В нем отсутствовало то, что она отчаянно пыталась в нем разглядеть. И именно поэтому ему так нравилось наблюдать, как она каждый раз бросалась с обрыва с убеждением, что любой полет начинается с падения, и не замечала, что это Драко связал ей крылья.
Или отказывалась замечать.
Его влекло к этой безоговорочной вере в лучшее, которую он так презирал вначале.
Да и продолжал презирать.
В других.
Но не в ней.

— У меня депрессия, — легко пояснила она, словно говорила о чем-то, что было неотъемлемой частью ее жизни и не представляло особой важности. В магическом мире таких диагнозов не было, однако Гарри понимающе кивнул. — Чувствую какую-то экзистенциальную пустоту, как будто страдаю о чем-то, чего никогда не было. Знаете, как у Сартра? «Ничего нового. Существовал». Время сейчас такое. Нужно самому искать себе смысл, — мама Гермионы замолчала, потом часто заморгала, будто очнулась и осознала, что сказала больше, чем собиралась, и успокаивающе улыбнулась мужу: — Но таблетки и Венделл мне помогают.