (1702-1944) – немецкое название, данное Петром I, буквально 'ключ-город',

Петрокрепость (1944-1992)

и вновь – город Шлиссельбург и крепость Орешек.

Ввиду сложности произнесения названия Шлиссельбург еще в дореволюционное время топоним приобрел народную форму: русскую – Шлюшин и финскую – Lyyssinä [Лююссиня] или Lyyssinlinna (linna 'крепость').

При этом исторические источники, возможно, сохранили еще более раннее, доижорское или докарельское – «лопское» название.

Так, А.И. Попов, а за ним и А.Л. Шилов обратили внимание на следующую запись писцовой книги 1500 года: «у города у Орешка остров Пешков», где пешк- – очень архаичная форма слова 'орех' (прафинно-пермское *päškз [пяшке]). Слово сохранилось в мордовских языках (эрзянское пеште, мокшанское пяште), но испытало закономерный переход š > h в прибалтийско-финских.

#toponimicum #izhoricum #carelicum

Генри Линтон. Шлиссельбургская крепость (1876)

#art

ОТ ЛЕНЫ ДО ДУНАЯ

Венгерское название лесного ореха, а заодно и арахиса – mogyoró [мóдьоро:].

Полагают, что возможен тюркский булгарский источник слова (ср. чувашское мăйăр 'орех').

Чувашское слово возводят к пратюркскому *bōńurï 'лесной орех, фундук', 'чёрная смородина', потомками которого являются якутское моонньоҕон 'чёрная смородина' и майыра 'малина'.

Иллюстрация:
Рафаэль Пил. Клубника и орехи (1822)

Ещё по теме:

➡️ Из Сибири – в Германию

➡️ Из Сибири – в Африку

➡️ Нож половецкий

➡️ Венгерское руническое письмо

#hungaricum #flora

Ланин А.В. Кижи. Лодка (1956)

ЗАОНЕЖСКИЕ СТИХИ С СУБСТРАТОМ

Стихи Вячеслава Агапитова на одном из олонецких говоров русского языка – заонежском.

Говор содержит лексику не только русского, но также карельского и вепсского происхождения. Кроме того, под влиянием карельского и вепсского языков ударение в словах зачастую падает на первый слог.

* * *

Кýмельгой нá души. Осень.
Óт рянды пóчернел лес.
Ворон прошýгайдал вó темь.
Стыня на росстани крест.

Лúстегой кроются лýдья.
Нá поле пугала клочь.
Óт огня фóнаря прутья
Кóбрами тóркают ночь.

* * *

Ты поведай, котора кровинушка ближе
в жильях зверя иль тростника зель?
И что рóдней — бревенчаты эти хоромы
аль за ламбой канабренный бор?
...

* * *

Стоймя гóрму край зáполья пáлит 'я‌рило нáтужное,
а над пóженкой с пáбедья пáрмаки стретные,
пáйгаш гóловой тр'я‌ся да тýлится в зáтресье,
жýпят бабы за байною с причетью: Дóкуль и жариться!

Больше стихов автора доступно по ссылке stihi.ru/avtor/agapum

Объяснение слов:

Горма здесь ‘иван-чай’. Из вепсского, людиковского horm, карельского horma.

Канабренный ‘вересковый’, от канабра ‘вереск’. Из вепс., людик. kanabr.

Кобра ‘горсть, пригорошня’, ‘рука, ручища'. Из вепс., людик. kobr, кар. kobra.

Кумельгой ‘кувырком’. Ср. вепс. kul'l'ou-mäl'l'o ‘то же’.

Ламба ‘маленькое лесное озеро’. Из кар., людик. lambi.

Листега ‘тонкий слой льда при ледоставе’. Из прибалтийско-финских языков (фин. диал. riiste 'очень тонкая корка льда' позволяет восстановить вепс. *risteg в том же значении с последующим переосмыслением на основе русского лист).

Лудья '(каменистые) отмели', множественное число от луда. Из вепс. lud, людик. luod, кар. luodo.

Пайгаш 'мальчишка, паренёк'. Из вепс. poig, кар. poiga.

Пармаки 'слепни'. Из вепс. parm, людик. puarma, кар. poarma.

Прошугайдать – от шугайдать ‘шептать’. Из вепс. šuhaita ‘шептать, шушукаться’.

Рянда ‘снег с дождем’. Из вепс. ränd, кар. rändä.

Большинство слов известны и на противоположном, южном берегу Онежского озера. Однако, они имеют некоторые различия: там кабра вместо кобра, шугандать вместо шугайдать.

Людиковское – прионежское наречие карельского языка, сформировавшееся на вепсской основе.

Что почитать по теме:

➡️ Стихи про Олонец

Работы С.А. Мызникова, в том числе Русский диалектный этимологический словарь. Лексика контактных регионов. М., СПб.: Нестор-История. 2019. 1076 с.

По вытегорским (андомским) говорам: Соболев А. И. Лексика прибалтийско-финского происхождения в русских андомских говорах // Вытегра: Краеведческий альманах. Вып. 4. Вологда, ВГПУ, 2010. С. 253-296. URL: https://www.booksite.ru/fulltext/sobolev/

Бабушка с внучкой. Фото Н.С. Розова (1927), с. Озера (вепс. Järved) (Башмаковская) Подпорожского района Ленинградской области. Коллекция Российского этнографического музея.

КОРЕЛЯТЬ И КАЙБАНИТЬ

Вепсский и карельский языки довольно рано стали взаимодействовать с древнерусским языком.

Определенное древнерусское влияние на лексику и фонетику прослеживается даже в восточнофинских говорах, имеющих карельскую основу.

Под особенно сильное  русское влияние попали вепсский язык и изолированные от основного массива «островные» карельские говоры.

И это влияние проявляется не только в лексике, но и в фонетике. Например, это – замена k' на t' в некоторых вепсских говорах:

kivi > tivi 'камень';
kirvez > tirvez 'топор'.

В свою очередь, вепсский и карельский языки оказали сильное влияние на русские говоры Присвирья, Обонежья и Беломорья. Это проявляется как на лексическом уровне, так и на смещении ударения на первый слог, что наиболее ярко проявляется в Заонежье.

Это отмечалось как в дореволюционное время (О влиянии карельского языка на русский в пределах Олонецкой губернии), так и по современным данным (Неостывшие языковые контакты Обонежья). Пример таких русских говоров с карело-вепсским субстратом представлен, например, в заонежских стихах Вячеслава Агапитова.

Причем доля карельских и вепсских слов в русской речи могла увеличиваться, например, за счет неадаптированных включений из карельского или вепсского. Например, когда вместо адаптированного койрач 'собака' используется койру < карельское ливвиковское koiru. См., например, стихи Анатолия Ерошкина про Олонец.

Для обозначения добавления карельских или вепсских слов в русскую речь есть даже специальная лексика:

кайбанить 'говорить по-вепсски', 'добавлять вепсские слова в русскую речь';

корелять 'говорить по-карельски', 'добавлять карельские слова в русскую речь'.

Молодёжь вепсской деревни Мягозеро (Подпорожский район Ленинградской области).

Источник фото:
группа «Вепсский край»

РУССКИЕ СЛОВА В ВЕПССКОЙ И КАРЕЛЬСКОЙ ОБЁРТКЕ

Вепсы и карелы пели песни не только по-вепсски и по-карельски, но также и по-русски, причем  порой на свой мотив (например, «Росынька»).

Вот, например, интересные вкрапления (киви 'камень') в русской частушке:

Серый киви, серый киви,
Серый киви – семь пудов,
Ты не столько киви тянешь,
Мий проклятая любов!

Большое количество русских заимствований (самолёт, мóтор, вин 'водка' = 'хлебное вино') в вепсских говорах и вепсский слой в русских говорах Обонежья (урандать 'урчать', буряндать 'ворчать') делает текст шуточной частушки понятным и для невладеющих вепсским:

Самолёт лéндаб,
Мóтор ýрайдаб,
Вáнька вúнан йоб*,
Мáнька бýряйдаб.

Перевод:
Самолёт летит,
Мотор урчит,
Ваня водку пьёт,
Маня (на него) ворчит.

*йоб 'пьёт' – от йóда 'пить'.

В южных карельских наречиях (ливвиковском и людиковском) русский слой лексики также был довольно значительным.

Кроме того, в случае необходимости (как в  вепсском, так и в карельском) легко использовались русские слова, которые проходили мгновенную адаптацию.

Она заключалась в переносе ударения на первый слог и утрату (в вепсском) или, наоборот, добавление конечных гласных (в карельском). Так, русское колесо в вепсском приобретает форму кóлеc, а в карельском – кóлессо.

Изобилие русских слов в говоре или индивидуальной речи отразилось в шуточных фразах с русскими словами в карельской «обёртке»:

А колхозасса корова много майдуа даёт!*
*колхозасса – в колхозе, майдуа – молока;

Пéтух зáборал кýкарейчеб*
*Петух кукарекает на заборе.

В какой-то степени это отражает и газетный стиль конца 1930-х годов, когда статьи писались на «общем» карельском языке. В нем использовался материал собственно-карельского и ливвиковского наречий с существенным включением русской по происхождению лексики, даже при наличии исконной (например, книига при наличии кирья 'книга').

Сергей Кузьмич Фролов. На берегу озера (1980-е гг).

О ЯЗЫКОВОЙ ИСТОРИИ ЗАОНЕЖЬЯ

При наличии большого количества лексики и микротопонимии вепсско-карельского происхождения в Заонежье (шире – в Обонежье) встаёт вопрос о взаимодействии языков, а также – каким образом происходил переход на русский язык. Контуры такого взаимодействия очерчены доктором филологических наук Александром Сергеевичем Гердом (1979):

«Огромное количество прибалтийско-финских слов, зафиксированных в разное время в Заонежье ... позволяют думать, что исторически а Заонежье имели место два основных процесса: с одной стороны – сильная миграция славян с юга, с другой – появление постепенно, скорее на базе прибалтийско-финского населения и смешанных браков, особого рода билингвов, которые, однако, со временем, в силу преобладания элемента восточнославянского уже довольно рано перешли на восточнославянский тип речи. Именно этот период билингвизма, период этнического и языкового скрещения и дает объяснение той многовековой устойчивости и повсеместной распространенности множества прибалтийско-финских слов, которую можно наблюдать еще и сегодня. Постепенное возобладание элемента восточнославянского, определенная изолированность Заонежья от остальных территорий Московской Руси ХV–ХVII вв., сохранившаяся и позднее, вплоть до 30-х годов ХХ в. обусловили появление большого числа лексических инноваций уже на собственно русской языковой основе. Таким образом, в Заонежье мы видим итоги тех исторических лингвистических процессов, которые в незавершенном виде протекают сегодня на Ояти.

Наметим в заключение гипотетически периоды лингвистической истории Заонежья, которые можно, по-видимому, выделить на основе как данных литературы, так и наших материалов.

1. Период в целом прибалтийско -финского лингвистического ландшафта, возможно, не без элементов более глубоких доприбалтийско-финских субстратных влияний.

2. Период миграции носителей единого псковско-новгородского диалекта.

3. Период миграции носителей западнорусского (собственно псковского, позднее гдовского) диалекта.

4. Период возникновения развитых форм билингвизма, языкового и этнического скрещения, который начался почти одновременно со вторым.

5. Сосуществование рядом трех типов речи: прибалтийско-финской, восточнославянской и билингвизма.

6. Отмирание билингвизма, переход на восточнославянскую речь; рост восточнославянских инноваций – период формирования особого заонежского типа севернорусских диалектов.

Разумеется, что наметкой этих периодов отнюдь не ограничивается изучение истории говоров Заонежья, между периодами нет жестких границ, вряд ли возможно очертить их хронологически точно».

Что почитать:

➡️ Герд А.С. К истории образования говоров Заонежья // Севернорусские говоры. Вып. 3. Л.: изд-во Ленинградского университета, 1979. С. 206–213.

➡️ Муллонен И.И. Топонимия Заонежья: Словарь с историко-культурными комментариями. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 2008.

➡️ От Балтики до Тихого океана через Обонежье и Беломорье

Фото: Паренье в печи. Новгородская губ. Тихвинский у., д. Омесмяги.
Автор: А. О. Вяйсянен
Год: 1916 г.
Коллекция Национального музея Финляндии, г. Хельсинки
Источник: электронный архив Национального музея Финляндии

Подсмотрено у уважаемой «Карельской тетради»

КЛЮЧЕВАЯ РОЛЬ ТОПОНИМИИ
  
В отношении фото, сделанном А.О. Вяйсяненом в 1916 г., автор указывает место съемки – деревню Omesmägi
[омесмяги].

Но если мы будем просматривать списки населенных мест Новгородской губернии по Тихвинскому уезду, писцовые книги или ревизские сказки, то мы не найдем деревни под таким названием.
 
Там она будет называться Амосова Гора. А Omesmägi (точнее – Omosmägi), где Omos – личное имя Амос, mägi – ‘гора’ будет существовать на неофициальном уровне.
 
Так и за названием вытегорского хутора Заречье может скрываться вепсское G’ogentaguine [гьёгентагуйне], за прионежским Залесьем – вепс. Mecantaga [мéцантага].
 
Вообще, за названиями из писцовых книг в местах проживания вепсов и карелов могут стоять вепсские или карельские оригиналы.

В какой-то степени исключение составляют места переселения карелов в Центральную Россию, где они нередко селились на пустошах – местах бывших деревень. В этом случае русское и карельское названия обычно совпадают (например, Козлово / Kozlova).
 
Показателен пример в южном Обонежье, когда упоминаемая в писцовых книгах XVI века деревня (позднее – пустошь) Лисья Гора позднее известна как Рéбосельга. Это тоже «Лисья гора», но по-вепсски или по-карельски.
 
Некоторые вепсские названия деревень вообще могут быть не связаны с официальными. Так, например, второе название шимозерской деревни Бабинской – Kivinem’ [кивинемь] («каменный мыс»), деревни Фоминской – Ag’g’ [аггь] («конец»). Под названиями Бабинская и Фоминская они будут известны и в писцовых книгах (подробнее о названиях шимозерских деревень и калькировании топонимов в южном Обонежье см.: [Соболев 2015]).
 
Это касается и личных имен. Например, упоминаемый в писцовой книге Терентий может носить вепсское имя Терой. Но мы узнаем об этом лишь в том случае, если деревня вдруг станет называться Тероевской. Более того, у обонежского Лисицына может быть и неофициальная («уличная») фамилия Reboihiine.
 
Встает вопрос – а каким образом выявляется былой вепсский языковой ареал?
 
Ключевую роль здесь играет привлечение топонимии.

Данная работа велась и ранее, а теперь продолжилась на качественно новом – цифровом уровне.

Так, силами Карельского научного центра Российской академии наук в сети пополняется база топонимии – геоинформационный ресурс ТопКар. Здесь, например, можно увидеть и топонимическое окружение деревни Амосова Гора / Omosmägi.
 
При этом важно, что при реконструкции былой языковой ситуации стоит ориентироваться не на макрообъекты (именно на них обычно направлено максимальное внимание жителей или краеведов), а в первую очередь на микротопонимы – названия маленьких ручьев, полян, горок.
 
Это касается и фамилий. Важно обращать внимание не только на официальные фамилии, но и на фамилии неофициальные. Важно, что незафиксированные «в поле» «уличные» фамилии и прозвища вряд ли могут быть восстановлены по другим источникам.  

Что еще почитать по теме:

➡️ Незримость

Церковь села Козлово (карельское Kozlova) в Спировском районе Тверской области.

Фото из сети Интернет

ЛАСКА-ДОМОВОЙ

В продолжение темы, поднятой уважаемым Sevprostor'oм, хочу вспомнить о самом маленьком куньем – ласке.

В русских народных представлениях дворовой или домовой являлся людям в образе этого зверька. Ласка-домовой якобы мог досаждать лошадям или, наоборот, заплетать на их гривах косички, если относился к ним хорошо.

В действительности ласки селились в хлеву, чтобы охотиться на плодящихся там грызунов.

Представления о ласке-домовом дошли до южной Карелии.

Поэтому, если дух-хранитель (дома) на карельском ливвиковском (приладожском) известен как muanhardii, то у соседних карел-людиков (прионежских) muanhardii (буквально «дух-хранитель земли») – это зверёк ласка.

Иллюстрация:
Ласка. Из сети Интернет

ХРАНИТЕЛИ ЗЕМЛИ

Южнокарельское название домового – muanhardii (буквально «дух-хранитель земли») явно указывает на представление о природе этого духа как привязанного к конкретному земельному участку.

Это представление известно и вепсам (см.: И.Ю. Винокурова).

Если в русской традиции при переезде домового приглашали с собой в новый дом, то по старой вепсской традиции домовой и его жена – это изначально хозяева земли (maižand [мá úжанд] и maemag [мá эмаг]), то есть земельного участка, где стоит дом.

После строительства на этом месте дома они становятся «домовыми», а при переезде семьи остаются на месте.

Иллюстрация:
Кадр из мультфильма «Домовёнок Кузя»