Зоркая цела. Кусок фальшборта выломан, один из парусов порван, но в трюме должен быть запасной. Обшивка потерлась, и зелёные — как у них троих — глаза на носу, заговорённые защищать от опасности стёрлись начисто. Зоркая слепа. Что-то коснулось её, что-то закрыло глаза, призванные защищать и беречь, что-то швырнуло их сюда, что-то заперло и заставило ночевать в снегу... Что-то согрело их ночью, что-то позволило растопить лёд, что-то уберегло Зоркую.

И следом мысль: чем была ее жизнь в прошлом, если ей так тяжело, так больно думать о счастливой семье?

Буря ревёт. Тучи скрыли границу между морем и небом, между смертью и жизнью, сказкой и былью... Ничего сейчас нет и всё — есть. Ничего не реально и ничего не невозможно.
То, что мне было нужно.
Море открывает двери, неведомые даже богиням, а я прокладываю пути. Тонкую нитку связи отсюда — туда, далеко-далеко, туда, куда не плывут корабли уже очень, очень давно... Зоркая скользит по волнам, как зеленоватая прозрачная бусина, нанизанная на нитку, и тучи, волны и ветер не меняются вокруг неё.
И тем не менее меняется многое.

Ада и Нико переглядываются, понимая, что не смогут уйти отсюда. У всех троих болит голова, гудит, пока в их костях расползается недобрая, больная воля этой земли.
"Останетесь со мной", — говорит она, и Нико неверными руками разводит костёр и топит немного льда вместо того, чтобы потянуться за фляжкой.
"Ложитесь со мной", — шепчет она, пока Ада пьёт из котелка холодную — с огня, но всё равно холодную, — воду, отливающую зелёным.
"Усните со мной", — поёт она, и Нико первым закрывает глаза.
"Умрите со мной", — молчит она, когда у них не остаётся сил на сопротивление.
На мёртвой земле наступает тёмная, холодная ночь.

Впереди многое: сложный путь до островов Ла-Тавы, и гораздо более простой — до Империи, дни, наполненные работой, борьбой со стихией, которая с каждым днем будет становиться все послушнее — и ночи, съеденные страшными и тёмными снами. Снами, в которых крошится обгорелое полотно. Пепел мешается с кровью. Вулкан просыпается — и лёд тает.