Ты не можешь услышать, сколько бы не пыталась
Уши настроить на правильную волну.
Ты, неудачливая, осталась
Одна и в плену.

С неба капает воск и размазывается под ногами
У каждого, кто с ним хотя бы знаком.
Люди, полного воска зубами
Едят картон.

Не отводишь глаз от невидимого небосвода,
Будто там есть так нужный тебе ответ.
Будто там есть наша свобода.
Но ее — нет.

Воска падает тень, булькая словно от счастья,
Так готовая все на пути своем съесть.
Громким криком хватаю запястья...
Глухая весть.

Я спасаю на вечности венчанную глухую душу
От небесных ожогов на памяти и глазах.
И когда-нибудь я принесу на сушу
Твой прах.

Сколько можно — столько болит лицо.
Дни сливаются в месяцы, те — в кольцо
Из отлаженной жизнью ужасной рутины.
Ты не можешь быть ветром, так будь плотиной.

Плитка красива, но горько тает на языке.
Ты не рыба, но воздух ловишь ртом на песке
И свободой и взглядом ты хочешь в море.
И ногами и сердцем ты ищешь горе.

Сколько можно столько болеть лицу?
Ноги в холоде, так не под стать творцу,
Под ногтями вязкая грязь и сладость.
Господи, милый, даруй мне слабость.

Соня течет из кружки на блюдце.
Солнце с Луной над Соней смеются.
Соня хватает чайную ложку,
Трясет ей в их сторону понарошку.

Соня зевает сладко и трет глаза.
Ее манят маковые голоса.
Соня ворочается в чайной чашке,
Сонливо и холодно этой бедняжке.

Соня падает под обеденный стол,
С ней, не краснея, флиртует пол.
Соня укладывается на полу
И готовится к новому сладкому сну.

Птица с отломанным жизнью крылом,
Скачет по крышам ветрам напролом.
И по ночам, в желтизне фонаря,
Ищет себя.

Птица перья скрывает чужой грубой кожей,
На себя становясь совсем не похожей.
Прыгает с крыши на крышу снова и снова.
У птицы без крыльев нет ни гнезда и ни дома.

Забудется ветер в ногах и облако под крылом.
Птицу чарующим пением к себе манит дом.
В черные ночи, когда нет и искры фонаря,
Птица посмотрит во тьму и найдет себя.

Сентиментальность это что-то стоящее между ностальгией и жалостью. Обычное человеческое, но одновременно молчаливо (или шепотом, отведенное в сторону от остальных) порицаемое просто за факт существования.
Это, наверное, глупо. Это, скорее всего, нелепо. Так, мне кажется, не должно происходить, но сейчас не об этом.

Сентиментальность порождает ритуалы. Маленькие, личные. Или даже семейные. Что не делает их менее личными, на самом деле. Ритуалы порождают сентиментальность.
Бабушка всегда пила со мной чай.
Много кто пил со мной чай, но бабушка всегда делала это по особенному. Она доставала жестянную банку с рассыпчатым черным чаем, заваривала чаинки в кипятке, пока я доставала из буфета прозрачные чашки и блюдца, и открывала холодильник.
На стол ставились разные конфеты в большой пластмассовой посудине, банка из под огурцов, в которой поблескивая боками лежало вишневое варенье, розеточки из буфета и пастила. Пастилу бабушка всегда предлагала мне, но я знала что пастила на столе была для бабушки. Она любила ее так, как теперь, годы чаепитий спустя, люблю ее я — клюквенную и уже подсохшую, мокрую только внутри и остающуюся на пальцах не липким слоем, а фантомной сахарной пудрой. В детстве я не понимала как можно есть к чаю что-то кроме вишневого варенья.
Возможно, именно из-за него ни одно чаепитие не ощущается как те чаепития с бабушкой. Возможно, для правильного чаепития нужна именно такая банка из-под чего-то, на которую приклеили малярный скотч и написали "вишня". И именно такие розеточки, розовые, из стекла, с бортиками, похожими на бумажки из под печенья в жестянной банке. И, конечно, именно такое домашнее вишневое варенье, с косточками, мякоть с которых приходилось сгрызать. Это была самая вкусная часть всего варенья.
Бабушка пила со мной чай по вечерам, когда я оставалось у нее на ночь и мне не надо было никуда спешить, когда я сидела спиной к окну, в пижаме, пила горячий черный чай и разговаривала с бабушкой обо всем на свете. Мы пили чай когда я забегала к ней после школы, бросала портфель на банкетку и, начиная разговор уже с порога, бежала мыть руки. Бабушка кормила меня супом, котлетами и всем-всем-всем, но я всегда ждала момента когда она поставит кипеть чайник и сядет напротив.
Дома у меня не было телевидения, а если и было, никто особо его и не смотрел, кроме дедушки, который включал новости. Но на кухне у бабушки всегда был телевизор, на котором приглушенно играла Культура пока за окном темнело и горячая чашка в руках покрывала мои очки паром.

Между чаем или кофе я всегда выбираю чай, но чаще всего недоуменно смотрю на кружку чая в руках. Потому что, возможно, во мне играет именно сентиментальность. И чай для меня пахнет не чабрецом, а кухней бабушки, где в окно можно было смотреть как закатное солнце отражается от окон дома напротив.

Еще немного, подумалось Аластор, и он выиграет чисто на коллективном нежелании с ним играть. Рей держал кости, казалось, так долго, что они уже были теплыми. Если бы она не знала, что первым жулить он не станет, давно бы кинула в него чем-нибудь.

Это был второй кон. Он уже всех достал.

Рей тряс костями в ладони и очень сосредоточенно сжимал веки. Меркурий закрыла лицо руками и издала протяжный и жалостливый вой. Кей подняла взгляд от телефона, посмотрела на Рея, на его уже белые от хватки руки и снова уткнулась в экран.

— Да ты заебешь!
Аластор пнула коленом стол, от чего сама же стиснула зубы, но выдернула Рея из темных дебрей его собственной головы. Рей дернулся, проморгался и разжал ладони. На прочный стол из красного дерева приземлилась шестерка. Двойка на первой кости и четверка на второй. Самый средне лоховской вариант. Они играли на меньшее.

Меркурий захихикала и смела кости со стола, бодро потрясывая ими. Кей выдернулась из телефона и надела свои зеленые кошмары модного дома обратно на глаза. Затем постучала когтем по подлокотнику стула в немом вопросе. Ал махнула рукой.
— Шестерка.

Меркурий бросила кости на стол. Два-один. Вот же.. ведьма. Почему они вообще играют с человеком, которому по долгу существования везет?

Все это время не подававший знаков жизни, Ворон спокойно взял кости и сразу кинул их. Три-пять. Ворон пожал плечами и откинулся на стуле, снова принимая положение изваяния.

Кей прокатила кости к себе и принялась трясти.

"У тебя рубашка синяя", — перебивает его девчонка на полуслове. Желтый пару раз открывает рот, как рыба, но не находит даже что на это ответить. Во-первых, он тут пытается донести мысль. Во-вторых, чего??? Ну, да, темно-синяя, и?

Алла наклоняет голову и добавляет: "Но ты же Желтый™. Почему она не желтая™?" Желтый прикрывает глаза на парочку сладких мгновений, полных тишины и спокойствия, и при их открытии пытается не начать искать взглядом ближайшую крепкую вертикальную поверхность дабы смачно приложиться о нее головой.

"Потому что у меня есть вкус, — в конце концов прерывает он затянувшуюся паузу, — Почему это важно?" Девчонка начинает листать свой блокнот и мямлить что-то про колор кодинг. Желтый краем глаза замечает чему-то там утвердительно кивающего Умника. О, ну блять конечно. Давайте прерывать его, Жёлтого, чисто ради бесполезных теоретических выкладок. Это же такая необходимость!

Про что он вообще говорил.. Он поворачивается чисто по наитию и ощущению чужого взгляда. Дирли щурится. Ей-то что надо?

"Казалось бы, — протягивает она, — при чем тут-?"

Какой хороший рядом с ними дуб, думает Желтый. Такой крепкий и надежный. Должен выдержать.

есть какая-то тихая важность в рутине, которая не приходит в жизнь запланированно. не та, которая про чистку зубов или зарядку по утрам, не та, которая про дорогу на работу или проверку ключей при выходе из дома.

например, та которая происходит в выходные. знакомые места, в которые приятно сходить просто потому что они знакомые. пути, по которым ты идешь, потому что точно знаешь где ты и куда ты придешь. рутина, которую можно и не выбрать.

но ее полное и невозможное отсутствие бьет по мне как ложкой по пустой надетой на голову кастрюле.

я так долго ждала того, как поеду на дачу, как буду ничего не делать, гулять по поселку, есть еду, ездить на рынок, читать целыми днями и так далее и тому подобное. и это классно! я на даче, с семьей. роскошь, которую я не могу себе позволить просто так. и все же.

я лежу и какое-то время планирую завтра пойти гулять по городу или убраться или... чтобы вспомнить что моя квартира в семи часах езды отсюда, я не могу выбраться в любимое кафе, не могу забраться под свое тяжелое одеяло, не могу открыть все окна нараспашку, не могу поехать смотреть на море...

и это не равноценно тому что есть у меня в данную минуту, но я не могу не уделить мгновение на грустную тоску в тишине, ощущая неслышимый звон построенной за время привычки

P.S.: и о господи как я скучаю по своей посуде, по своим маленьким тарелочкам из которых я ем все на свете. без них на самом деле очень трудно

дима не самый смелый,
чуть что — и сразу в куст,
в чьей-то руке умелой
слышится ветки хруст.

дима не очень смелый.
но и не самый трус —
хромает бодрой калекой
в толпу радости муз

и поднимает, бедный,
заклееную тетрадь.
дима не самый смелый,
ему не чинить, а ломать,

разве что в своей лени
он поодиночке — рать.
не боится чужой он тени,
но в ней его только и знать.

дима не самый-самый.
и все же, с порванного листа
из ночных кошмаров упрямо
видит чужие глаза

и по утру продолжает
пытаться идти до конца.
с димой такое бывает —
совести голоса.

дима — самый упрямый.
камень точит вода.
не зная людской этой драмы,
падает с неба звезда.