"То, что лежит на траве должно остаться в земле!

За яркой короной
на черном, проклятом троне
сидит и король, и труп.
Тулуп его красным мехом
покрыт и раскатистым эхом
расходится глас.

Приказ — не мольба и не обращенье!
Наказ — не вода и не предложенье!
За лестью, на молчаливое горе,
напуганный люд, рожденный в неволе,
скрывает животный страх.

Вставай!
Поднимай
горящие правдой глаза!
Ведь с нами и жизнь, и свет, и небеса!
Сразимся с уродом клыкастым на честном бою!"

Король, поправляя свою корону,
Сидит на холодном и неудобном троне.
И нос щекотал бы ему дорогой тулуп,
Если б король давным давно не был бы труп.

Слева церковница и жена давится смехом
И в тишине тронной залы он отражается эхом
От каменных темных стен замка на раз.
У бедного горе-поэта трясется глаз.

У горстки и бравых, и смелых, и светлых
Не набирается действий ответных.
Понурившись, проморгавшись и стиснув зубы,
Светочи уходят из замка, в своих словах глупы и грубы.

Слезами свое запивая привычное горе,
Они всех страшат своею непобедимою волей.

the bouquet is bigger than any bouquet should be, frankly. not that she was complaining! she would never! it's just... well... a bit awkward. her fingers curl at the heavy feeling in her throat.
it's a nice bouquet too. pretty, vibrant colors, several ribbons, nasty to untrained eyes tissue paper. everything in this shouts "ibuki mioda".
especially ibuki mioda herself, behind the flowers, drowned in her gift to mikan and unstoppable in her desire to show off to her girlfriend.
she succeeds in that. as usual.
mikan isn't really sure what she should do with the gift, but the gesture is sugary sweet. but she doesn't own a vase big enough. and if she would find one, the wrapping and ribbons and such should be off anyways. and it's such a pity, mikan could never do it! but the flowers should get water so they would stay pretty and cherished! but oh, what of she doesn't find any vases at all?!
ibuki, dumfounded, lowers the bouquet and looks at crying mikan. next stop: minor crisis. ibuki got this. ibuki has no idea as to what is actually happening, but that never stopped her before and it won't be stopping her now.

their first anniversary date does not go as planned. mikan cries over the flowers. ibuki only makes it worse by suggesting tossing it somewhere and letting it wither away. mikan, all red faced, in tears and snot, snatches her gift and does not let ibuki take it away, even if only so she could help mikan hold it.
instead of a planned day on the different island parts, they sit at the place that years ago was a gorgeous maintained park and hold flowers together.
and in the end?
ibuki finds the vase. mikan wraps the paper around it. they put ribbons in their hair.
and are, essentially, happy.

Ты не можешь услышать, сколько бы не пыталась
Уши настроить на правильную волну.
Ты, неудачливая, осталась
Одна и в плену.

С неба капает воск и размазывается под ногами
У каждого, кто с ним хотя бы знаком.
Люди, полного воска зубами
Едят картон.

Не отводишь глаз от невидимого небосвода,
Будто там есть так нужный тебе ответ.
Будто там есть наша свобода.
Но ее — нет.

Воска падает тень, булькая словно от счастья,
Так готовая все на пути своем съесть.
Громким криком хватаю запястья...
Глухая весть.

Я спасаю на вечности венчанную глухую душу
От небесных ожогов на памяти и глазах.
И когда-нибудь я принесу на сушу
Твой прах.

Сколько можно — столько болит лицо.
Дни сливаются в месяцы, те — в кольцо
Из отлаженной жизнью ужасной рутины.
Ты не можешь быть ветром, так будь плотиной.

Плитка красива, но горько тает на языке.
Ты не рыба, но воздух ловишь ртом на песке
И свободой и взглядом ты хочешь в море.
И ногами и сердцем ты ищешь горе.

Сколько можно столько болеть лицу?
Ноги в холоде, так не под стать творцу,
Под ногтями вязкая грязь и сладость.
Господи, милый, даруй мне слабость.

Соня течет из кружки на блюдце.
Солнце с Луной над Соней смеются.
Соня хватает чайную ложку,
Трясет ей в их сторону понарошку.

Соня зевает сладко и трет глаза.
Ее манят маковые голоса.
Соня ворочается в чайной чашке,
Сонливо и холодно этой бедняжке.

Соня падает под обеденный стол,
С ней, не краснея, флиртует пол.
Соня укладывается на полу
И готовится к новому сладкому сну.

Птица с отломанным жизнью крылом,
Скачет по крышам ветрам напролом.
И по ночам, в желтизне фонаря,
Ищет себя.

Птица перья скрывает чужой грубой кожей,
На себя становясь совсем не похожей.
Прыгает с крыши на крышу снова и снова.
У птицы без крыльев нет ни гнезда и ни дома.

Забудется ветер в ногах и облако под крылом.
Птицу чарующим пением к себе манит дом.
В черные ночи, когда нет и искры фонаря,
Птица посмотрит во тьму и найдет себя.

Сентиментальность это что-то стоящее между ностальгией и жалостью. Обычное человеческое, но одновременно молчаливо (или шепотом, отведенное в сторону от остальных) порицаемое просто за факт существования.
Это, наверное, глупо. Это, скорее всего, нелепо. Так, мне кажется, не должно происходить, но сейчас не об этом.

Сентиментальность порождает ритуалы. Маленькие, личные. Или даже семейные. Что не делает их менее личными, на самом деле. Ритуалы порождают сентиментальность.
Бабушка всегда пила со мной чай.
Много кто пил со мной чай, но бабушка всегда делала это по особенному. Она доставала жестянную банку с рассыпчатым черным чаем, заваривала чаинки в кипятке, пока я доставала из буфета прозрачные чашки и блюдца, и открывала холодильник.
На стол ставились разные конфеты в большой пластмассовой посудине, банка из под огурцов, в которой поблескивая боками лежало вишневое варенье, розеточки из буфета и пастила. Пастилу бабушка всегда предлагала мне, но я знала что пастила на столе была для бабушки. Она любила ее так, как теперь, годы чаепитий спустя, люблю ее я — клюквенную и уже подсохшую, мокрую только внутри и остающуюся на пальцах не липким слоем, а фантомной сахарной пудрой. В детстве я не понимала как можно есть к чаю что-то кроме вишневого варенья.
Возможно, именно из-за него ни одно чаепитие не ощущается как те чаепития с бабушкой. Возможно, для правильного чаепития нужна именно такая банка из-под чего-то, на которую приклеили малярный скотч и написали "вишня". И именно такие розеточки, розовые, из стекла, с бортиками, похожими на бумажки из под печенья в жестянной банке. И, конечно, именно такое домашнее вишневое варенье, с косточками, мякоть с которых приходилось сгрызать. Это была самая вкусная часть всего варенья.
Бабушка пила со мной чай по вечерам, когда я оставалось у нее на ночь и мне не надо было никуда спешить, когда я сидела спиной к окну, в пижаме, пила горячий черный чай и разговаривала с бабушкой обо всем на свете. Мы пили чай когда я забегала к ней после школы, бросала портфель на банкетку и, начиная разговор уже с порога, бежала мыть руки. Бабушка кормила меня супом, котлетами и всем-всем-всем, но я всегда ждала момента когда она поставит кипеть чайник и сядет напротив.
Дома у меня не было телевидения, а если и было, никто особо его и не смотрел, кроме дедушки, который включал новости. Но на кухне у бабушки всегда был телевизор, на котором приглушенно играла Культура пока за окном темнело и горячая чашка в руках покрывала мои очки паром.

Между чаем или кофе я всегда выбираю чай, но чаще всего недоуменно смотрю на кружку чая в руках. Потому что, возможно, во мне играет именно сентиментальность. И чай для меня пахнет не чабрецом, а кухней бабушки, где в окно можно было смотреть как закатное солнце отражается от окон дома напротив.

Еще немного, подумалось Аластор, и он выиграет чисто на коллективном нежелании с ним играть. Рей держал кости, казалось, так долго, что они уже были теплыми. Если бы она не знала, что первым жулить он не станет, давно бы кинула в него чем-нибудь.

Это был второй кон. Он уже всех достал.

Рей тряс костями в ладони и очень сосредоточенно сжимал веки. Меркурий закрыла лицо руками и издала протяжный и жалостливый вой. Кей подняла взгляд от телефона, посмотрела на Рея, на его уже белые от хватки руки и снова уткнулась в экран.

— Да ты заебешь!
Аластор пнула коленом стол, от чего сама же стиснула зубы, но выдернула Рея из темных дебрей его собственной головы. Рей дернулся, проморгался и разжал ладони. На прочный стол из красного дерева приземлилась шестерка. Двойка на первой кости и четверка на второй. Самый средне лоховской вариант. Они играли на меньшее.

Меркурий захихикала и смела кости со стола, бодро потрясывая ими. Кей выдернулась из телефона и надела свои зеленые кошмары модного дома обратно на глаза. Затем постучала когтем по подлокотнику стула в немом вопросе. Ал махнула рукой.
— Шестерка.

Меркурий бросила кости на стол. Два-один. Вот же.. ведьма. Почему они вообще играют с человеком, которому по долгу существования везет?

Все это время не подававший знаков жизни, Ворон спокойно взял кости и сразу кинул их. Три-пять. Ворон пожал плечами и откинулся на стуле, снова принимая положение изваяния.

Кей прокатила кости к себе и принялась трясти.

"У тебя рубашка синяя", — перебивает его девчонка на полуслове. Желтый пару раз открывает рот, как рыба, но не находит даже что на это ответить. Во-первых, он тут пытается донести мысль. Во-вторых, чего??? Ну, да, темно-синяя, и?

Алла наклоняет голову и добавляет: "Но ты же Желтый™. Почему она не желтая™?" Желтый прикрывает глаза на парочку сладких мгновений, полных тишины и спокойствия, и при их открытии пытается не начать искать взглядом ближайшую крепкую вертикальную поверхность дабы смачно приложиться о нее головой.

"Потому что у меня есть вкус, — в конце концов прерывает он затянувшуюся паузу, — Почему это важно?" Девчонка начинает листать свой блокнот и мямлить что-то про колор кодинг. Желтый краем глаза замечает чему-то там утвердительно кивающего Умника. О, ну блять конечно. Давайте прерывать его, Жёлтого, чисто ради бесполезных теоретических выкладок. Это же такая необходимость!

Про что он вообще говорил.. Он поворачивается чисто по наитию и ощущению чужого взгляда. Дирли щурится. Ей-то что надо?

"Казалось бы, — протягивает она, — при чем тут-?"

Какой хороший рядом с ними дуб, думает Желтый. Такой крепкий и надежный. Должен выдержать.