Сегодня день рождения моей мамы.

Подарил ей большой букет цветов и томик Мандельштама из библиотеки поэта (тот самый, с предисловьем Дымшица).

Покупать цветы в Израиле для меня всегда огромное удовольствие (тем более, что это один из немногих товаров, который стоит здесь дешевле, чем в Москве), а вот над Мандельштамом я изрядно помучился. Дело в том, что книжки 1973 года, ставшей дефицитом примерно в день своего выхода в свет, в близлежащих букинистах, разумеется, не нашлось, а нашлось лишь ее переиздание 1978 года. И я, как дурак, примерно полчаса стоял перед продавцом и размышлял о том, что в Москве бы я никогда не позволил себе купить в подарок кому бы то ни было эту дешевую и не интересную допечатку (пусть и отличающуюся от первого издания, кажется, лишь траурной рамкой вокруг фамилии скончавшегося в 1975 году Дымшица). Стоял-стоял, а потом позволил себе выдохнуть и в очередной раз признать, что нахожусь в расслабленной ближневосточной стране, где и арбузы можно покупать половинками и четвертинками и сразу есть, не беспокоясь о том, насколько чистым ножом их резали, и по улице ходить хоть в трениках, хоть босиком, и Мандельштама читать в любом издании, которое под руку подвернется (главное, все-таки читать).

А маму мою я люблю. Люблю приближаться к ней по жизни, а затем отдаляться. Уезжать, а потом все-таки возвращаться. И радоваться тому, что я общаюсь с ней и провожу время, потому что хочу этого, а не потому что должен (сыновний долг) или вынужден (квартирный вопрос). Но при этом помнить, что дистанция в отношениях с мамой — это первейшая жизненная необходимость (как, собственно, и почти со всеми близкими людьми). Хотелось бы, чтобы и в будущем мы всегда были с мамой неподалеку друг от друга и все-таки на почтительном расстоянии, как на этой любимой мною фотографии от 27 мая 2020 года (первая встреча после двухмесячной ковидной разлуки).

Мамочка, дорогая, пожалуйста, не грусти!

Сцена на автобусной остановке возле музея Медатек. Две девушки-лесбиянки нежно обнимаются и слегка (как бы невзначай) целуются. Вскоре подходят друг за другом 37 и 28 автобусы. Видно, что расставаться девушкам очень не хочется. Но приходится. Обнявшись напоследок, одна заходит в 37, другая в 28. Обе они на работе. Контролёрши они.

А мне годятся оба номера. И плана не платить за проезд у меня в этот раз нет. Но я все равно в первое мгновение теряюсь и не могу решить, с какой из двух девушек зайти мне в автобус. Хочется зайти сразу с обеими и наблюдать за их лицами в режиме параллельного монтажа. Но в жизни такое невозможно.

Прилетел вчера в Вильнюс брать интервью. И практически сразу позвонил своему герою.

— Дорогой NN, позвольте мне навестить Вас сегодня или завтра... Буквально совсем ненадолго, только обсудить детали интервью... Мы же с Вами пока еще лично незнакомы... Мне это так важно...

— Дорогой Александр, я не вижу пока повода увеличивать частоту наших встреч.

— Ой, ну поймите, NN, мне так... мне так было бы сильно проще...

— Да, понимаю, ну а мне было бы сильно проще по-другому.

— Ой, NN, ну как же так, как же так... Понимаете, на моем ютуб-канале есть определенный формат, и мне надо бы обсудить с Вами, насколько он Вам подходит...

— Ох, ну, если вы так настаиваете, приходите сегодня в 8 вечера.

По дороге к NN заглянул к вильнюсской моей знакомице, сотруднице местного телевидения. Услышав фразу "я не вижу пока повода увеличивать частоту наших встреч", она долго смеялась, а потом заметила: "Знаешь, это очень по-литовски сказано. И из этой фразы, поверь, совершенно не следует, что он мечтает отправить тебя восвояси".

И она оказалась совершенно права. Ознакомительная встреча моя с героем прошла вполне себе дружелюбно.

Но, независимо даже от того, чем закончится эта моя журналистская история, я счастлив находиться сейчас в Вильнюсе, потому что очень соскучился по желтым осенним листикам, не видел их будто бы целую жизнь.

Умер Сережа Дедюлин, друг молодости моего отца, один из редакторов сборника "Память". Многие (например, Глеб Морев) вчера и сегодня уже хорошо написали о нем и о его роли в истории русской культуры. Жаль, конечно, что только сейчас, но иначе и быть не могло, и нет в этом как будто бы ни Сережиной вины, ни вины окружавших его людей. Нам вообще всегда крайне сложно признаваться живым нашим современникам не то что в любви, но хотя бы даже в отдаленной симпатии. Жизнь подхватывает, захватывает, уносит, преграждает, мы всегда в делах, нам всегда не до того, и вот уже какой-то не далекий от нас человек стоит у края могилы, а мы все еще не сказали ему, что любим его или даже просто ценим. И, когда умирают такие люди, как Сережа, я каждый раз говорю себе: "вспомни о живых".

Последний раз я видел Сережу в январе этого года. Договаривался о встрече с ним с некоторой опаской, потому что до этого не видел его много лет, слышал, что он практически полностью ослеп, и иногда сталкивался с какими-то его письмами, которые производили на меня полубезумное впечатление. И как же я был рад увидеть прежнего Серёжу, с его фривольными шутками, где собственная личная жизнь плавно перетекала в личные жизни его выдающихся друзей и знакомых, с рассказами о литературе и литературном быте 70-х годов, с хитроватыми и добродушными огоньками в глазах. Обида его на мир и на забывших его людей прорывалась в нем лишь изредка, но тогда он начинал практически кричать, видно было, что ему в этот момент очень больно.

Он угощал меня кальвадосом, буквально заставлял меня пить, когда я уже не мог, приговаривая, что именно в этом месте пивали кальвадос Ремарк с Хемингуэем, затем он повел меня в какой-то совершеннейший, с моей точки зрения, притон, вызывавший в нем непонятное мне эстетическое восхищение, он с жестоким азартом нравоучал меня, пытаясь доказать мне, что за годы, что мы не виделись, я практически ничего в этой жизни не добился, с игривым скепсисом расспрашивал меня обо всех наших общих знакомых и с молодецким пылом обличал нерадивых официантов... А я просто любовался им, понимая, что долго такого любования я не вынесу, но немножко будет в самый раз.

Прощаясь со мной, Сережа вновь погрустнел. Азарт и флирт спали с него, как маска. И стал он вновь каким-то беззащитным и вызывающим бесконечное сочувствие.

— Шура, мне нужна помощь, денег нет, ну или, вернее, совсем мало. Мне нужен верстальщик, чтобы успеть воплотить в жизнь некоторые задуманные мною издания...

Я попытался ответить ему, что ничего в этом деле не понимаю, но не смог вымолвить ни слова в этом направлении. Сказал, чтобы он присылал мне материал, а я вернусь домой и подумаю, могу ли я кого-нибудь попросить за символическую плату или вдруг что-то смогу сделать сам... Сережа прислал мне и этот материал, и еще много всего. А я за эти 9 месяцев так ничего и не сделал и даже не написал ему, что, по всей видимости, сдаюсь и признаю свое бессилие. Сережины просьбы всегда были неопределенны по своим границам и потому сложны для выполнения, но это меня, разумеется, не оправдывает.

Прости, Сережа, и прощай.

Сергей Дедюлин, Арсений Рогинский, Александр Добкин (слева направо). 1977 г.

Сергей Дедюлин и я. 4 янв. 2025 г.

При входе на границу наклеен чуть ли не на заборе листочек a4 с надписью "Вход в РФ". А для особо непонятливых: "To enter Russian Federation — press the button".

Последняя на моем пути пограничница, финально проверяя поставленный ее коллегой штамп в моем заграннике, вдруг начала со мной советоваться: "Вы посмотрите, там люди стоят, им надо попасть в Краснодар, на поезде не хотят, как им лучше это сделать, как думаете?" Ну как, — ответил я (слегка прифигев от того, что даже российская пограничница сразу по достоинству оценила мою экспертность в такого рода делах, но всё-таки, как и подобает настоящему эксперту, напустив на себя мнимую важность) — граница Литвы с Беларусью закрыта, так что, если они почему-то не хотят садиться в московский поезд, пусть возвращаются в Калининград и летят на самолёте". "Вы слышите, что он говорит? — крикнула пограничница стоявшей поодаль немолодой паре, — са-мо-лет!". И, обернувшись ко мне: "Проходите, молодой человек. Счастливого пути"!

Если кто-то сейчас, как и я, находится в районе станции Чернышевское, но я вас почему-то не вижу, давайте встречаться!

Уже больше недели я ничего не пишу в свой дневник по двум причинам.

Во-первых, я все это время до сегодняшнего дня пробыл в Москве с моими друзьями и был очень счастлив, сегодня приехал в Киржач и продолжаю быть счастлив (но только уже в одиночестве), а, когда по-настоящему счастлив, то и писать как будто бы незачем.

Ну и, во-вторых, последние полтора (а по иным подсчетам и два с половиной) года я был эмигрантом, искренне полагавшим, что в Россию ближайшие энное количество лет даже на денек не полечу. И не то чтобы все это время я рвал на себе рубаху и выкрикивал в жизни и в социальных сетях какие-то антисоветские лозунги (это, в целом, не мой жанр), но при этом я понимал, что граница моего высказывания определяется лишь мерой моего вкуса и интереса и ничем больше. Сейчас ситуация моя поменялась, и даже если очень скоро я снова куда-нибудь отсюда поеду (что, зная меня, вполне себе возможно), я уже как будто бы не смогу вернуть себя прежнего, образца осени 24-го или весны 25-го.

Больше всего на свете я боюсь при всем при этом впасть в моральный релятивизм (по поводу чего меня месяц что ли назад предостерегал любимый мой хайфский иноагент Костя П.), забыть, кто начал войну и повинен, в частности (хоть это и самое малое, а, проще говоря, совершеннейшая ерунда) в том, что в Киржаче уже четвертый месяц нет мобильного интернета. Увы, некоторые публичные люди, живущие в России, ради сохранения возможности говорить в этот релятивизм как будто бы отчасти впали (хотя человеческая душа потемки, и я им, разумеется, не судья), ну а моя публичность пока совсем мала, но, будучи человеком по природе своей стремящимся к публичности и рассчитывающим на нее, я попробую как можно скорее найти подходящий язык для того нового меня (совершенно неважно где живущего), каким я ощущаю себя последние несколько дней, и продолжить этот дневник.

Ну, а до тех пор, пока не найду, придется мне, видимо, немного помолчать :)

А ютуб-канал мой меж тем продолжает свою жизнь. Недавно я заработал на нем мои первые 15 центов. Вывести, правда, не смог (смогу, лишь когда заработаю первые 70 долларов), но, как говорится, лиха беда начало.

За последние полтора месяца я взял целых три интервью, теперь главное смонтировать их и выложить. Мы работаем, как можем, но недавно ютуб неожиданно пригрозил мне, что, если я в самом скором времени не выложу в открытый доступ хоть что-нибудь, меня лишат потенциальной монетизации.

И вот друг мой Лёша сотворил это самое "что-нибудь" — прикольный, как мне кажется, тизер, дающий представление обо мне, моем замысле и моих героях. Если узнаете героев, просьба не называть их и не отмечать, пусть для кого-то их имена останутся сюрпризом до самого последнего момента.

И да, подписывайтесь на канал те, кто еще не, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вас не разочаровать!

А жизнь меж тем идет своим чередом. И иногда мне начинает казаться, что стоит все-таки что-то сюда написать.

Уже больше месяца я в Москве. Снял себе совершенно чудную (с обоими ударениями в этом слове) квартиру в Сокольниках. В квартире раньше жила моя подруга — архитектор и велосипедистка. Некогда я пытался за ней приударять (из чего ничего не вышло), зато потом мы подружились настолько, что, уезжая из России в 2022, я оставил на ее имя доверенность на все свое имущество. Хотел оставить на 50 лет с правом передоверия, но нотариус, помнится, очень строго на меня посмотрел и сказал: "Молодой человек, 50 лет — немалый срок, и хочу сообщить вам неприятную новость: людям свойственно меняться..." Не знаю, прав он был или не прав, но за истекшие три года подруга моя в худшую сторону точно не поменялась. Некоторое время назад она познакомилась с чудесным молодым человеком, не меньшим, а даже большим велосипедистом, чем она сама. Еще совсем недавно у него было семь велосипедов, но теперь вот один ему пришлось продать, и их осталось шесть ("представляешь, на что только нельзя пойти ради любви!" — признался он мне в минуту откровения в нашу пока единственную встречу). И вот, решившись съехаться с молодым человеком и его шестью велосипедами, подруга моя завещала мне свою квартиру.

Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что более поразительного пространства для жизни я никогда не встречал и не мог себе представить. Прежде всего меня, привыкшего с детства к большим захламленным интеллигентским квартирам, поражают его размеры. Четыре метра в ширину, четыре в длину, четыре в высоту. Иными словами квартиру эту можно было бы положить на любой бок, и ей было бы совершенно пофиг (ну, может, я, конечно, чуть-чуть преуменьшил длину и ширину, но мне прикольно думать именно так). Оригинальный кирпич конца 19 века, живой и неровный, с торчащими из него там и сям любопытными железяками, которыми я покамест только любуюсь, совершенно не понимая их исторического предназначения. Деревянная лесенка на второй этаж (где моя опочивальня), со ступеньками то справа, то слева, по которой я почти уже научился ходить ночью с закрытыми глазами. Все очень красиво и в то же время поразительно функционально. Все на своих местах. И новые вещи, которые я покупаю в эту квартиру, приходится подбирать долго и тщательно, высчитывая размеры и думая о том, куда я их пристрою (потому что, если вещь не найдет своего места, не заиграет в пространстве моего дома, мне практически сразу придется от нее избавиться, захламлять тут просто некуда и негде).

Несколько дней назад мне было очень грустно, и, как всегда в таких случаях, первым делом я начал думать о том, куда же мне немедленно уехать/свалить/убежать. Но, поразмыслив над этим вопросом минуты полторы, я пришел к выводу, что бежать мне, в общем-то, и некуда, потому что ни в одной точке земного шара у меня не будет сейчас полностью моего пространства, а здесь оно есть — такое вот чудное, нелепое, изысканное и мое.

"У НАС ТАК БОЛЬШЕ НЕ РАЗГОВАРИВАЮТ"

Заглянул в не ушедшие из РФ дейтинговые приложения. Девушки все так же молоды и прекрасны, как в любимом мною, тогда уже полуотошедшем в небытие, но от этого буйствующем еще в разы сильнее тиндере 2022 года, и, глядя на них, начинаешь забывать, что сам уже практически в последнем приступе молодости ("это, правда, что у меня седеют волосы?" — переспросил я давеча парикмахершу Светлану, а она мне в ответ: "Нет, Александр, но зато редеют они отчаянно, что правда, то правда").

Разговорился с одной милой особой, которая практически в первой фразе призналась мне, что не терпит по жизни вообще никакого давления. "Окей, звучит неплохо, но что это значит, где ты видишь границу между ненасильственным проявлением заинтересованности и давлением?" — переспросил я ее. И мы начали обсуждать эту тему во всех ее возможных и невозможных подробностях. В какой-то момент я рассказал ей историю об одном зубном враче (и по совместительству крупном книжном собирателе) из Пятигорска, который вдруг неожиданно прямо при первом знакомстве обвинил меня в навальнизме, а когда я, в полном недоумении, переспросил его, что он имеет в виду, уточнил: "ну ты так наваливаешься на человека, так наваливаешься". Девушка посмеялась, а я следом уточнил (просто чтобы был понятен исторический контекст): "Это было еще задолго до убийства Алексея, но, кажется, уже после отравления".

И девушку мгновенно словно подменили. "Мы будем обсуждать неудобные темы? Или сосредоточимся только на себе?" — переспросила она меня уже явно в раздражении. И затем дала мне понять, что всей правды мы никогда не узнаем, что диванные суждения о политике совершенно бессмысленны и что "мир гораздо сложнее, чем правда одного взятого человека". На чем, собственно говоря, разговор наш и завершился.

Вступая в следующую переписку еще под впечатлением от предыдущей, я решил уточнить волнующий меня вопрос практически сразу: "Слушай, я тут в предыдущей переписке упомянул словосочетание "убийство Алексея Навального". Мне это просто к слову пришлось, мы говорили совершенно о другом. Но собеседница моя явно оказалась к этому не готова. Тебя вот такое не смутило бы?"

— Знаешь, — ответила мне девушка после долгой паузы, — у нас так больше не разговаривают.

И была по-своему права.

А я, как ни ужасно в этом сознаваться, почувствовал себя при этом каким-то нелепым и глупым провокатором.

Блуждая по дейтинг-приложениям в Москве 2025 года, ты постоянно ощущаешь всю неустойчивость этого мира. Происходит битва. И кто из вас в итоге — ты, твоя собеседница или, может быть, вы оба — окажется тяжелее и — под музыку Прокофьева — торжественно уйдет под лед, в начале разговора совершенно непонятно.

"ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ, И МЫ ОБО ВСЕМ С ВАМИ ПОГОВОРИМ"

Устроился работать в Дом творчества писателей Переделкино. Уже вторую неделю как. Но до сих пор до конца не понимаю, чем я здесь занимаюсь. Директриса представляет меня коллегам как "хранителя музейного дома" (звучит почтенно, не правда ли?), но что именно я храню, пока одному Господу известно. Езжу в Переделкино практически каждый день (и это очень здорово! я вообще обожаю преодоления пространств!), сижу в какой-то достаточно проходной комнате за длинным столом, обтянутым зеленым сукном. Для пущей солидности буквально завалил себя книгами, бумагами и старыми пленками. В комнате изначально было достаточно тускло, но я стащил у Бори Куприянова настольную лампу (я ведь все-таки хранитель, так что мне она явно нужнее, чем ему!). Время от времени в комнату заходит кто-нибудь. В основном, это оказываются женщины. Молодые и улыбающиеся. И какая-нибудь из них невзначай да и сощурит на меня глаз и задаст этот проклятый неудобный вопрос: "Ой, а за что это вы у нас тут теперь отвечаете?" В первые разы я робел и терял дар речи, но в какой-то момент вдруг придумал формулировку: "Пожалуйста, спросите меня об этом через месяц!" "Этого времени вам может не хватить, я вот уже год здесь работаю и до сих пор не понимаю" — был мне ответ.

Впрочем, за что-то я все-таки отвечаю. В пятницу вот целый день мотался по Москве, в поисках, где бы мне с наивысшим качеством и с наименьшими денежными потерями оцифровать нужные моему музею архивные пленки. По дороге — неожиданно для самого себя — стал читателем районной библиотеки семейного чтения Нижегородского района города Москвы. Не то чтобы я всю жизнь об этом мечтал, но у меня просто не оказалось другого выхода. Ведь, когда мне вдруг посреди улицы Нижегородской срочно понадобилось в уборную, куда мне было бежать? Куда угодно, наверное, но мне первым делом подвернулась библиотека.

— Здравствуйте, простите, можно ли зайти в туалет? — спросил я сидящую у входа девушку.

— Можно, конечно, но прежде станьте нашим читателем.

Состояние мое было такое, что я готов был в тот момент стать читателем какой угодно библиотеки любой, самой страшной преисподней.

— Слушайте, но можно я все-таки вначале схожу в туалет, а потом стану вашим читателем?

Девушка смотрела на меня недоверчиво. А я беспомощно скользил взглядом по книжным полкам, не понимая, за что мне зацепиться... И вдруг меня озарила мысль.

— Скажите, а есть ли у вас тут отдел редких книг?

Девушка мгновенно изменилась в лице, взглянула на меня с уважением и при этом слегка испуганно и быстро проговорила:

— Молодой человек, пожалуйста, идите в туалет, возвращайтесь, и мы обо всем с вами поговорим.

Политические итоги года и так понятны. Позор, треш, кринж, боль. Так что об этом мне как будто бы даже и нечего сказать.

Но и личные мои итоги года меня тоже немного пугают.

За этот год я потерял сразу нескольких очень близких мне людей. Пересчитывать потери не буду, потому что буквально про каждую из них надеюсь, что это не навсегда, но вот одна из потерь буквально вчера сообщила мне, что лучше утонет в море, чем еще хоть раз в жизни увидит меня, и тут уже, видимо, приходится смириться с тем, что, если это и не навсегда, то очень надолго.

Поначалу мне виделось в этих потерях даже что-то здоровое и взрослое. Что вот, дескать, я сам научился не только сходиться с людьми, но и расходиться, что людей надо уметь отпускать, что это совершенно нормально, что так оно в жизни бывает. К концу же года все это сцепилось в моей голове в один болезненный клубок, в котором можно, конечно, пытаться разобраться, но вопрос в том, нужно ли (ведь как известно из истории Александра Македонского с гордиевым узлом, поступать в таких случаях можно по-разному). И прямо сейчас (днем 28 декабря) я не виню ни себя, ни других людей. И разбираться в том, какая мера ответственности во всех этих историях на моих плечах и есть ли в них что-то общее, обусловленное исключительно мною и моими особенностями, тоже пока не буду. Я просто хочу, чтобы это поскорее как-то закончилось и мне стало легче. И это "как-то" возможно звучит несколько инфантильно, но других слов по этому поводу у меня прямо сейчас нет.

Этот год стал для меня годом трех сильных невзаимных романтических чувств. Два раза любил я, один раз любили меня. И, соответственно, я два раза оказался отвергнут и один раз сам отверг. Все это было довольно неприятно, но скажу прямо: отвергать для меня оказалось все же куда более противно, страшно и больно, быть отвергнутым мне зашло куда больше.

К концу этого года я снова совершенно запутался в том, где я живу, что делаю и как себя в этом мире позиционирую, но на эти темы я лучше порассуждаю еще через несколько месяцев, пока рановато (ну или пусть, как говорил мой покойный отец, "это станет темой нашей фельдшерской диссертации").

Если все же вспомнить о чем-то безусловно хорошем, конкретном (и в то же время новом для меня) в отходящем году, то это, прежде всего, мои прогулки по хайфским предместьям в первые месяцы этого года с (в этом абзаце я позволю себе называть имена) Диной и Кирой и укрепившаяся (надеюсь, навсегда!) дружба между нами. Это моё общение, веселая и озорная совместная работа и тоже дружба с Севой (удивительным человеком, на которого мне бы хотелось быть хоть немного похожим: крепким, позитивным и ресурсным до такой степени, что складывается впечатление, что он живет в какую-то иную эпоху, не в ту, что я и большинство из нас). Это бесконечные качели в отношениях и тоже совместная, но совсем другая, чем с Севой, работа с Лёшей (качели в последнее время качнулись в позитивную и добрую сторону, и ролики наши тоже, надеюсь, в конце концов все-таки выйдут, поэтому Лёшу и все с ним связанное я сегодня, 28 декабря, записываю в безусловный плюс 2025-го). Это вдруг совершенно неожиданно для меня проявившиеся деятельная доброта и внимание ко мне со стороны сразу нескольких людей (и, прежде всего, мне хочется тут поблагодарить мою хайфскую подругу Настю, которая и все последние месяцы, что мы далеко друг от друга, не забывает меня и часто сама первая спрашивает, как у меня дела, и московскую мою подругу Аду: я знаком с ней уже очень много лет, но в последние годы мы совсем мало общались, а сейчас встретились как ни в чем не бывало и к большой обоюдной радости). Это знакомство, встречи и разговоры с Машей Ф. Это укрепившаяся дружба с Глебом (с которым мы познакомились еще в прошлом году, но именно в этом, как мне кажется, по-настоящему стали друзьями). Это знакомство под самый конец года в одном из дейтинг-приложений с чудесной Женей (а я уже двух своих очень близких подруг нашел в прежние годы именно там, и на Женю в 2026 году у меня в этом плане большие надежды). Это дом моих друзей в Дилижане: место красоты, силы, внутренней свободы... ну и, конечно же, кошек! Наконец (и, может быть, самое главное), это мой дневник и мое счастье от того, что я могу хоть что-то писать и что кому-то из вас это иногда оказывается нужно.

Собственно, именно этот дневник внушает мне в предвкушении 2026 года безусловный оптимизм. Полагаться на людей вряд ли может быть для меня разумной жизненной стратегией. Полагаться на себя — звучит разумнее, но не всегда бывает понятно, кто он такой — этот самый я, чем может быть мне полезен и где мне в нем искать опору.

А тексты рождаются, живут, доставляют мне и еще кому-то радость. И я снова понятия не имею, где я буду жить к концу 2026 года и чем буду зарабатывать себе на хлеб, но я постараюсь сделать так, чтобы тексты эти (и возможно еще какие-нибудь) продолжали время от времени рождаться независимо ни от каких моих биографических и эмоциональных обстоятельств.

С наступающим, друзья!