"Линеец, убив горца, отрезал правое ухо или большой палец правой руки, на котором обычно носилось кольцо – золотое, серебряное, медное или железное, чтобы взводить тугие азиатские курки… Если же ему удавалось убить противника повлиятельнее, отрубал он и голову… на показ как трофей"

"В крепости Прочный Окоп висят головы. Все-таки мы просвещенные люди, а на частокол поглядишь, кажется, попали к людоедам…".

Следуя традициям восточнославянской мифологии в оценке природы как мифологической первоосновы в познании сущности окружающего человека мира, следует отметить, что характерными чертами гребенской мифологии являются также нерасчлененность природы и человека, неспособность абстрагироваться от конкретного, что особенно рельефно нашло свое воплощение в песенном фольклоре. Этнографические описания примет, суеверных обычаев гребенских казаков говорят прежде всего об архаичности их мифологических представлений. Г. Малявкин, отмечая первобытность старинных верований гребенцов, в своих очерках указывает: «казаки считали, что земля имеет форму блина, а на конце ее каменная стена»; или «земля покоится на ките, от телодвижений которого и происходят землетрясения» [15, 50]. Природа для казаков существовала в пространстве и времени, где человек считал себя находящимся в родственных связях с природными явлениями, почитая своих предков и преклоняясь перед силами природы.

На Дону известен обычай носить (нести) калину – это часть свадебного обряда: «нисуть калину посли свадьбы радитилям нивесты за иё деуствиннасть». И в народной культуре славян калина также наделялась символикой девственности; а ярко-красный цвет её ягод ассоциировался с кровью. У донских казаков в честь невинности невесты всем гостям свашки прикалывали ягоды калины. Такое же символически-буквальное толкование образа калины мы наблюдаем и в контексте обычая носить калину, заключающегося в показательном предъявлении для всеобщего сведения простыни или рубашки невесты со следами дефлорации, по цвету совпадающими с ярко-красным соком ягод калины; то есть здесь мы наблюдаем механизм буквально-символического истолкования образа калины. Обычай носить калину в подтверждение непорочности и чистоты невесты существовал и в ст. Раздорской, что подтверждается современным полевым материалом, записанным в беседах с её жителями: «была так: калина была, если она [невеста] деушка, а такой [недевственнице] калину ни вазьмуть».

Для казаков обычай носить калину был чрезвычайно значим, поскольку большое значение придавалось невинности, целомудрию, сохранению девичьей чести – «честности» вступающей в брак девушки, ведь в противном случае свадьба могла расстроиться и не состояться: «если aнa ни деука, значить свадьба ламаицца». Если же всё было в порядке, то на второй день свадьбы носили калину: «фтарой день свадьбы насили калину, паказывали прастыню», а затем прославляли невесту и её мать за должное воспитание. Таким образом, в ст. Раздорской (как в донской народной культуре и славянской традиции) основным символическим значением калины является невинность, девственность. Именно целомудрие, непорочность, честность и другие качества, основанные на правилах понятия чести, добропорядочности, незапятнанные чем-либо предосудительным и ничем не опороченные, особенно высоко ценились и одобрялись в общественных отношениях казачьего общества. Именно они прививались в казачьих семьях молодёжи, именно эти качества характеризуют самобытную культуру казачества, являясь её неотъемлемой частью.

В старину „все гости прикалывали к головному убору или к груди кисточки свежей калины“ (Терещ.). В Старочеркасской ст. (у старообрядцев), ныне по окончании стола, свахи подают бокалы, перевязанные алыми лентами и поют: А в лузе калина Весь луг наломила, А наша Груничка Весь род взвеселила. За вино платят деньги, которые идут в пользу свахе (Ребров). Поют еще следующее: У нас нынче любо да мило: Приехал с торга Данило, Привез молодой запаску , На её приятную ласку... или: То-то любо, то-то хорошенько, Зеленого лугу калина, Честного рода детина..."

<...> В третьем году по смерти Юстина царя и правления победительного Тиверия — вышел народ лживый славяне. И прошли они стремительно через всю Элладу, по пределам Фессалоники и Фракии всей. Они захватили много городов и крепостей: они опустошали, и жгли, и захватывали в плен, и стали властвовать на земле и живут на ней, властвуя, как на своей собственной, без страха, в продолжение четырех лет.

<...>

Пока Бог на их стороне, они, конечно же, и опустошают, и жгут, и грабят (все) вплоть до стены до внешней (Константинополя): и все царские табуны, многие тысячи, и все остальное.

И вот, даже и доныне, до 895 года, они располагаются и сидят в этих ромейских пределах. Без заботы и страха, захватывают пленных, убивают и жгут. И они обогатились и приобрели золото и серебро, табуны лошадей, и много оружия.

Накладку потолка хозяйка также начинает со святого угла. В этой части жилища внизу под глину закладывают небольшой деревянный крест, а на потолке – шерсть домашних животных, деньги – «чтобы все в хозяйстве, в доме водилось». Крест указывает на то, что именно здесь, в этой точке жилища, соприкасаются миры человеческий и верхний (Божий), что это самая сакральная часть дома, пространства, а следовательно, это и есть основа, опора, источник благости. Не случайно сами слова «святость», «святое» возводятся в индоевропейских языках к лексической основе со значением «возрастать», «цвести», «прочный», «надежный» и т. п. То есть святость, святое в различных своих проявлениях первоначально связаны с идеей вечного, жизненной силы, плодородия.

Иногда в качестве святынь, усиливающих сакральную силу центра казачьего городка, использовались культовые предметы, связанные с народами, заселявшими Дикое поле до прихода туда казаков и нередко воспринимавшихся ими в качестве предков, например, половецкие каменные бабы. М. Харузин писал, что в станице Мариинской на плацу были установлены три каменных бабы; к одной из них привязывали «на показ» казаков, уличённых в воровстве [Харузин, 1885: 360]. В Миусском округе каменных баб называли «мамаями» и считали хранителями древних кладов [Крылов, 1883].

Сохранялась эта традиция и в более позднее время. Так, волгоградский краевед и писатель Б. Лащилин свидетельствовал, что на колокольне Сретенской церкви станицы Михайловской до 1920‑х гг. хранились деревянные языческие идолы. По рассказам старожилов, они приплыли по Хопру вместе с полой водой: «Их часто прибивало к берегу. Казаки подбирали и несли к попам. А попы кропили болваны святой водой, молитвой отчитывали, чтобы они на станицу не кликали беды». По мнению писателя, «болваны» принадлежали жителям мордовского села Репное, обращённых в христианство [Лащилин, 1982: 3–5].

После того как пройдено это место, они достигают острова, называемого Св. Григорий. На этом острове они совершают свои жертвоприношения, так как там стоит громадный дуб: приносят в жертву живых петухов, укрепляют они и стрелы вокруг [дуба], а другие – кусочки хлеба, мясо и что имеет каждый, как велит их обычай. Бросают они и жребий о петухах: или зарезать их, или съесть, или отпустить их живыми. От этого острова росы не боятся пачинакита (печенегов), пока не окажутся в реке Селина.