Хель покровительствует искусствам — и всех, кто живёт в Обители, учат творить. Растирать драгоценные камни, превращать их в плотные, но невероятно нежные краски, покрывать холст, запечетляя в красоте природы волю богини... Астру нравится рисовать. И он отпускает себя, скользит кистью по деревянной дощечке, добавляет деталей, уже не чувствуя внимательного взгляда хозяйки, стоящей позади, не замечая, как плоха его краска и как затрепана кисть, не замечая ничего, кроме картины перед глазами, постепенно переходящей на дерево. Она проявляется постепенно, из вихрей тумана, из силы, что течёт в его крови вместе с тьмой — но Астр не думает об этом, не замечает, что вплетает магию в свои движения, не чувствует, что Хель ведёт его рукой и смотрит его глазами.
Он просто рисует.

Астр до последнего надеется, что Хель зовёт его призывать магию и лечить — но туман оборачивается тьмой её глаз, и Астр понимает, что лечить здесь уже некого.
Можно лишь провожать. Сидеть рядом, прикасаться к синеющей коже, смотреть в затухающие глаза — и открывать врата в собственном сердце, пропускать сквозь них чужую горькую смерть, переплетать её в избавление... Становиться волей богини.
Оплакивать того, по кому некому плакать.

Астр до последнего надеется, что Хель зовёт его призывать магию и лечить — но туман оборачивается тьмой её глаз, и Астр понимает, что лечить здесь уже некого.
Можно лишь провожать. Сидеть рядом, прикасаться к синеющей коже, смотреть в затухающие глаза — и открывать врата в собственной сути, пропускать сквозь них чужую горькую смерть, переплетать её в избавление... Становиться волей богини. Сердце замирает от неизбывной, всепоглощающей боли, и Астр не сдерживает слез, но плачет он не по юноше, уходящему легко благодаря его силе.
Он плачет по себе. По мечте о свободе от Хель, от служения, которое несёт в себе слишком много боли, от своей прошлой судьбы.
Но свободы от самого себя Астру не даровано, и он плачет по ней, оплакивает то, по чему больше некому плакать.

Астр стирает злые слезы с щеки.
Его слабости никто не увидит.
Он сможет.
Он придумает, как избавиться от Источника.
Как вернуть себе свою жизнь.
Даже если для этого потребуется от неё отказаться.

Астр открывает глаза.
Напротив него стоит девушка. Рыжие, непослушные волосы выбились из пучка и мирным пламенем замерли на плечах, карие глаза щурятся, рассматривая его, и веснушки на золотистой коже кажутся маленькими искорками от неведомого большого костра. Она красива, как луч солнца, и притягательна, как пламя свечи — и рядом с ней затихает Источник; Астр подаётся вперёд, чуть не цепляется за неё, желая удержать мимолетное, почти фальшивое облегчение.
Девушка улыбается.
— Это моё любимое место, — говорит она.
— Извини, — Астр отодвигается, освобождая для неё место, — Ты будешь не против, если я останусь?
— Не, — она резко мотает головой и кудри вспыхивают на солнце, — Как тебя зовут?
— Астр. А тебя?
— Фая, — ответ звучит с лёгкой, почти незаметной запинкой посередине короткого имени, но Астр не обращает внимания. Он плывёт в тёплых лучах рассвета и сам не понимает, отчего так тянется к Фае, отчего старается задержать на ней взгляд.

Астр приходит к тому гранату, надеясь увидеть её — но видит только красные цветы и — очень редко — примятую траву там, где она сидела. Он возвращается к себе, рисует, запечатляя по памяти яркие глаза и заразительную улыбку — и отгораживается рисунками от слухов, ползущих по городу. Императрица больна, и тень этой болезни накрывает страну тёмной грозовой тучей. Источник покидает её, время истекает песком сквозь хрупкие пальцы, и Альвиоль замирает, провожая её.

Все смешивается, и они будто бы меняются местами, оказываясь в зыбком отражении их первой встречи. Астр видит девушку, а не пламя. Фая видит не юношу, но жреца.