Мало ли что от меня осталось, зеркала в этих краях не достать.
Мной движет не месть, мной движет ярость в попытке сорвать проклятья печать.
Скажи мне, любимый, сколько мне надо еще загубить чтобы ты пришел?
Спустя года не сняла наряда – на месте фата и платья подол.

Я ради тебя и в огонь, и в воду, ты только приди, посмотри на меня!
Целиком себя, всё тебе в угоду, буду ломать день ото дня,
Чтобы остался предам свободу. Чтобы оставил сломаю ноги.
Чтобы остаться молюсь небосводу и демонам кровью кажу дороги.

Мой генерал, почему покинул? Почему развернулся, забыл и ушел?
Я же старалась, всё чин по чину. Мне не нужны ни монеты, ни шёлк,
Ни слуги приставленные, как к прокаженной, ни крыша над бедною головой.
Буйная лошадь стала покорной. Сколько не бьюсь — не пришел дорогой.

Мало чего от меня осталось. Синие щеки и ярость в глазах.
Даже не взглянешь? Что это? Жалость? Гнев за немилость? Отчаяние? Страх?
Я своей высохшей черной рукой алые отодвигаю завесы.
Лучше за здравие, чем за упокой. Даже в посмертии я — невеста.

Не поймите неправильно, если бы Саймон мог помочь тут как-то кроме совета и нашептывания в метафорическое ухо совести Брайта, он бы уже (выкинул Джека из окна), но он был не в том положении. Он мог лишь наблюдать и надеяться, что это не приведет к очередному концу света.

Разносится гулом необъятный мир вне человеческой головы. Сколько нужно людей, чтобы снять въевшиеся оковы судьбы? Сколько нужно вымарывать с кожи все неприглядные едкие пятна, чтобы свернуть с выложенной кровью историй тропы?

Любое лекарство в ненужной дозе становится хуже яда. Видишь? Но твое злое молчание хуже любого чужого взгляда. За всю жизнь тухлой гнили и горькой боли испит стакан. Сколько стою опять-заново, столько не хочется снова падать.

То, что делает нас человеком, нас же и тянет силками в капкан. Я сделаю так, что не будет ни холода, ни отчаянья и ни ран. Я сотру с себя все людское, но только ты... Перед глазами маячит дикий, родной, но не познанный все же нами аркан.

Что в этой жизни жизнью, что в нашей жизни былью, что останется стерто, не положенным на чистый лист? Посыпать голову пеплом, старые книги пылью. Кто в этом кошмаре останется чист?

Кто в этой грязи найдет воду напиться? В тенях сомнений и страха не видны лица, милая девочка с синими волосами, запомни — платят за голову головами. Крысы сбегают из трюма, в небо взымает из леса птица. Верный признак, что надо прятаться или бежать.

Может, и можно повернуть время немного вспять, только те, что мертвы так и лежат в земле. Если не можешь вспыхнуть новой вспышкой в кромешной мгле, то лучше на век замолкни.

Святые в этой истории не умеют ходить по воде, они втыкают в случайные куклы свои иголки.

Вечность увидев в сиянии, стань беспечной. Докоснувшись до силы, до крови и славы останься, назло зрителям, человечной. Склей разбитую чашку золотой сверкающей пылью. Останься на бумаге не историей, словом вечной. Гнилью выложи, что не ждешь прощения, но как тебе жаль.

И накинь последнюю, сотканную руками из тени домашнего города шаль. Пусть пеплом развеется по слезам народа, пусть зарево нового небосвода развеет хоть чью-то сжимающую печаль.

Знаешь, девочка, вниз тебя ждет дорога, только, в шепоте застланных солью глаз ты останешься не проклятием, ты, в своей яркости цвета глаз станешь для нового века — свобода.

Холодные пальцы встречают острые зубы и, знаешь, тебе ведь ни капли не жаль.

В леса дурманящей глубине есть озерная темная гладь. Тянешься пальцами — до воды не достать. Хочется пить и ты начинаешь думать.

В стоге сена колючем не видно ржавой иглы. Поджигаешь сарай, пламя прыгает выше твоей головы. Игла, найденная случайно, впивается в палец.

Прыгают солнца зайчики по траве и птицы крылья ласкает ветер. За их защиту ты, дорогая, в ответе. Лучшая тактика — нападать.

Плотоядная жадная грязь под ногами смеется и стынет. Нет ни воды, ни огня, ни ветра в этой пустыне. Только оставшиеся следы.

Жизнь не пыталась, но ты научилась и зубы точить, и ломать чужаков когтями. Ровно держаться в свете и ночью ходить тенями.

Стоило ли того?

яркий свет, разрушительный, режущий по слепым к миру глазам бьет от слов. и в груди у меня дыра. я, может, и сам себе не найду оков, но в том, что я словно связан, на цепи прикован.. в этом только твоя вина. тебя то ли прощать за это, то ли казнить. не могу выбирать.

помиловать не надо винить.

то ли слепнуть от солнца, то ли глаза закрывать — по итогу я все равно смотрю. и качаюсь. либо от болезненной мне жары, либо от холода перемен. мне до звезд теперь — протянутая ладонь. мне морская волна теперь до колен. обжигаю пальцы как об огонь и не морщусь даже, ведь мне не жаль.

ты не хрупкий. не китайский фарфор, не керамика с ценником в небеса. ты как сталь, но тогда почему не могу отвести от тебя глаза? почему желанье прижать к груди и, любуясь сиянием, не отпускать, пересилило знание, что тобой никогда не может владеть один? почему мне с тобой так приятно молчать?

и вот так, щурясь от света чужой души, я на секунду увидел всего себя. странная вещь, и не говори. я, врать не буду, наговорю тебя всякой херни. только... будто живу больше не зря.

истина на дне колодца.
я без притворства
ни дня.

знание через меня
проходит иглой и нитью.
выпью
в последний раз
за упокой,

и спиной
падаю на кровать.

если искать,
можно найти где-то
столько ответов.

неужели ты их поймешь?
правду сказал я тебе или ...?

рыжее и пушистое глядит на меня агатами.
каскадами многолапое рыжее ложится шерстью на лапы и
раскатами грома расходятся грозные вопли.
когти царапают пустое блюдо и рыжее требует плоти.

say a thing and be heard
only if you paint it a thousand times
on the sky, on a flock of birds
flying by, pronounce it with chimes,
with wails, with anger and cook it like lies.

say a thing and look into the endless abyss,
where it echoes and, mockingly, lures you in.
nothing human nor even humane in eternal bliss
of a Nothing. And yet... you feel your kin
in the echoing voice of your own desperate scream.

say a thing, if you still have the strength
to tell anything to un-listening ears.
say a thing, if you haven't already wear off your legs
and worn down your updated gears.
are these... tears?

say a thing and keep saying it till your voice is rough and hoarse.
wait for someone to stop and to listen.
and, i suppose,
you will see in their eyes a thing. it will glisten
and shimmer. and, if you look close
you'll hear an echo, repeated in foreign voice
and you'll see something that will make you laugh.

you'll see a mirror of your own beating and bleeding heart.

я боюсь пауков.
может быть, стоит бояться акул или даже коров,
потому что от них ежегодно больше народу дохнет,
но смысл в башке, если честно, глохнет
когда я вспоминаю про пауков.

пауки в наших краях мне максимум по ноготь большого пальца,
но я и от самого мелкого драпаю лучше зайца,
кидаюсь в него тапком, промахиваюсь, кидаю снова,
думаю как бы мне поджечь квартиру, не теряя при этом дома.
но впринципе даже к этому я готов,
потому что я до усрачки боюсь пауков.

я, наконец, побеждаю тварь ужасную тряпкой.
сажусь на кровать весь уставший, замученный, вялый,
пот с меня льет ручьем. мне не хватает слов
чтобы сказать как же я блять боюсь пауков.

автобус делает знакомый поворот.
я по инерции, не думая об этом,
встаю и выхожу у кованных ворот.
иду по рельсам следом.

я поднимаю взгляд у перехода
и, опоздав, приходит осознание,
что я, запутавшись, походу,
родных домов увидев очертания,
приехала туда, где раньше был мой дом.

и, почему-то, за родным окном,
я нахожу молчание.

Перчатки надевая на ладони, притрагиваешься до пламени костра и, странно так, не ожидаешь боли даже тогда, когда рука в перчатке плавится насквозь.

И, зажмурившись, чтоб точно все сбылось, ты задуваешь свечи.

Мое отражение мне говорит
не бежать вперед.
Я смеюсь, а он, надувшись, молчит,
я убегаю и он зовет.

Бегу от грозы и не слышу зов
отражения за спиной.
Я не помню сколько бегу я часов,
а его уже нет за мной.

Я не знаю когда отраженья лицо
превратилось в простое стекло.
Так забавно, в конце то концов,
он — не я. Я — не он.
Я — из дома, он — в дом.

И лицо, так похожее на мое, на меня глядит.
У него давно уже все свое,
это он впереди бежит.

Я хватаю рукой мнимый след
и бегу. Может, мне повезет
и, выбегая на свет,
я увижу,
что он остановился
и ждет.

he sits on the floor, spine against bed, and keeps staring at nothing. blank paper of his messy notebook looks at him back.

outside lurks into the booked room with fast food smell and (probably drunk) laughter. it's a festival in this side of a country, a celebration of love and youth. and... jiraya sits on the floor, alone, pencil in hand.

writing romance for a well-known romance author should not be that hard. especially when everyone and everything around is drowning in affection and, well, romance.

suddenly it simply is.

he feels tiredness on the back of his eyelids, weight in his hips and age in the ways his memory keeps showing him so many faces that it's ridiculously hard to understand what exactly he is thinking of.

he sighs and starts writing.

kyrie is tired.

she knows well not to guilt herself for that, as tiredness is simply a part of life. but that knowledge doesn't help when she has no home, no distinct future, no brother at her side and those neighbors she spoke to so often are collectively trying to talk her out of being with the only man she finds stable ground with.

it would be fine if she could cover her ears and find herself in warm strong hug, forgetting about everything (even if only for a couple of minutes) but nero is often away these days.

they live in some apartment that stayed intact by nothing less than a miracle after all demon-invasion situation. and its okay, really. kyrie does her best to find comfort in new place and multiply it by ten, but she is tired.

yesterday she was invited to come to a new church of sparda. the old building was obviously off limits for regular people, but that didn't stop believers from creating annual gatherings and singing prayers. the thought should be warming and inspiring. kyrie can't find it in herself to participate.

nero tries to quietly slip into the bedroom at night. the important word here is "tries". he does not succeed in his goal. he smells like blood, gore, sweat and mud. kyrie rises in bed, looking at his dark silhouette in front of corridor lighting and hears how her boyfriend sighs in relief.

she goes back to her pillow and hears running water in the pipes. she is still tired, but nero is warm, his hair's damp, his heart's still beating, his lips touch every inch of her face and, smiling in a haze, she brings her arms round him.

she is tired but she knows it will go away eventually. praise sparda.

trish doesn't know if she should laugh or cry.

the boy looks like a carbon copy. if not for her confidence in dantes lack of acting skills, she would accuse him of messing with her intel gathering. lady is missing so much by refusing to participate in this clown trip.

trish kinda likes the boy. he's clumsy a bit, loud, rude and determined. she can't wait to see dantes face when they meet. but again, would the man even notice anything? maybe he stinks too much of pizza and blood to smell something under his nose.

honestly, how does that even happen? has the boys mother simply decided to never seek dante? hm, that was an assumption she ever knew who the childs father was. maybe she never survived long enough, maybe she was too soft. the boy was too human for her to have any demonic heritage of her own.

it is not her deal, after all. she's here to do her stuff, not to dwell on some long-lost probably-spardas-nestling. but oh he looks exactly like dante. lady is missing so much.