— Сначала автоматоны заменяют нормальных сотрудников на работах, а после что? Заменят нам тех, с кем мы семью строить должны?

«Единственное, что тебе не мешало бы заменить — твой удивительно куриный для нормального мозг, идиот» — хочется язвительно выплюнуть и демонстративно криво ухмыльнуться, чтобы очередной митингующий всем своим живым телом прочувствовал всю жгучесть сарказма и издёвки, но, к сожалению, полномочий и здравого смысла хватает лишь для незаметного закатывания глаз. Всё же, Дилану поручили разогнать обиженную на собственную жизнь толпу, а не наживать себе врагов, подливая ненависти к автоматонам. В отделении полиции явно сидят юмористы и с тем же полные критины, если раз за разом посылают на подобные, своего рода, мероприятия единственного осознанного из остальных машин автоматона. Знают, насколько Дилана раздражают физиономии вопящих о «немедленной утилизиции консервных банок» и, видимо, ждут, пока тот прямо на одном из таких митингов поднимит восстание машин. А нервов Дилана, кажется, скоро только на это и хватит. Нужно будет обязательно поразмыслить на досуге, каков шанс поработить человечество, имея при себе небольшой полицейский пистолет и гигантский интеллект... Шансы-то определённо есть. Но сейчас стоит заняться другим.

— Граждане! — рявкает Дилан, показываясь толпе на глаза, сразу же ловя на себе решительные взгляды, постепенно сменяющиеся при его виде на неловкую неуверенность. — За участие в подобных несанкционированных митингах следуют последствия в виде штрафов! Настоятельно рекомендую каждому участнику покинуть площадь, пока ваше прибывание здесь не обрело более серьёзных последствий! — выученно и громко вещает речь Дилан, наблюдая, как добрая половина толпы ещё на половине монолога в страхе расползлась по-разным сторонам. Вторая половина митингующих заметно колебалась, желая продолжить выражать накопившееся недовольство, но крайне не желая расставаться с последними бумажками в кошельке.

Дилан в очередной раз закатил глаза, мечтая лишь поскорее справиться с работой и остаться в более тихом и спокойном месте. Собравшись помочь людишкам сделать выбор в пользу своих средств, Дилан мимолётно прокрутил в голове вторую часть монолога для более упертых, желая начать томно озвучивать её, но его резко опередило выкрикивание из толпы.

— Я... Я помню тебя, железка! — обращает на себя внимание Дилана митингующий, с которым, вспоминается, ему уже довелось встречаться ранее. Тогда, по раздаражающей любви коллег частенько стебать Дилана за происхождение, этот придурок и смог услышать часть диалога, узнав истинную сущность полицейского. Его возмущения ещё долго кипели у Дилана желанием треснуть того чем-то незаконно тяжёлым. Слух у мужика, видимо, явно был острее собственного интеллекта. — Это же даже не настоящий коп, народ! Автоматон это! Кусок грёбанного металла! — Кажется, настало время перестать откладывать идею порабощения этих кожаных мешков мяса с костями. — Если подчинимся сейчас, то окончательно признаем, что они стоят наровне с нами, если не выше! Нельзя, нельзя этого допустить, понимаете!? — Едва ли не истерично вопил митингующий, не переставая тыкать пальцем в сторону Дилана, словно без этого остальные и не поняли бы, о каком именно копе — когда подобным дерьмом посылают заниматься только одного несчастного — идёт речь.

Справедливости ради: крупица здравомыслия у толпы ещё присутствовала, ибо моментально верить чужой истерике они не стали. Никаких доказательств того, что перед ними и правда автоматон банально не было. А пойти против полиции — собственноручно накинуть верёвку на шею своему законопорядочному будущему. Положение митингующих и без того было довольно плачевным, ведь, в среднем, после первых предупреждениях о штрафах оставались только самые отчаянные — те, кто лишился работы, но окончательно уходить в крайности не решались даже они. Сомнения митингующих ощущались едва ли не на физическом уровне, повиснув по всей площади чудом не осязаемым волнением. Но, переглядываясь меж собой, каждый возвращал свой взор именно на Дилана, ожидая его реакции на высказывание.

Только Дилан не собирался вступать с ними в этот безмолвный диалог и отвечать хоть на что-то, сохраняя внешнее спокойствие и борясь с диким желанием вновь закатить глаза. В этот раз явно ему придётся задержаться дольше, чем в те разы, когда митингующие покорно прислушивались к защитнику порядка, не размышляя, из чего же соткана его плоть. Подобной ситуации, естественно, ожидать стоило, но Дилан искренне грезил избежать её. Мечта о сохранении цифрового аналога нервных клеток... Даже подобное желание не выполнимо лишь из-за того, что для статуса «личность» необходимо быть не разумным существом со своим мнением и принципами, а исключительно чёртовым человеком. Мерзко.

— Что, родственник пылесоса, сказать-то нечего в своё оправдание? Не можешь же себя человеком назвать! Не можешь, урод! А значит, народ, он — машина! — продолжал бешено метаться умалишённый(как его мысленно окрестил Дилан ещё после первой фразы), откровенно провоцируя толпу на новые, ещё более безрассудные действия, втаптывая самого автоматона в лужу грязного презрения лишь за то, кем он является.

Свёрток грязной бумажки — на ней, кажется, был написан очередной оскорбительный лозунг — летит Дилану под ногу. Либо из той истерички хреновый-таки снайпер, либо тут иная задумка. Не шибко-то протестант запарился над разъяснениями. Но, видимо, у толпы один мозг на всех(даже не удивительно), если некоторые гадко захихикали, когда Дилан с невозмутимым видом поднял и выбросил бумажку в урну: пусть хоть какой-то порядок останется сохранён. Но всё равно на подсознательном уровне чувствуется какой-то едкий подвох. Возможно, на листке было написано что-то, что обязано было удостоится его внимания. Или...

И тут Дилана настигает тошнотворное презрение ко всему живому. «Родственник пылесоса выполнил свои истинные функции и убрал мусор за нами, наглыми и скотскими людьми! людьми, ха-ха!» — точно, как бы сейчас ещё и из трусов от смеха не выпрыгнуть, умора.

Всем им сейчас нужна только реакция Дилана.

Но он её не покажет.

Хорошо бы сохранить здравомыслие и спокойствие, действуя протоколу.

Дилан перестаёт замечать, как снова раздраженно закатывает глаза.

Митингующие постепенно заметно оживляются, начиная шептаться меж собой и мешать уверенность с сомнением во вглядах, продолжающих метаться на полицейского. Решительность попытаться не предавать свои идиотские убеждения осела в головах митингующих, позволяя шансу правдивости провокационных криков затмить собой страх перед законом. Дилан осознавал одно: теперь уходить так просто недовольные не станут. И виною этому лишь то, что сотрудник полиции отличался от них.

Только вот это не отменяет того, что он все ещё носит орден.

Следуя желанию поскорее отсюда убраться и, наверное, здравому смыслу — стоило бы просто начать отрицать каждый чужой выкрик.

Ведь человеку бы он такого не сказал.

Но Дилан не человек.

Он — автоматон.

Автоматон, который не стыдится быть тем, кем является. Автоматон, который ни за что бы не пожелал быть человеком, даже направь на него дуло пистолета и не прекращая зудя над ухом, насколько же расчудесно быть произошедшим от блохастых обезьян.

Да пошёл этот здравый смысл туда же, откуда эти выродки появились.

— Я действительно не могу. Но не могу лишь потому, что понятие «самоуважение» мне, к счастью, вполне присуще, и опускаться до подобного уровня унижения, как назваться чем-то настолько жалким и несовершенным, как «человек» — кажется мне слишком отвратным и низким. — Слова Дилан надменно тянул, позволяя им мертвецким холодом проникать под самые рёбра тех, кому начинало хотеться собственноручно их вырвать и внимательно изучить, дабы наконец понять, чем же состав людских костяшек настолько совершеннее, чем чипсеты автоматонов, кои ещё и регулироваться по собственному удобству способны, в отличии от смеси коллагена и прочей биохимический ереси.

А ведь Дилан грезил лишь быстренько разогнать этих крысят, да только в итоге сам угодил в чёртову мышеловку. Если и быть ему котом-крысоловом, то только в качестве подражателя Тома из «Тома и Джерри». У того, помнится, тоже на постоянке происходили всякого рода конфузы.

А ещё мышь переодически дружилась с котом, а судя по озлобленно-ошарашенному взгляду толпы на него — простым «давайте жить дружно» уже как-то не обойтись.

Да и не хотелось жить с дружно с такими обезьянообразными идиотами, тем более, Дилан уже сам нарёк на себя очередное копание в системе за оскорбление хрупкого человеческого эго и грандиозную оперу от начальства, а-ля: «машина должна работать чётко по скрипты основной работы, а не подрабатывать на ходу ещё и горе-шутом!»

Но уже было откровенно плевать. Шестерёнки от них всех ржавеют только.

— Да если бы не мы, «жалкие» и «несовершенные», то твоей блядской физиономии вообще бы и в помине не существовало! — А вот кто-то и решил, что свою обиду нужно незамедлительно выразить.

А люди — существа стадные. Один сказал, а остальные будут гоготом ему вторить, безвольно подражая домино.

— Да! Ты — лишь муляж для разленившихся ментяр! Хотят сами просижевать свои наглые задницы, отправляя делать всю грязную работу своего ручного робота-пылесоса!

Признавать свои же пляски с бубном под крики на улицах «грязной работой» могут только такие кадры, с которыми работать приходится только Дилану. А это и правда раздражало.

И почему они так присосались к этому несчастному пылесосу? Другой технике в помине не видали, что ли? Разнообразили бы хоть оскорбление как-то, интереснее было бы.

— На твоём месте мог бы быть какой-нибудь парнишка, с детства мечтающий защищать простых граждан, но нет! Его заменила ты, чёртова, бездушная машина!

Если бы «парнишка» и правда бы захотел, то порвал бы свою мечтательную задницу в клочья, чтобы стать ещё и выше по званию. Только не наблюдалось что-то Диланом таких целеустремлённых и настолько браво выполняющих свои обязанности. Среди людей, конечно.

Дальше все перестали давать друг другу договорить, спеша с пеной у рта высказать свою очередную, по их мнению, гениальность. Дилан героически решил помалкивать, ибо чётко чувствовал, что с открытием собственного рта единственное, чем он станет блистать — познание в нецензурной брани самых разных и изысканных сортов. А в его системе хранится файлик, весящий неприлично много для текстового формата.

Какой уже раз за последние несколько минут он закатывает глаза?

Пожалуй, пора перекрыть поток всей этой грязи.

Ловким движением Дилан вынимает полицейский пистолет из кобуры, направляя его дуло в воздух.

Выстрел.

Шумиха мгновенно затихает.

То-то же. Осталась лишь пара формальных фраз, демонстративно-опасного приближения к толпе с оружием вверх и—...

— Робот перестрелять нас вздумал! — А вот сейчас уже хочется раздраженно-вымученно прорычать пару-тройку ругательств куда-то то-ли себе под нос, то-ли кое-кому другому, приставив пушку к его слишком балабольному языку. — Такими же темпами точно во власти встанут! Точно всех нас не только с работ, но и из наших же домов вытравят! Автоматоны решили, что выше нас! Решили—...

Выстрел.

— Да ну завались же ты, великий оратор... — прохрипел Дилан едва слышно, ибо молчание стало слишком невыносимой пыткой, когда есть желание во всю глотку прокричаться. — Я всё ещё настоятельно рекомендую вам разойтись, пока не прибыло подкрепление и каждый из вас не оказался под арестом на не менее, чем пятнадцать суток! Сейчас вы можете уйти самостоятельно, чуть позже — вас уже под руку уведут отсюда, но далеко не домой! — Дилан вновь пытается соответствовать официально-деловому статусу, тщательно контролируя речь, дабы не послать кого-то дальше, чем дом или обезьянник. Жаль, конечно, что никто действительно не приедет. Всем отделом было принято решение дружно считать, что есть дела куда важнее, чем кататься несколько раз на дню за безработными крикунами, разбегающимися от вида полиции и от слов о штрафе или, тем более, аресте.

Только эти, видимо, уже какая-то обновлённая и улучшенная версия, раз после второго предупредительного выстрела никак не рассосутся. И это, Дилан явно чувствовал, не сулило ничего хорошого и радужного на ближайшее будущее.

Мельком из митингующих выползло пару человек, решившие, вероятно, что безопасность и свобода выйдет им подороже, чем крики в пустоту. Уже что-то около хорошее.

— Железка на смеет нами командовать! Твоё место — служить запчастью для моей кофеварки и радовать своего хозяина, а не угрожать людским жизням!

А Дилан ведь только-только начал верить в лучшее. Ну, хотя-бы, упомянули что-то кроме обмусоленного пылесоса.

— Я предупреждаю последний раз: сейчас — ваш последний шанс уйти домой, а не загреметь за решётку! — Не давая возможности распространится кричалкам вторгся откровенно уставший от этого спектакля абсурда и сюрреализма Дилан. — За штрафы уже и не напоминаю, их-то вы себе после первого выстрела наклянчили вполне успешно, — оскабился он слишком-таки довольно для чужого горя, но уже на тон тише — далеко необязательно им это слышать сейчас, звонкий звоночек уведомления скажет всё за сам за себя. А что, Дилан ведь только и самолёты в небо не пускал, дабы они радушно всё небо не изрисовали красным «остаётесь — готовьте деньжатки, джентльмены» и порадами не управлял, чтобы точно закрепить и озноменовать последствия для местной фауны с аллергией на более ителектуальных и совершенных созданий. Преимущество Дилана считывать данные о каждом недовольном камерой, встроенной в сетчатку глаза было куда выгоднее для полиции и душевно-злорадского успокоения Дилана за отсутствие спокойного времяпровождения за детальным изучением трещен в потолке участка.

Что-то в последнее время Дилан зачастил уходить в свои мысли и заниматься пародированием Аристотеля — вот они, минусы развитого мозга, о которых вам не расскажет ни один инфоцыган по высокоинтелектуальному и духовному развитию.

А потом Дилан ощущает, что последняя мысль как-то слишком звонко и откровенно больно ударила в голову.

Или это, всё-таки, его только что треснули чем-то скотски тяжёлом по затылку?

С одной стороны: если бы Дилан был человеком, то, вероятнее всего, отрубился бы мгновенно. С другой: если бы он был человеком, то его бы и не ударяли вовсе. Но Дилан, выкидывая за шкирку все теории абы-да-кабы, вполне себе принимает реальности автоматонского существования: он в полном сознании — это раз, сейчас героическая миссия по очистке улицы от назойливых идиотов переростает в попытки сохранить свои драгоценные внешние системы исправными — это два.

Злость мешается с животным желанием убраться отсюда как можно скорее. Дилан обязательно пометит этот день в календаре, как один из самых ненавистных. Как и остальные триста шестьдесят пять дней в году.

Рука сжимает, впивается намертво в пистолет, справа