Книги страницами шелестят,
Буквы смешались с пробелами.
Ложь – вот о чем все говорят,
Ум не отмеришь летами.

У нас на двоих – голоса,
У нас нет ни дома, ни племени.
Я закрываю тебе глаза
И падаю в петли времени.

Мало ли что от меня осталось, зеркала в этих краях не достать.
Мной движет не месть, мной движет ярость в попытке сорвать проклятья печать.
Скажи мне, любимый, сколько мне надо еще загубить чтобы ты пришел?
Спустя года не сняла наряда – на месте фата и платья подол.

Я ради тебя и в огонь, и в воду, ты только приди, посмотри на меня!
Целиком себя, всё тебе в угоду, буду ломать день ото дня,
Чтобы остался предам свободу. Чтобы оставил сломаю ноги.
Чтобы остаться молюсь небосводу и демонам кровью кажу дороги.

Мой генерал, почему покинул? Почему развернулся, забыл и ушел?
Я же старалась, всё чин по чину. Мне не нужны ни монеты, ни шёлк,
Ни слуги приставленные, как к прокаженной, ни крыша над бедною головой.
Буйная лошадь стала покорной. Сколько не бьюсь — не пришел дорогой.

Мало чего от меня осталось. Синие щеки и ярость в глазах.
Даже не взглянешь? Что это? Жалость? Гнев за немилость? Отчаяние? Страх?
Я своей высохшей черной рукой алые отодвигаю завесы.
Лучше за здравие, чем за упокой. Даже в посмертии я — невеста.

Не поймите неправильно, если бы Саймон мог помочь тут как-то кроме совета и нашептывания в метафорическое ухо совести Брайта, он бы уже (выкинул Джека из окна), но он был не в том положении. Он мог лишь наблюдать и надеяться, что это не приведет к очередному концу света.

Разносится гулом необъятный мир вне человеческой головы. Сколько нужно людей, чтобы снять въевшиеся оковы судьбы? Сколько нужно вымарывать с кожи все неприглядные едкие пятна, чтобы свернуть с выложенной кровью историй тропы?

Любое лекарство в ненужной дозе становится хуже яда. Видишь? Но твое злое молчание хуже любого чужого взгляда. За всю жизнь тухлой гнили и горькой боли испит стакан. Сколько стою опять-заново, столько не хочется снова падать.

То, что делает нас человеком, нас же и тянет силками в капкан. Я сделаю так, что не будет ни холода, ни отчаянья и ни ран. Я сотру с себя все людское, но только ты... Перед глазами маячит дикий, родной, но не познанный все же нами аркан.

Что в этой жизни жизнью, что в нашей жизни былью, что останется стерто, не положенным на чистый лист? Посыпать голову пеплом, старые книги пылью. Кто в этом кошмаре останется чист?

Кто в этой грязи найдет воду напиться? В тенях сомнений и страха не видны лица, милая девочка с синими волосами, запомни — платят за голову головами. Крысы сбегают из трюма, в небо взымает из леса птица. Верный признак, что надо прятаться или бежать.

Может, и можно повернуть время немного вспять, только те, что мертвы так и лежат в земле. Если не можешь вспыхнуть новой вспышкой в кромешной мгле, то лучше на век замолкни.

Святые в этой истории не умеют ходить по воде, они втыкают в случайные куклы свои иголки.

Вечность увидев в сиянии, стань беспечной. Докоснувшись до силы, до крови и славы останься, назло зрителям, человечной. Склей разбитую чашку золотой сверкающей пылью. Останься на бумаге не историей, словом вечной. Гнилью выложи, что не ждешь прощения, но как тебе жаль.

И накинь последнюю, сотканную руками из тени домашнего города шаль. Пусть пеплом развеется по слезам народа, пусть зарево нового небосвода развеет хоть чью-то сжимающую печаль.

Знаешь, девочка, вниз тебя ждет дорога, только, в шепоте застланных солью глаз ты останешься не проклятием, ты, в своей яркости цвета глаз станешь для нового века — свобода.

Холодные пальцы встречают острые зубы и, знаешь, тебе ведь ни капли не жаль.

В леса дурманящей глубине есть озерная темная гладь. Тянешься пальцами — до воды не достать. Хочется пить и ты начинаешь думать.

В стоге сена колючем не видно ржавой иглы. Поджигаешь сарай, пламя прыгает выше твоей головы. Игла, найденная случайно, впивается в палец.

Прыгают солнца зайчики по траве и птицы крылья ласкает ветер. За их защиту ты, дорогая, в ответе. Лучшая тактика — нападать.

Плотоядная жадная грязь под ногами смеется и стынет. Нет ни воды, ни огня, ни ветра в этой пустыне. Только оставшиеся следы.

Жизнь не пыталась, но ты научилась и зубы точить, и ломать чужаков когтями. Ровно держаться в свете и ночью ходить тенями.

Стоило ли того?

яркий свет, разрушительный, режущий по слепым к миру глазам бьет от слов. и в груди у меня дыра. я, может, и сам себе не найду оков, но в том, что я словно связан, на цепи прикован.. в этом только твоя вина. тебя то ли прощать за это, то ли казнить. не могу выбирать.

помиловать не надо винить.

то ли слепнуть от солнца, то ли глаза закрывать — по итогу я все равно смотрю. и качаюсь. либо от болезненной мне жары, либо от холода перемен. мне до звезд теперь — протянутая ладонь. мне морская волна теперь до колен. обжигаю пальцы как об огонь и не морщусь даже, ведь мне не жаль.

ты не хрупкий. не китайский фарфор, не керамика с ценником в небеса. ты как сталь, но тогда почему не могу отвести от тебя глаза? почему желанье прижать к груди и, любуясь сиянием, не отпускать, пересилило знание, что тобой никогда не может владеть один? почему мне с тобой так приятно молчать?

и вот так, щурясь от света чужой души, я на секунду увидел всего себя. странная вещь, и не говори. я, врать не буду, наговорю тебя всякой херни. только... будто живу больше не зря.

истина на дне колодца.
я без притворства
ни дня.

знание через меня
проходит иглой и нитью.
выпью
в последний раз
за упокой,

и спиной
падаю на кровать.

если искать,
можно найти где-то
столько ответов.

неужели ты их поймешь?
правду сказал я тебе или ...?

рыжее и пушистое глядит на меня агатами.
каскадами многолапое рыжее ложится шерстью на лапы и
раскатами грома расходятся грозные вопли.
когти царапают пустое блюдо и рыжее требует плоти.

say a thing and be heard
only if you paint it a thousand times
on the sky, on a flock of birds
flying by, pronounce it with chimes,
with wails, with anger and cook it like lies.

say a thing and look into the endless abyss,
where it echoes and, mockingly, lures you in.
nothing human nor even humane in eternal bliss
of a Nothing. And yet... you feel your kin
in the echoing voice of your own desperate scream.

say a thing, if you still have the strength
to tell anything to un-listening ears.
say a thing, if you haven't already wear off your legs
and worn down your updated gears.
are these... tears?

say a thing and keep saying it till your voice is rough and hoarse.
wait for someone to stop and to listen.
and, i suppose,
you will see in their eyes a thing. it will glisten
and shimmer. and, if you look close
you'll hear an echo, repeated in foreign voice
and you'll see something that will make you laugh.

you'll see a mirror of your own beating and bleeding heart.

я боюсь пауков.
может быть, стоит бояться акул или даже коров,
потому что от них ежегодно больше народу дохнет,
но смысл в башке, если честно, глохнет
когда я вспоминаю про пауков.

пауки в наших краях мне максимум по ноготь большого пальца,
но я и от самого мелкого драпаю лучше зайца,
кидаюсь в него тапком, промахиваюсь, кидаю снова,
думаю как бы мне поджечь квартиру, не теряя при этом дома.
но впринципе даже к этому я готов,
потому что я до усрачки боюсь пауков.

я, наконец, побеждаю тварь ужасную тряпкой.
сажусь на кровать весь уставший, замученный, вялый,
пот с меня льет ручьем. мне не хватает слов
чтобы сказать как же я блять боюсь пауков.

автобус делает знакомый поворот.
я по инерции, не думая об этом,
встаю и выхожу у кованных ворот.
иду по рельсам следом.

я поднимаю взгляд у перехода
и, опоздав, приходит осознание,
что я, запутавшись, походу,
родных домов увидев очертания,
приехала туда, где раньше был мой дом.

и, почему-то, за родным окном,
я нахожу молчание.

Перчатки надевая на ладони, притрагиваешься до пламени костра и, странно так, не ожидаешь боли даже тогда, когда рука в перчатке плавится насквозь.

И, зажмурившись, чтоб точно все сбылось, ты задуваешь свечи.

Мое отражение мне говорит
не бежать вперед.
Я смеюсь, а он, надувшись, молчит,
я убегаю и он зовет.

Бегу от грозы и не слышу зов
отражения за спиной.
Я не помню сколько бегу я часов,
а его уже нет за мной.

Я не знаю когда отраженья лицо
превратилось в простое стекло.
Так забавно, в конце то концов,
он — не я. Я — не он.
Я — из дома, он — в дом.

И лицо, так похожее на мое, на меня глядит.
У него давно уже все свое,
это он впереди бежит.

Я хватаю рукой мнимый след
и бегу. Может, мне повезет
и, выбегая на свет,
я увижу,
что он остановился
и ждет.