«И откроется на Страшном Суде, что единственным смыслом жизни на земле была Любовь.»

Только в России горчица может одновременно быть приправой, актом агрессии и, подозреваю, средством для снятия лакокрасочных покрытий. Купил тюбик у мутного типа в продуктовом магазине. До этого меня как-то берегла судьба от настолько отчаянного поступка. Но Эйк сказал, что это вкусно. Лжец!

Эта штука не хочет, чтобы её ели. Она хочет тебя наказать. В Америке наша «горчица» — это жёлтая паста для хот-догов, которыми кормят детей на бейсболе. А это — химическая атака на носовые пазухи, идеологический инструмент допроса. Её аромат — это то, чем должен пахнуть сибирский вагон-завод, если его сжать в тюбик. Никакого fucking "дижона" с его буржуазной нежностью. Наша, американская, горчица шепчет: «Sugar, honey». Русская — хрипит тебе в лицо, что зима вечна, Бог умер, а надежда — это роскошь.

Я никогда умом не отличался, поэтому попробовал сразу чайной ложкой. Первая мысль: у меня инсульт. Вторая: где-то взорвался могильник советского ракетного топлива. Горечь поднимается к вискам, вытесняя все остальные мысли. Ощущение, что плавятся пломбы, слёзные протоки кричат о пощаде, а где-то вдалеке, сквозь адский жар, ты слышишь едва уловимый хор балалаек и мрачный смех Достоевского. Теперь я вижу звуки. Временная петля. Мой дед, которого я никогда не знал, стоит в очереди за колбасой. 1954 год.

Тюбик теперь лежит у меня на столе. Иногда смотрю на него и думаю, что где-то есть народ, который скромно считает это просто пикантной добавкой к холодцу. И мне от этого что-то нихера не легче...

Иван Лаврентьевич Горохов. «У самовара»

О, нет! Фурри!
Это я напишу нескоро. А ещё более нескоро появится перевод на русский. Выкладывать по главам я не люблю, потому что постоянно всё правлю, работая с историей.

Девочка заметно расслабилась. Антенны её поднялись, развернулись чуть вперёд, и она как будто принюхалась ими. Ко мне.

И тут случилось самое странное.

Она сделала ещё шаг, всмотрелась в моё лицо — и вдруг широко, искренне улыбнулась, так, что даже я, взрослый и видавший многое мужик, ощутил лёгкий ступор.

— Мне нравится, — произнесла Лея с такой решимостью, будто подписывала международный договор.

— Что... именно? — осторожно уточнил я. С Марсом шутки плохи, знаете ли.

Она подняла руку. Тонкую, трёхпалую, с длинными коготками и тем же мягким пушком на запястье. И без малейшего колебания ткнула пальчиком в пространство под моим носом.

— Это, — с благоговением сказала Лея. — Волосы!

Я воззрился на неё.

— Усы? — обиделись за меня все мои дипломы разом.

— Да! — Девочка оживилась, антенны её дрогнули в такт голосу. — Тёплые волоски. Очень уютно.

Я испытал ощущение, которое не был готов испытывать от незнакомых девочек в полутёмных коридорах марсианских колоний. Меня... похвалили. За усы. Не за оперативно наложенный шов, не за правильно подобранный курс антибиотиков в условиях дефицита. За усы.

Чудесный арт по моей книге «Радиус поражения». Вернее, чудесное начало чудесного арта. Очень рекомендую подписаться на художника. Который, в том числе, и пишет сам.

А-ля випка процесса
Кой че готово для покраса, хехе
Кто знает тот знает, а кто нет - скажу так: "Радиус поражения" Джека Шепарда