***
Приходил вытравитель муравьев. Громкий, как все израильтяне. Кричать начал прямо с порога. Ну муравьев, на маму и на меня. От ужаса я забыл все языки, включая английский (который, впрочем, и так знаю достаточно поверхностно).
— Why are you crying? — спросил я его тихо и вкрадчиво.
А в ответ он еще больше рассвирепел:
I'm not crying. I am yelling, понимаешь? Это ребенок crying (и он начал изображать кончиками пальцев текущие с детских щек слезы), а я yelling, запомни это!
Под конец, правда он немного подобрел.
— Завтра пойду школу учить русским, — сказал он на чистом русском языке, засмеялся и был таков.
***
А еще на меня давеча орал продавец инжира на рынке. Я объяснил ему, что пару дней назад купил у другого продавца инжиру для Дины, а инжир на поверку оказался гнилым.
— А каков твой инжир, — спросил я его. — Понимаешь, проблема в том, что я ничегошеньки не понимаю в инжире, но, если я снова принесу Дине гнилой, это будет уже как-то странно.
Тогда он начал кричать. И, в отличие, от крика вытравителя, смысл его крика доходил до меня вполне ясно. Он очень хотел, чтобы я купил у него упаковку инжира. А я в ответ лишь трогал инжир и сомневался. Он кричал, затем снижал цену на пару шекелей зараз, затем снова кричал. Когда же он дошел до цены, ниже которой снижать было уже совершенно невозможно, я развернулся и опрометью побежал прочь.
В этот день я обошел ВСЕХ продавцов инжира на рынке Тальпиот. И инжир вновь и вновь оказывался на грани распада. И на меня вновь и вновь кричали и предлагали мне все новые и новые выгоднейшие условия, от которых как будто бы совершенно невозможно было отказаться... Но я все-таки сумел уйти в этот день с рынка с пустыми руками.
***
Но вот сегодня я сам оказался на грани крика. Поутру пораньше я встретился со своим близким другом на Бен Йехуда 17 возле благотворительной столовой под благозвучным названием "ТАМХУЙ".
Я набрал для моего подопечного Леонида всяческих вкусностей на целых 12 шекелей, договорился с ним, что приду к нему сегодня на 30—40 минут попозже, и мы с другом пошли гулять в Нижний город. Разговор наш был спокоен и, как мне казалось, душевен, как раз такой, о котором я мечтал все последние наши встречи, когда, по непонятной для меня причине, ничего у нас не получалось. Еще на пути к Тамхую друга моего оштрафовали в автобусе на 100 шекелей за безбилетный проезд, но он как будто бы совершенно не переживал по этому поводу, а только спрашивал, как я думаю, могут ли его сегодня оштрафовать повторно, или в Израиле, как в России, первый штраф дает человеку индульгенцию на весь оставшийся день. Мы говорили обо всем на свете: о театре, о школе, о ютубе моем, об истинных причинах стремления человека к публичности, о жажде славы как психологическом явлении и обо многом-многом другом. И я радовался, что чудо встречи произошло: что вот идут два человека, очень разных духовно, душевно и физически, но вдруг оказавшихся в ситуации спокойного и честного диалога. Вдруг, уже ближе к концу встречи, друг мой обнаружил, что потерял свой мобильный телефон. Я пришел в полный ужас, а он вновь как будто бы совершенно не расстроился и только пробормотал что-то вроде: "слава тебе Господи, я так давно хотел от него избавиться".
Напоследок я протянул ему руку: горячо и порывисто. Он ответил на мое рукопожатие сдержанно и меланхолично. И сказал: "Мы, наверное, больше не увидимся с тобой, Шура, в ближайшее время..."
— Дружище, ну ты же сам говоришь, что все в руках Божьих, так что откуда нам знать, — парировал я, ища в его глазах хоть какой-то поддержки.
— Да, все, действительно, в руках Божьих, и я буду просить его о том, чтобы мы не увиделись.
Закричал я уже после. А в первое мгновение я просто оторопел. А, когда пришел в себя, друга моего уже не было рядом.
Приходил вытравитель муравьев. Громкий, как все израильтяне. Кричать начал прямо с порога. Ну муравьев, на маму и на меня. От ужаса я забыл все языки, включая английский (который, впрочем, и так знаю достаточно поверхностно).
— Why are you crying? — спросил я его тихо и вкрадчиво.
А в ответ он еще больше рассвирепел:
I'm not crying. I am yelling, понимаешь? Это ребенок crying (и он начал изображать кончиками пальцев текущие с детских щек слезы), а я yelling, запомни это!
Под конец, правда он немного подобрел.
— Завтра пойду школу учить русским, — сказал он на чистом русском языке, засмеялся и был таков.
***
А еще на меня давеча орал продавец инжира на рынке. Я объяснил ему, что пару дней назад купил у другого продавца инжиру для Дины, а инжир на поверку оказался гнилым.
— А каков твой инжир, — спросил я его. — Понимаешь, проблема в том, что я ничегошеньки не понимаю в инжире, но, если я снова принесу Дине гнилой, это будет уже как-то странно.
Тогда он начал кричать. И, в отличие, от крика вытравителя, смысл его крика доходил до меня вполне ясно. Он очень хотел, чтобы я купил у него упаковку инжира. А я в ответ лишь трогал инжир и сомневался. Он кричал, затем снижал цену на пару шекелей зараз, затем снова кричал. Когда же он дошел до цены, ниже которой снижать было уже совершенно невозможно, я развернулся и опрометью побежал прочь.
В этот день я обошел ВСЕХ продавцов инжира на рынке Тальпиот. И инжир вновь и вновь оказывался на грани распада. И на меня вновь и вновь кричали и предлагали мне все новые и новые выгоднейшие условия, от которых как будто бы совершенно невозможно было отказаться... Но я все-таки сумел уйти в этот день с рынка с пустыми руками.
***
Но вот сегодня я сам оказался на грани крика. Поутру пораньше я встретился со своим близким другом на Бен Йехуда 17 возле благотворительной столовой под благозвучным названием "ТАМХУЙ".
Я набрал для моего подопечного Леонида всяческих вкусностей на целых 12 шекелей, договорился с ним, что приду к нему сегодня на 30—40 минут попозже, и мы с другом пошли гулять в Нижний город. Разговор наш был спокоен и, как мне казалось, душевен, как раз такой, о котором я мечтал все последние наши встречи, когда, по непонятной для меня причине, ничего у нас не получалось. Еще на пути к Тамхую друга моего оштрафовали в автобусе на 100 шекелей за безбилетный проезд, но он как будто бы совершенно не переживал по этому поводу, а только спрашивал, как я думаю, могут ли его сегодня оштрафовать повторно, или в Израиле, как в России, первый штраф дает человеку индульгенцию на весь оставшийся день. Мы говорили обо всем на свете: о театре, о школе, о ютубе моем, об истинных причинах стремления человека к публичности, о жажде славы как психологическом явлении и обо многом-многом другом. И я радовался, что чудо встречи произошло: что вот идут два человека, очень разных духовно, душевно и физически, но вдруг оказавшихся в ситуации спокойного и честного диалога. Вдруг, уже ближе к концу встречи, друг мой обнаружил, что потерял свой мобильный телефон. Я пришел в полный ужас, а он вновь как будто бы совершенно не расстроился и только пробормотал что-то вроде: "слава тебе Господи, я так давно хотел от него избавиться".
Напоследок я протянул ему руку: горячо и порывисто. Он ответил на мое рукопожатие сдержанно и меланхолично. И сказал: "Мы, наверное, больше не увидимся с тобой, Шура, в ближайшее время..."
— Дружище, ну ты же сам говоришь, что все в руках Божьих, так что откуда нам знать, — парировал я, ища в его глазах хоть какой-то поддержки.
— Да, все, действительно, в руках Божьих, и я буду просить его о том, чтобы мы не увиделись.
Закричал я уже после. А в первое мгновение я просто оторопел. А, когда пришел в себя, друга моего уже не было рядом.
😢8💔2❤🔥1🙏1
И сейчас, когда первые эмоции мои уже немного поутихли, я думаю о том, как же он все-таки красив, мой друг, в этой своей недоступности, какое же он все-таки явление природы, то мягкое и нежное, то дикое и необузданное, совершенно непредсказуемое, короче говоря. И обижаться на него, на самом деле, совершенно, невозможно, а можно просто жить дальше, любоваться им издалека и надеяться, что еще когда-нибудь совпадем.
❤5👍5🙏2
На уровне тела я никогда не казался себе естественным и элегантным. Но в повседневной жизни я как-то научился не особо загоняться по этому поводу. Только в какие-то отдельные моменты меня вдруг остро пронзает ощущение собственного телесного несовершенства. Например, на вечеринках, когда раздается музыка и люди начинают, более или менее умело и изящно, но, главное, вполне естественно под эту музыку двигаться, все, что могу сделать я, это спешно изобразить байроновскую хромоту, сесть где-нибудь в углу, соединить губы в слегка небрежную улыбку и с видом утонченного знатока наблюдать за происходящим.
Беспокоит меня все это и вправду нечасто, но тут я пересмотрел фильм с Леваном, ужаснулся сам себе и спешно обратился к знакомой прекрасной актрисе:
— Таня, мне бы хотелось в следующем моем фильме выглядеть... эээ... как-нибудь по-другому. Не подскажешь ли, как мне этого добиться?
Таню я знаю много лет. Видел ее в роли Хромоножки в "Бесах", в роли Елены в "Днях Турбиных", в роли Хелен Алвинг в иммерсивном спектакле по ибсеновским "Привидениям". Всегда немного благоговел перед нею (как, впрочем, практически перед всеми артистами). А тут вдруг почувствовал, что именно она может мне помочь.
— Знаешь, Шура, — сказала мне Таня практически сразу, — образ сутуловатого интеллигента вполне себе имеет право на существование. В этом ведь тоже есть твоя индивидуальность и неповторимость, пойми это.
— Да ладно тебе, Таня, — парировал я. — То, что ты говоришь, это что-то из разряда "будь собой собой". А я никогда не понимал, что это значит. Ведь самим собой можно быть тысячей разных способов. Да и вообще намного важнее не то, что представляет собой человек в текущий момент времени, а то, кем человек хочет быть, куда он устремлен, разве не так?
— Может быть, и так. Но разве образ твой в "Леване" так уж однозначно тебя не устраивает?
И мы начали пересматривать "Левана" вместе буквально с карандашом на полях. И я уже больше так сильно не ужасался самому себе, потому что под бережным и внимательным взглядом Тани я — даже в самые нелепые моменты — переставал ощущать свою телесную нелепость как что-то беспросветно законченное, видел в ней путь и перспективу.
— Но постарайся все-таки поменьше чесаться и зевать, — усмехнулась Таня. — Такое даже сутуловатого интеллигента не красит.
А потом я позвал к нам в зум маму. И мы начали разговаривать с мамой на глазах у Тани. И мама моя была абсолютно естественна, остроумна и совершенна. Я смотрел на нее и вспоминал историю, слышанную мною от покойной Ирины Глинки. Как-то Ирина лепила мою будущую маму, и по истечении нескольких часов позирования, взглянув на то, что из нее получилось, мама произнесла: "Какое это было счастье: сидишь, ничего не делаешь, а вроде как на работе".
Иногда я также поглядывал на не менее совершенную и естественную Таню, воплощавшую собой камеру общего плана. "Не забывай разговаривать и с этой камерой тоже, — учила меня Таня, — помни, что, помимо тебя и твоего героя, — с вами есть еще кто-то третий, и пусть он будет этой камерой".
Я очень старался ни о чем не забывать: ни о маме, ни о камере, ни о себе самом, хаотичном, спонтанном и не собранном. Но рождение естественности из духа хаотичности происходило мучительно и неторопливо. И руки все время неизбежно тянулись куда-то не туда, чесаться хотелось так, как, кажется, никогда прежде, я совершенно не понимал, куда деть руки, а, когда ненадолго придумывал, рот мой вдруг — ни с того, ни с сего — начинал исходить зевотой.
— Мне не скучно, Таня, поверь, мне не скучно, — хотелось мне прокричать громко и настойчиво, но в то же время я понимал, что настал в моей жизни момент, когда никакая вербальная настойчивость не спасет, когда не стоит говорить, а стоит делать. Вернее, скорее даже НЕ делать. Как минимум, НЕ зевать. И НЕ чесаться.
Ютуб видится мне сейчас искусством на грани возможного. Ютубер, почти как жонглер, акробат или официант... если он хоть на миг засмотрится в сторону, оступится или выронит из рук всего только одну тарелку, сразу все полетит в бездну.
Беспокоит меня все это и вправду нечасто, но тут я пересмотрел фильм с Леваном, ужаснулся сам себе и спешно обратился к знакомой прекрасной актрисе:
— Таня, мне бы хотелось в следующем моем фильме выглядеть... эээ... как-нибудь по-другому. Не подскажешь ли, как мне этого добиться?
Таню я знаю много лет. Видел ее в роли Хромоножки в "Бесах", в роли Елены в "Днях Турбиных", в роли Хелен Алвинг в иммерсивном спектакле по ибсеновским "Привидениям". Всегда немного благоговел перед нею (как, впрочем, практически перед всеми артистами). А тут вдруг почувствовал, что именно она может мне помочь.
— Знаешь, Шура, — сказала мне Таня практически сразу, — образ сутуловатого интеллигента вполне себе имеет право на существование. В этом ведь тоже есть твоя индивидуальность и неповторимость, пойми это.
— Да ладно тебе, Таня, — парировал я. — То, что ты говоришь, это что-то из разряда "будь собой собой". А я никогда не понимал, что это значит. Ведь самим собой можно быть тысячей разных способов. Да и вообще намного важнее не то, что представляет собой человек в текущий момент времени, а то, кем человек хочет быть, куда он устремлен, разве не так?
— Может быть, и так. Но разве образ твой в "Леване" так уж однозначно тебя не устраивает?
И мы начали пересматривать "Левана" вместе буквально с карандашом на полях. И я уже больше так сильно не ужасался самому себе, потому что под бережным и внимательным взглядом Тани я — даже в самые нелепые моменты — переставал ощущать свою телесную нелепость как что-то беспросветно законченное, видел в ней путь и перспективу.
— Но постарайся все-таки поменьше чесаться и зевать, — усмехнулась Таня. — Такое даже сутуловатого интеллигента не красит.
А потом я позвал к нам в зум маму. И мы начали разговаривать с мамой на глазах у Тани. И мама моя была абсолютно естественна, остроумна и совершенна. Я смотрел на нее и вспоминал историю, слышанную мною от покойной Ирины Глинки. Как-то Ирина лепила мою будущую маму, и по истечении нескольких часов позирования, взглянув на то, что из нее получилось, мама произнесла: "Какое это было счастье: сидишь, ничего не делаешь, а вроде как на работе".
Иногда я также поглядывал на не менее совершенную и естественную Таню, воплощавшую собой камеру общего плана. "Не забывай разговаривать и с этой камерой тоже, — учила меня Таня, — помни, что, помимо тебя и твоего героя, — с вами есть еще кто-то третий, и пусть он будет этой камерой".
Я очень старался ни о чем не забывать: ни о маме, ни о камере, ни о себе самом, хаотичном, спонтанном и не собранном. Но рождение естественности из духа хаотичности происходило мучительно и неторопливо. И руки все время неизбежно тянулись куда-то не туда, чесаться хотелось так, как, кажется, никогда прежде, я совершенно не понимал, куда деть руки, а, когда ненадолго придумывал, рот мой вдруг — ни с того, ни с сего — начинал исходить зевотой.
— Мне не скучно, Таня, поверь, мне не скучно, — хотелось мне прокричать громко и настойчиво, но в то же время я понимал, что настал в моей жизни момент, когда никакая вербальная настойчивость не спасет, когда не стоит говорить, а стоит делать. Вернее, скорее даже НЕ делать. Как минимум, НЕ зевать. И НЕ чесаться.
Ютуб видится мне сейчас искусством на грани возможного. Ютубер, почти как жонглер, акробат или официант... если он хоть на миг засмотрится в сторону, оступится или выронит из рук всего только одну тарелку, сразу все полетит в бездну.
❤11🔥2🙏1🤣1
И вовсе не звезд полна окажется эта бездна, со славой и величием Божества, а вполне себе тупая она будет, земная и невразумительная.
❤1👍1
Вновь испробую короткую дневниковую форму.
***
«Хайфа — это город исключительно четвертых этажей, других тут просто не водится» — подумал я на четвертый час наших с Севой блужданий по городу, поднимая на очередной четвертый этаж без лифта какую-то громоздкую хренотень.
Да уж, воистину, прямо по тексту классика, «не из прекрасного далека изучал я Хайфу 2022—2025 годов»…
***
— Из тебя бы вышел прекрасный снабженец, — сказал мне мой подопечный Леонид в день, когда я доставил ему из Шуферсаля 18 упаковок евангельской рыбы, 5 упаковок лосося и 3 упаковки говяжьего языка. — Еврей-снабженец. При Советской власти долго не протянул бы…»
И в этот момент я сразу вспомнил папу моего, который в год моего рождения (предшествующий полной бескормице) мечтательно бормотал над моей колыбелью: "Вот стал бы он директором колбасного магазина".
***
Протираю от пыли Леонидовы полки. Временно снимаю и кладу на пол Томаса Манна, Мережковского, Иосифа Флавия (все в стандартных изданиях начала 90-х годов, типичное достояние хайфских помоек).
— Это все ерунда полная, — говорит мне Леонид, как бы считывая мои мысли. — Вот «Лука Мудищев» — совсем другое дело. Но он у меня в комнате хранится, в специальном ящике под замком, подальше от внуков…
— А где же у вас Пушкин? — спрашиваю я.
— Да там вот с краю во втором ряду, он ведь учился у Баркова, так что тоже сомнительный персонаж.
И смеется. И я тоже смеюсь. И не умничаю по поводу того, что Барков никак не мог быть автором «Луки Мудищева», нет времени у меня на подобные умничания, еще ведь столько полок надо отмыть…
— Ой, а хочешь еще заняться стеллажом в гостиной? — спрашивает меня Леонид.
Я на мгновение теряю дар речи.
А Леонид снова смеется и поразительно к месту цитирует пушкинского Сильвио:
— Я видел твое смятение. С меня довольно. Оставим стеллаж на потом когда-нибудь.
***
Перевозили от Паши кровать и диван.
Водитель Марк вначале долго нравоучал меня по телефону, что я должен явиться на улицу Нордау минимум за полтора часа до его приезда и сторожить место для его грузовичка, а затем сам опоздал на полчаса и приехал с полностью забитым кузовом («Та машина не завелась, понимаешь? Пришлось брать у друга…»).
Уже вечером, вспоминая эту чудную историю, я говорил маме: «Слушай, ну ведь бывает же такое, что машина не завелась, со всяким может случиться. Марк ни в чем не виноват…»
А мама отвечала мне: «Да, ты, конечно, прав, но Марк сходу произвел на меня впечатление человека, с которым такое не МОЖЕТ случиться, а СЛУЧАЕТСЯ. У него печать неудачи на лице».
И я вспомнил Марка и подумал, что мама моя, наверное, как это ни ужасно, права.
А потом я решил прогуляться по нашей квартире, куда мы переехали уже два с половиной месяца назад, заглянул в кишкообразную нашу кладовку, зашел на кухню, по которой до сих пор нельзя свободно ходить, а можно только прыгать, ну или играть в классики (друг наш Котич буквально вчера покрыл лаком еще несколько квадратиков плитки, и на них пока нельзя наступать), вгляделся в многочисленные щели в полу, чуть не споткнулся о прогнившую, но так пока и не выброшенную нами кухонную полочку… и подумал, что, хотя живу я, в общем и целом, хорошо и счастливо, точно что не мне оценивать степень удачливости нерадивого водителя-грузчика.
И стало мне легче и спокойнее. И за Марка, и за себя.
***
Мнения окружающих людей обо мне расходятся. Кто-то считает меня коварным и хитроумным, а кто-то простодушным и не умеющим скрывать никакие собственные мысли.
Ольга, хозяйка одноименного магазинчика возле нашего дома, сегодня подтвердила мне правоту последних.
— Ольга, — говорю я ей, взяв из ящика несколько пятнистых и частично уже почерневших бананов (таких, которые я, в отличие от многих моих знакомых, люблю больше всего), — не сделаете ли вы мне скидку на бананы, они же уже совсем черные?
— Они не черные, а спелые. И самые вкусные, — отвечает мне Ольга. И потом, после непродолжительной паузы, — и вы это знаете не хуже меня.
И я смущаюсь, спешно плачу за бананы и ретируюсь, в полном недоумении, как эта женщина смогла так однозначно меня, такого хитроумного, раскусить.
***
«Хайфа — это город исключительно четвертых этажей, других тут просто не водится» — подумал я на четвертый час наших с Севой блужданий по городу, поднимая на очередной четвертый этаж без лифта какую-то громоздкую хренотень.
Да уж, воистину, прямо по тексту классика, «не из прекрасного далека изучал я Хайфу 2022—2025 годов»…
***
— Из тебя бы вышел прекрасный снабженец, — сказал мне мой подопечный Леонид в день, когда я доставил ему из Шуферсаля 18 упаковок евангельской рыбы, 5 упаковок лосося и 3 упаковки говяжьего языка. — Еврей-снабженец. При Советской власти долго не протянул бы…»
И в этот момент я сразу вспомнил папу моего, который в год моего рождения (предшествующий полной бескормице) мечтательно бормотал над моей колыбелью: "Вот стал бы он директором колбасного магазина".
***
Протираю от пыли Леонидовы полки. Временно снимаю и кладу на пол Томаса Манна, Мережковского, Иосифа Флавия (все в стандартных изданиях начала 90-х годов, типичное достояние хайфских помоек).
— Это все ерунда полная, — говорит мне Леонид, как бы считывая мои мысли. — Вот «Лука Мудищев» — совсем другое дело. Но он у меня в комнате хранится, в специальном ящике под замком, подальше от внуков…
— А где же у вас Пушкин? — спрашиваю я.
— Да там вот с краю во втором ряду, он ведь учился у Баркова, так что тоже сомнительный персонаж.
И смеется. И я тоже смеюсь. И не умничаю по поводу того, что Барков никак не мог быть автором «Луки Мудищева», нет времени у меня на подобные умничания, еще ведь столько полок надо отмыть…
— Ой, а хочешь еще заняться стеллажом в гостиной? — спрашивает меня Леонид.
Я на мгновение теряю дар речи.
А Леонид снова смеется и поразительно к месту цитирует пушкинского Сильвио:
— Я видел твое смятение. С меня довольно. Оставим стеллаж на потом когда-нибудь.
***
Перевозили от Паши кровать и диван.
Водитель Марк вначале долго нравоучал меня по телефону, что я должен явиться на улицу Нордау минимум за полтора часа до его приезда и сторожить место для его грузовичка, а затем сам опоздал на полчаса и приехал с полностью забитым кузовом («Та машина не завелась, понимаешь? Пришлось брать у друга…»).
Уже вечером, вспоминая эту чудную историю, я говорил маме: «Слушай, ну ведь бывает же такое, что машина не завелась, со всяким может случиться. Марк ни в чем не виноват…»
А мама отвечала мне: «Да, ты, конечно, прав, но Марк сходу произвел на меня впечатление человека, с которым такое не МОЖЕТ случиться, а СЛУЧАЕТСЯ. У него печать неудачи на лице».
И я вспомнил Марка и подумал, что мама моя, наверное, как это ни ужасно, права.
А потом я решил прогуляться по нашей квартире, куда мы переехали уже два с половиной месяца назад, заглянул в кишкообразную нашу кладовку, зашел на кухню, по которой до сих пор нельзя свободно ходить, а можно только прыгать, ну или играть в классики (друг наш Котич буквально вчера покрыл лаком еще несколько квадратиков плитки, и на них пока нельзя наступать), вгляделся в многочисленные щели в полу, чуть не споткнулся о прогнившую, но так пока и не выброшенную нами кухонную полочку… и подумал, что, хотя живу я, в общем и целом, хорошо и счастливо, точно что не мне оценивать степень удачливости нерадивого водителя-грузчика.
И стало мне легче и спокойнее. И за Марка, и за себя.
***
Мнения окружающих людей обо мне расходятся. Кто-то считает меня коварным и хитроумным, а кто-то простодушным и не умеющим скрывать никакие собственные мысли.
Ольга, хозяйка одноименного магазинчика возле нашего дома, сегодня подтвердила мне правоту последних.
— Ольга, — говорю я ей, взяв из ящика несколько пятнистых и частично уже почерневших бананов (таких, которые я, в отличие от многих моих знакомых, люблю больше всего), — не сделаете ли вы мне скидку на бананы, они же уже совсем черные?
— Они не черные, а спелые. И самые вкусные, — отвечает мне Ольга. И потом, после непродолжительной паузы, — и вы это знаете не хуже меня.
И я смущаюсь, спешно плачу за бананы и ретируюсь, в полном недоумении, как эта женщина смогла так однозначно меня, такого хитроумного, раскусить.
❤14🔥3
Стою возле Макдональдса на улице Герцля и совершенно никого не трогаю.
И вдруг подходит ко мне хорошо одетая дама средних лет, мягко улыбается и спрашивает: "Не могли бы вы перевести мне 1570 долларов?"
От неожиданности я сразу отскакиваю от нее шага на три, в голове у меня при этом проносится: "Как-то уж чересчур хорошо ты одета для нашей заплеванной улицы, безумица, как же я сразу не понял?.."
А дама мне вслед: "О нет, вы не поняли меня. Не могли бы вы перевести 1570 долларов в шекели у себя в телефоне, и сказать мне, сколько это сейчас по биржевому курсу? А то я уже все обменники в округе обошла, и результат нигде меня не устроил. И мне хочется понимать, от чего отталкиваться..."
— Мадам, уже падает доллар, — вспоминаю я в ответ чью-то старую шутку.
И разговор наш продолжается как ни в чем не бывало.
И вдруг подходит ко мне хорошо одетая дама средних лет, мягко улыбается и спрашивает: "Не могли бы вы перевести мне 1570 долларов?"
От неожиданности я сразу отскакиваю от нее шага на три, в голове у меня при этом проносится: "Как-то уж чересчур хорошо ты одета для нашей заплеванной улицы, безумица, как же я сразу не понял?.."
А дама мне вслед: "О нет, вы не поняли меня. Не могли бы вы перевести 1570 долларов в шекели у себя в телефоне, и сказать мне, сколько это сейчас по биржевому курсу? А то я уже все обменники в округе обошла, и результат нигде меня не устроил. И мне хочется понимать, от чего отталкиваться..."
— Мадам, уже падает доллар, — вспоминаю я в ответ чью-то старую шутку.
И разговор наш продолжается как ни в чем не бывало.
🤣13❤1👻1
Катерина Гордеева (уже не раз говорившая, что вот-вот уйдет из ютуба, но, ко всеобщей нашей радости, все никак не уходящая) взяла интервью у Пугачевой. Опередила меня, так сказать.
Определенная логика в том, что Пугачева в 2025 году выбрала себе в собеседники Гордееву, а не меня, несомненно, есть. Но мне от этого, ха-ха, не легче.
Но, впрочем, есть и утешение. Пугачева, как известно, дает интервью не чаще, чем раз в 7 лет. И это хороший временной промежуток. За ближайшие 7 лет моя ютуб-мощь как раз успеет подрасти, и, если к 2032 году будут живы ютуб, я, Пугачева и, в целом, мир, следующая ночь — моя!
И должен признаться, что за Пугачеву я тут почему-то волнуюсь меньше всего, а вот за себя, за ютуб и за мир — вполне ощутимо.
Определенная логика в том, что Пугачева в 2025 году выбрала себе в собеседники Гордееву, а не меня, несомненно, есть. Но мне от этого, ха-ха, не легче.
Но, впрочем, есть и утешение. Пугачева, как известно, дает интервью не чаще, чем раз в 7 лет. И это хороший временной промежуток. За ближайшие 7 лет моя ютуб-мощь как раз успеет подрасти, и, если к 2032 году будут живы ютуб, я, Пугачева и, в целом, мир, следующая ночь — моя!
И должен признаться, что за Пугачеву я тут почему-то волнуюсь меньше всего, а вот за себя, за ютуб и за мир — вполне ощутимо.
❤27
В Москву! В Москву! В Москву!
(начало размышления и переживания)
***
Загадочное и недоступное место Эйн-Керем. Уже второй раз за неделю приезжаю в Иерусалим с идеей посетить его, а оно успешно прячется от меня.
В первый раз, несколько дней назад, я вначале засиделся в Катамоне у героя моего будущего интервью. Именно этот герой на вопрос мой "Где бы вы хотели сниматься?" ответил мне: "Конечно, в Эйн-Кереме, где же ещё?" Но это было еще в начале августа. А в этот раз герой мой смотрел на мир и на Эйн-Керем (как часть этого мира) куда более скептично. "Давайте только, Шура, не будем застревать слишком долго у источника Марии, хорошо? Ведь там уже порядочно подзастряли Гордеева со Штабницким, и это интервью посмотрел весь Израиль". "Ах ты чертовка, Катерина, — сразу пронеслось у меня в голове. — вечно во всем ты меня обгоняешь. Бог с ней даже с Пугачевой, но что мне теперь к источнику Марии нельзя уже что ли подойти, не закавычивая собственные шаги?.." А от будущего моего героя я в тот день поехал к врачу аллергологу Татьяне на улицу Агрипас. Татьяна потыкала мою руку лезвием и постановила, что аллергия у меня примерно на все, но главным образом на домашнюю пыль и на собак. Из-за собак я не очень сильно расстроился. Я всегда мечтал о лошади и ещё в раннем детстве, читая "Карлсона" смеялся над Малышом, которому от жизни была нужна всего-навсего собака. Но вообще от всего этого (Гордеева + пыль + собаки) я устал в тот день так сильно, что решил отложить Эйн-Керем на сегодня.
А сегодня все случилось куда более банально. Я приехал в Иерусалим специально ради Эйн-Керема. И поначалу ничто не предвещало неудачи. Я сел в трамвай возле железнодорожного вокзала и глубоко задумался (о том самом источнике Марии, само собой). И только просидев в трамвае двадцать или тридцать минут (мне сложно сказать, сколько точно) я осознал, что нахожусь все это время на одном и том же месте. Я вышел из трамвая на площадь. Шум вокруг стоял совершенно несусветный. По площади бегал человек, наделённый знанием (или только прикидывающийся, что наделен) и объяснял сразу на всех языках, что никакой автобус и никакой трамвай никуда сейчас не поедут. Я не поверил ему. Перешёл на другую остановку и с большим трудом протиснулся в тесный и потный автобус. Теперь я уже не отвлекался ни на какие мысли, а просто засек десять минут, и обнаружив по их истечении, что мы вновь не сдвинулись с места, вылез наружу.
Сейчас я сижу в привокзальной кафешке и ем остывшую рыбу. Я не могу добраться до Эйн-Керема и, по ходу дела, вообще нидокуда не могу добраться.
Уличный воздух пропитан тревогой, как всегда в этом городе, но конкретно сейчас эта тревога помножена ещё и на общее уродство окружающего пейзажа. Город перерыт не хуже Москвы, люди все как будто бы обезумели, бегают, прыгают, носятся, кричат, и я сам — несомненная часть этого безумия, остаться внешним наблюдателем у меня тут никак не получится.
А долгожданный Эйн-Керем, прославленный Гордеевой и Штабницким, а до них сестрами Елисаветой и Марией, несомненно, прекрасен, чист, светел и спокоен. Но дело в том, что он, по всей видимости, совершенно недостижим. Он где-то на грани с небытием. А возможно его и вовсе не существует, как Америки в знаменитой песне Монеточки.
Пора домой. Домой.
(начало размышления и переживания)
***
Загадочное и недоступное место Эйн-Керем. Уже второй раз за неделю приезжаю в Иерусалим с идеей посетить его, а оно успешно прячется от меня.
В первый раз, несколько дней назад, я вначале засиделся в Катамоне у героя моего будущего интервью. Именно этот герой на вопрос мой "Где бы вы хотели сниматься?" ответил мне: "Конечно, в Эйн-Кереме, где же ещё?" Но это было еще в начале августа. А в этот раз герой мой смотрел на мир и на Эйн-Керем (как часть этого мира) куда более скептично. "Давайте только, Шура, не будем застревать слишком долго у источника Марии, хорошо? Ведь там уже порядочно подзастряли Гордеева со Штабницким, и это интервью посмотрел весь Израиль". "Ах ты чертовка, Катерина, — сразу пронеслось у меня в голове. — вечно во всем ты меня обгоняешь. Бог с ней даже с Пугачевой, но что мне теперь к источнику Марии нельзя уже что ли подойти, не закавычивая собственные шаги?.." А от будущего моего героя я в тот день поехал к врачу аллергологу Татьяне на улицу Агрипас. Татьяна потыкала мою руку лезвием и постановила, что аллергия у меня примерно на все, но главным образом на домашнюю пыль и на собак. Из-за собак я не очень сильно расстроился. Я всегда мечтал о лошади и ещё в раннем детстве, читая "Карлсона" смеялся над Малышом, которому от жизни была нужна всего-навсего собака. Но вообще от всего этого (Гордеева + пыль + собаки) я устал в тот день так сильно, что решил отложить Эйн-Керем на сегодня.
А сегодня все случилось куда более банально. Я приехал в Иерусалим специально ради Эйн-Керема. И поначалу ничто не предвещало неудачи. Я сел в трамвай возле железнодорожного вокзала и глубоко задумался (о том самом источнике Марии, само собой). И только просидев в трамвае двадцать или тридцать минут (мне сложно сказать, сколько точно) я осознал, что нахожусь все это время на одном и том же месте. Я вышел из трамвая на площадь. Шум вокруг стоял совершенно несусветный. По площади бегал человек, наделённый знанием (или только прикидывающийся, что наделен) и объяснял сразу на всех языках, что никакой автобус и никакой трамвай никуда сейчас не поедут. Я не поверил ему. Перешёл на другую остановку и с большим трудом протиснулся в тесный и потный автобус. Теперь я уже не отвлекался ни на какие мысли, а просто засек десять минут, и обнаружив по их истечении, что мы вновь не сдвинулись с места, вылез наружу.
Сейчас я сижу в привокзальной кафешке и ем остывшую рыбу. Я не могу добраться до Эйн-Керема и, по ходу дела, вообще нидокуда не могу добраться.
Уличный воздух пропитан тревогой, как всегда в этом городе, но конкретно сейчас эта тревога помножена ещё и на общее уродство окружающего пейзажа. Город перерыт не хуже Москвы, люди все как будто бы обезумели, бегают, прыгают, носятся, кричат, и я сам — несомненная часть этого безумия, остаться внешним наблюдателем у меня тут никак не получится.
А долгожданный Эйн-Керем, прославленный Гордеевой и Штабницким, а до них сестрами Елисаветой и Марией, несомненно, прекрасен, чист, светел и спокоен. Но дело в том, что он, по всей видимости, совершенно недостижим. Он где-то на грани с небытием. А возможно его и вовсе не существует, как Америки в знаменитой песне Монеточки.
Пора домой. Домой.
❤9👍6
В Москву! В Москву! В Москву!
(продолжение размышления и переживания)
***
Первые три года после репатриации я недоумевал: почему все женщины, которые мне хотя бы отдаленно, хотя бы немножечко нравятся, непременно замужем? А потом я вдруг понял: это же чудовищно безответственно и эгоистично уезжать в страну обетованную одному, ни с кем, менее удачливым, чем ты, своею кровью не поделившись. Собственно, эта мысль была у меня и раньше. И я честно, клянусь вам, люди, я честно целых 33 года не репатриировался и все ждал, что вот свалится мне на голову какая-нибудь не еврейская девушка, которую я смогу осчастливить. Война нарушила мои планы. И вот я здесь. И вот я в западне.
Пора домой. Домой.
***
Выяснил, что Израиль ровно в 777 раз меньше России (это если Израиль считать со всеми спорными территориями, а, если без них, то и того больше). Может быть, именно поэтому, в какую бы красивую природную точку Израиля я не заехал, тишины почти нигде не бывает, обязательно вдруг, на первый взгляд непонятно откуда, взрычит мотор автомобиля, или выскочит из-за куста какой-нибудь громкий человек. Да, тут потрясающее разнообразие и многообразие всего на свете на крохотном клочке земли. И для заезжего путешественника это должно быть захватывающе познавательно. Но как жить в этой тесноте и насыщенности, не очень понятно.
Пора домой. Домой.
***
Впервые за всю свою жизнь в Израиле купил в магазине по-настоящему вкусный белый хлеб. Как бы и ничего особенного, вполне привычная с детства закваска, но в этом-то и соль. Отпуская мне товар, продавщица заговорщически улыбнулась ("понимаешь, мол"). "Да-да, обычный белый хлеб, как в стране исхода" — подумал я в ответ. Уже придя домой и намазав на него что-то вкусное, решил ради прикола сделать то, чего не делал уже очень давно: перевести шекели в рубли. И осознав, что батон за 17.90 обошелся мне почти в 450 рублей, чуть не поперхнулся им.
Пора домой. Домой.
***
Разговаривал по телефону с Москвой и с Питером. Просто по обычному телефону (иной возможности у моих собеседников не было). Связь была такая, как будто мы все разом перенеслись в 70-е годы (именно так представляю я себе "разговоры с заграницей" того времени). Единственное отличие: звонки пока еще на надо заказывать. Но и к этому, вероятно, скоро придем. И каждый разговор с родиной станет счастьем... как в той известной сцене из фильма "Мимино", где главный герой звонит в Телави, а дозванивается вместо этого в Тель-Авив, и тельавивец умоляет его не вешать трубку...
Пора домой. Домой.
***
Ходили с мамой на улицу Гесс покупать пылесос. Я потащил маму пешком (денег на автобус пожалел, да и как будто бы это не слишком высоко...) Дошли с трудом.
При виде нас хозяин пылесоса произнес первую (и, как потом оказалось, последнюю) человеколюбивую фразу: "Как же вы, бедные, шли вверх по такой жаре?.."
Пылесос стоил 100 шекелей.
— Берем за 75, — сказала мама, не раздумывая ни секунды.
— Торговаться здесь у меня не стоит, — ответил хозяин пылесоса спокойно и с достоинством. — Вот как приехал я в Израиль и увидел, что все здесь торгуются, так сразу и понял, что не люблю я евреев.
— Мама, я не хочу покупать пылесос у антисемита! — вскричал я вдруг совершенно неожиданно для самого себя и опрометью вылетел на улицу.
Удивленная моей внезапной принципиальностью, мама подзастряла наверху и спустилась ко мне только через несколько минут.
— Чем ты там занималась? — спросил я ее.
— Пыталась понять, шутит он или нет. Выяснила, что, кажется, нет.
Пора домой. Домой.
***
Дед мой в минувшую пятницу подошел к концу. Ну то есть, слава богу, не он сам подошел, но моя работа у него наконец-то да. Последние разы я мыл ему ноги и менял бинты с чувством уже подлинного отвращения (не к нему, конечно, а, в первую очередь, к работе с ним, но от этого не легче). И никакая его человеческая крутость, и никакой юмор уже не спасали. И тем ужаснее было мне слышать его бесконечные уговоры: "а давай ты все-таки у меня останешься", "а давай я введу тебя в свой стратегический резерв", "а давай мы созвонимся с тобой после того, как ты вернешься из Вильнюса"...
(продолжение размышления и переживания)
***
Первые три года после репатриации я недоумевал: почему все женщины, которые мне хотя бы отдаленно, хотя бы немножечко нравятся, непременно замужем? А потом я вдруг понял: это же чудовищно безответственно и эгоистично уезжать в страну обетованную одному, ни с кем, менее удачливым, чем ты, своею кровью не поделившись. Собственно, эта мысль была у меня и раньше. И я честно, клянусь вам, люди, я честно целых 33 года не репатриировался и все ждал, что вот свалится мне на голову какая-нибудь не еврейская девушка, которую я смогу осчастливить. Война нарушила мои планы. И вот я здесь. И вот я в западне.
Пора домой. Домой.
***
Выяснил, что Израиль ровно в 777 раз меньше России (это если Израиль считать со всеми спорными территориями, а, если без них, то и того больше). Может быть, именно поэтому, в какую бы красивую природную точку Израиля я не заехал, тишины почти нигде не бывает, обязательно вдруг, на первый взгляд непонятно откуда, взрычит мотор автомобиля, или выскочит из-за куста какой-нибудь громкий человек. Да, тут потрясающее разнообразие и многообразие всего на свете на крохотном клочке земли. И для заезжего путешественника это должно быть захватывающе познавательно. Но как жить в этой тесноте и насыщенности, не очень понятно.
Пора домой. Домой.
***
Впервые за всю свою жизнь в Израиле купил в магазине по-настоящему вкусный белый хлеб. Как бы и ничего особенного, вполне привычная с детства закваска, но в этом-то и соль. Отпуская мне товар, продавщица заговорщически улыбнулась ("понимаешь, мол"). "Да-да, обычный белый хлеб, как в стране исхода" — подумал я в ответ. Уже придя домой и намазав на него что-то вкусное, решил ради прикола сделать то, чего не делал уже очень давно: перевести шекели в рубли. И осознав, что батон за 17.90 обошелся мне почти в 450 рублей, чуть не поперхнулся им.
Пора домой. Домой.
***
Разговаривал по телефону с Москвой и с Питером. Просто по обычному телефону (иной возможности у моих собеседников не было). Связь была такая, как будто мы все разом перенеслись в 70-е годы (именно так представляю я себе "разговоры с заграницей" того времени). Единственное отличие: звонки пока еще на надо заказывать. Но и к этому, вероятно, скоро придем. И каждый разговор с родиной станет счастьем... как в той известной сцене из фильма "Мимино", где главный герой звонит в Телави, а дозванивается вместо этого в Тель-Авив, и тельавивец умоляет его не вешать трубку...
Пора домой. Домой.
***
Ходили с мамой на улицу Гесс покупать пылесос. Я потащил маму пешком (денег на автобус пожалел, да и как будто бы это не слишком высоко...) Дошли с трудом.
При виде нас хозяин пылесоса произнес первую (и, как потом оказалось, последнюю) человеколюбивую фразу: "Как же вы, бедные, шли вверх по такой жаре?.."
Пылесос стоил 100 шекелей.
— Берем за 75, — сказала мама, не раздумывая ни секунды.
— Торговаться здесь у меня не стоит, — ответил хозяин пылесоса спокойно и с достоинством. — Вот как приехал я в Израиль и увидел, что все здесь торгуются, так сразу и понял, что не люблю я евреев.
— Мама, я не хочу покупать пылесос у антисемита! — вскричал я вдруг совершенно неожиданно для самого себя и опрометью вылетел на улицу.
Удивленная моей внезапной принципиальностью, мама подзастряла наверху и спустилась ко мне только через несколько минут.
— Чем ты там занималась? — спросил я ее.
— Пыталась понять, шутит он или нет. Выяснила, что, кажется, нет.
Пора домой. Домой.
***
Дед мой в минувшую пятницу подошел к концу. Ну то есть, слава богу, не он сам подошел, но моя работа у него наконец-то да. Последние разы я мыл ему ноги и менял бинты с чувством уже подлинного отвращения (не к нему, конечно, а, в первую очередь, к работе с ним, но от этого не легче). И никакая его человеческая крутость, и никакой юмор уже не спасали. И тем ужаснее было мне слышать его бесконечные уговоры: "а давай ты все-таки у меня останешься", "а давай я введу тебя в свой стратегический резерв", "а давай мы созвонимся с тобой после того, как ты вернешься из Вильнюса"...
❤9
Ах почему же я всегда произвожу впечатление только на бабушек и стариков!..
Пора домой. Домой.
Пора домой. Домой.
❤5
Умерла Анюта Поливанова, с раннего детства один из самых значимых для меня представителей мира взрослых. Я любил ее, я любовался ею, мы были на ты (это "ты" слегка поколебалось в 2005—2006, когда она ненадолго стала моим школьным директором, но потом успело восстановиться).
Я благодарен ей за то, что в 2005 году она спасла меня из гадюшника 57-й (да простят меня любители этой школы, но она уже тогда воспринималась мною именно так), за то, что весной 2006-го приняла меня на длительный постой в своей легендарной квартире на Смоленском 15 (я тогда только вышел из психушки и совершенно не был готов жить дома), за наши разговоры, в которых она всегда потрясала меня своей самобытностью и подлинно оригинальным взглядом на мир. Поначалу мне казалось, что для нее попросту не существует авторитетов, но потом я понял, что это, конечно, не так, просто авторитеты у нее в голове — ее собственные, выбранные ею, потому что она захотела их выбрать, никак не навязанные обществом и культурой. Иногда она как будто бы бравировала своей напускной необразованностью (именно напускной, в реальности это, конечно, было не так), но делала это совершенно негромко и без вставания в нигилистическую позу, просто, естественно, тихо и по-домашнему. Она вообще была очень домашним человеком, не так часто ходила в гости, помимо дома ее на Смоленском бульваре (ну и еще иногда школы и университета) я почти нигде ее в жизни не видел.
Заехав в Москву летом 24-го, я пришел к Анюте домой и остался там на неделю. Квартира с известным многим из вас длиннющим коридором в отсутствие большинства ее жильцов выглядела несколько пустынно. Но бесчисленные книги все стояли примерно на тех же местах, что и 18 лет назад, когда я в прошлый раз жил среди них. Анюта работала в своей комнате, я спрятался где-то еще. Время от времени мы встречались на кухне и разговаривали. Анюта говорила, как всегда: ярко, художественно, уверенно, порою достаточно жестко по отношению к кому-то из безусловных моих авторитетов. После некоторых своих, особенно острых слов, она прибавляла: "Только давай, пожалуйста, это останется между нами?" И я понимал, что она реально меня об этом просит, что нет у нее в голове скрытого намерения пустить через меня то или иное свое высказывание в мир. А еще я знал, что всегда могу ей возразить, что она меня выслушает с уважением и даже потенциальной готовностью переубедиться. И в пространстве ее дома я ощущал поразительную (для лета 2024 года) устойчивость нашего мира. Ведь, безо всяких сомнений, что бы ни случилось с нами всеми в ближайшие годы и десятилетия, квартира Охотиных-Поливановых переживет все, выстоит и останется неизменной.
Последний раз я разговаривал с ней по телефону два месяца назад. Я тогда гостил в чудесном дилижанском доме моих друзей, и ко мне на полдня заехал Никола Касьян, внук Анюты. Узнав об этом, Анюта позвонила мне и заявила, что Дилижан — это главное место на земле и без него бы вообще ничего не было, потому что именно здесь летом 1970 года на лингвистической практике она познакомилась с Никитой Охотиным и, соответственно, именно отсюда пошла огромная охотинская семья.
У меня пока совершенно не умещается в голове, что больше я ее никогда не увижу.
Никола, Шурка, Тёма, Гриша и все-все-все, обнимаю вас
Я благодарен ей за то, что в 2005 году она спасла меня из гадюшника 57-й (да простят меня любители этой школы, но она уже тогда воспринималась мною именно так), за то, что весной 2006-го приняла меня на длительный постой в своей легендарной квартире на Смоленском 15 (я тогда только вышел из психушки и совершенно не был готов жить дома), за наши разговоры, в которых она всегда потрясала меня своей самобытностью и подлинно оригинальным взглядом на мир. Поначалу мне казалось, что для нее попросту не существует авторитетов, но потом я понял, что это, конечно, не так, просто авторитеты у нее в голове — ее собственные, выбранные ею, потому что она захотела их выбрать, никак не навязанные обществом и культурой. Иногда она как будто бы бравировала своей напускной необразованностью (именно напускной, в реальности это, конечно, было не так), но делала это совершенно негромко и без вставания в нигилистическую позу, просто, естественно, тихо и по-домашнему. Она вообще была очень домашним человеком, не так часто ходила в гости, помимо дома ее на Смоленском бульваре (ну и еще иногда школы и университета) я почти нигде ее в жизни не видел.
Заехав в Москву летом 24-го, я пришел к Анюте домой и остался там на неделю. Квартира с известным многим из вас длиннющим коридором в отсутствие большинства ее жильцов выглядела несколько пустынно. Но бесчисленные книги все стояли примерно на тех же местах, что и 18 лет назад, когда я в прошлый раз жил среди них. Анюта работала в своей комнате, я спрятался где-то еще. Время от времени мы встречались на кухне и разговаривали. Анюта говорила, как всегда: ярко, художественно, уверенно, порою достаточно жестко по отношению к кому-то из безусловных моих авторитетов. После некоторых своих, особенно острых слов, она прибавляла: "Только давай, пожалуйста, это останется между нами?" И я понимал, что она реально меня об этом просит, что нет у нее в голове скрытого намерения пустить через меня то или иное свое высказывание в мир. А еще я знал, что всегда могу ей возразить, что она меня выслушает с уважением и даже потенциальной готовностью переубедиться. И в пространстве ее дома я ощущал поразительную (для лета 2024 года) устойчивость нашего мира. Ведь, безо всяких сомнений, что бы ни случилось с нами всеми в ближайшие годы и десятилетия, квартира Охотиных-Поливановых переживет все, выстоит и останется неизменной.
Последний раз я разговаривал с ней по телефону два месяца назад. Я тогда гостил в чудесном дилижанском доме моих друзей, и ко мне на полдня заехал Никола Касьян, внук Анюты. Узнав об этом, Анюта позвонила мне и заявила, что Дилижан — это главное место на земле и без него бы вообще ничего не было, потому что именно здесь летом 1970 года на лингвистической практике она познакомилась с Никитой Охотиным и, соответственно, именно отсюда пошла огромная охотинская семья.
У меня пока совершенно не умещается в голове, что больше я ее никогда не увижу.
Никола, Шурка, Тёма, Гриша и все-все-все, обнимаю вас
💔14❤5
В Москву! В Москву! В Москву!
(окончание размышления и переживания)
Пока я не успел еще добраться до Москвы, поговорю немного о счастье здесь и сейчас (это всегда бывает полезно).
Сегодня я два с половиной часа шел с моей родимой улочки Йосеф до дальнего нашего пляжа (хоф-ха-кармель). За это время я встретил 18 едущих машин и 2 работающих магазинчика. То бишь всего только 20 безбожников на практически целую Хайфу. А все остальные, включая меня, по всей видимости, праведники. Может быть, и выстоит наш нелепый кривой городок, может быть, и выстоит.
Сил идти назад (3 часа в гору) у меня нет, поэтому буду лежать здесь на бережку, периодически окунаться в воду, читать повесть Зощенко "Перед восходом солнца", писать этот текст и ждать автобуса в Нижний город, который отправится первый раз часа через четыре и, надеюсь, успеет довезти меня до спектакля моей подруги Насти Арцевой (Настя стро-хая и не простит мне неприход, невзирая ни на какие йом-кипуры).
Так что я хотел сказать о счастье?
Счастье обрушилось на меня внезапно недели три назад, когда я вдруг вспомнил о том, что в Хайфе есть море. Хайфчане (и люди бывавшие в нашем городе) поймут меня. Я мало встречал в этой жизни приморских городов, настолько не приморских по духу и смыслу своему, как Хайфа. Да, море видно здесь практически отовсюду, постоянно мелькает между домами и деревьями, и забыть о нем как будто бы невозможно. И, тем не менее, лишь немногие из нас, преодолевая сопротивление времени и пространства, добираются до него чаще, чем пару раз в месяц (а то и в год). Уютно спрятавшись где-то далеко сбоку, за железной дорогой, хайфское море все время норовит превратиться в красивую заставку, в сгусток краски с полотна художника-мариниста.
Вспомнив о том, что в Хайфе есть море, я решил ездить на него каждый день, поздно вечером, уже после того, как с пляжей уходят спасатели, которых я ненавижу всеми видами ненависти сразу и каждому из которых мне всегда хочется прокричать "лех леhиздайен!!!" (этому выражению научил меня друг мой Лёва Э. и я, пожалуй, постесняюсь переводить его здесь на русский язык).
И дней семь или даже десять подряд (до приезда Лёши и Маши) я, действительно ездил на море каждый вечер (кроме пятницы, когда сложно с транспортом). Я оставлял дома мобильный телефон и банковскую карту (чтобы не украли и чтобы отвлечься от жизненной суеты), брал с собой только все, что нужно для купания, бутылку воды, книжку Зощенко и рав-кав (карточку для проезда в общественном транспорте). Я доезжал до пляжа уже в совершеннейшей темноте и сразу бросался в воду. Другое слово, кроме как "бросался", мне сложно здесь подобрать. Море в этом месте буйное и нетерпимое (тут даже днём почти никто не купается). Здесь нет четкой границы между берегом и морем. Только лишь коснувшись воды, ты оказываешься во власти сразу двух стихий: моря и песка. Море бросает из стороны в сторону, а песок засасывает. Я люблю это место за то, что в нем ты по-настоящему, даже совсем близко от берега, ощущаешь всю свою малость, слабость и неустойчивость. Одной частью разума ты понимаешь, что точно сейчас не утонешь (ну потому что можешь спокойно встать на ноги, и вода тебе будет не выше, чем по шею, а то и по грудь), а другой ощущаешь себя в настоящей опасности, где-то далеко в море на утлом челне, потеряв контроль над ситуацией, в ожидании то ли смерти, то ли все-таки спасения (а вы просто не представляете, как важно мне, человеку с обсессивно-компульсивным расстройством, позволять себе хотя бы иногда, хотя бы над чем-то и хотя бы в полушутку терять контроль).
С трудом (то ли мнимым, то ли подлинным) выбираясь на берег,я открывал любимую повесть,подставив книжку далёким тусклым огонькам, медленно и размеренно прочитывал две или три страницы, а потом снова отправлялся в плавание (вдоль берега, не беспокойся, мама, хотя я знаю, что, что бы я в этой жизни ни делал, ты не перестанешь беспокоиться за меня).
Так повторялось несколько раз. Во время чтения страницы книги покрывались мелкими солёными каплями, падающими с моих волос. Потом, в мое отсутствие, подсыхали. И потом снова покрывались.
<...>
(окончание размышления и переживания)
Пока я не успел еще добраться до Москвы, поговорю немного о счастье здесь и сейчас (это всегда бывает полезно).
Сегодня я два с половиной часа шел с моей родимой улочки Йосеф до дальнего нашего пляжа (хоф-ха-кармель). За это время я встретил 18 едущих машин и 2 работающих магазинчика. То бишь всего только 20 безбожников на практически целую Хайфу. А все остальные, включая меня, по всей видимости, праведники. Может быть, и выстоит наш нелепый кривой городок, может быть, и выстоит.
Сил идти назад (3 часа в гору) у меня нет, поэтому буду лежать здесь на бережку, периодически окунаться в воду, читать повесть Зощенко "Перед восходом солнца", писать этот текст и ждать автобуса в Нижний город, который отправится первый раз часа через четыре и, надеюсь, успеет довезти меня до спектакля моей подруги Насти Арцевой (Настя стро-хая и не простит мне неприход, невзирая ни на какие йом-кипуры).
Так что я хотел сказать о счастье?
Счастье обрушилось на меня внезапно недели три назад, когда я вдруг вспомнил о том, что в Хайфе есть море. Хайфчане (и люди бывавшие в нашем городе) поймут меня. Я мало встречал в этой жизни приморских городов, настолько не приморских по духу и смыслу своему, как Хайфа. Да, море видно здесь практически отовсюду, постоянно мелькает между домами и деревьями, и забыть о нем как будто бы невозможно. И, тем не менее, лишь немногие из нас, преодолевая сопротивление времени и пространства, добираются до него чаще, чем пару раз в месяц (а то и в год). Уютно спрятавшись где-то далеко сбоку, за железной дорогой, хайфское море все время норовит превратиться в красивую заставку, в сгусток краски с полотна художника-мариниста.
Вспомнив о том, что в Хайфе есть море, я решил ездить на него каждый день, поздно вечером, уже после того, как с пляжей уходят спасатели, которых я ненавижу всеми видами ненависти сразу и каждому из которых мне всегда хочется прокричать "лех леhиздайен!!!" (этому выражению научил меня друг мой Лёва Э. и я, пожалуй, постесняюсь переводить его здесь на русский язык).
И дней семь или даже десять подряд (до приезда Лёши и Маши) я, действительно ездил на море каждый вечер (кроме пятницы, когда сложно с транспортом). Я оставлял дома мобильный телефон и банковскую карту (чтобы не украли и чтобы отвлечься от жизненной суеты), брал с собой только все, что нужно для купания, бутылку воды, книжку Зощенко и рав-кав (карточку для проезда в общественном транспорте). Я доезжал до пляжа уже в совершеннейшей темноте и сразу бросался в воду. Другое слово, кроме как "бросался", мне сложно здесь подобрать. Море в этом месте буйное и нетерпимое (тут даже днём почти никто не купается). Здесь нет четкой границы между берегом и морем. Только лишь коснувшись воды, ты оказываешься во власти сразу двух стихий: моря и песка. Море бросает из стороны в сторону, а песок засасывает. Я люблю это место за то, что в нем ты по-настоящему, даже совсем близко от берега, ощущаешь всю свою малость, слабость и неустойчивость. Одной частью разума ты понимаешь, что точно сейчас не утонешь (ну потому что можешь спокойно встать на ноги, и вода тебе будет не выше, чем по шею, а то и по грудь), а другой ощущаешь себя в настоящей опасности, где-то далеко в море на утлом челне, потеряв контроль над ситуацией, в ожидании то ли смерти, то ли все-таки спасения (а вы просто не представляете, как важно мне, человеку с обсессивно-компульсивным расстройством, позволять себе хотя бы иногда, хотя бы над чем-то и хотя бы в полушутку терять контроль).
С трудом (то ли мнимым, то ли подлинным) выбираясь на берег,я открывал любимую повесть,подставив книжку далёким тусклым огонькам, медленно и размеренно прочитывал две или три страницы, а потом снова отправлялся в плавание (вдоль берега, не беспокойся, мама, хотя я знаю, что, что бы я в этой жизни ни делал, ты не перестанешь беспокоиться за меня).
Так повторялось несколько раз. Во время чтения страницы книги покрывались мелкими солёными каплями, падающими с моих волос. Потом, в мое отсутствие, подсыхали. И потом снова покрывались.
<...>
👍5❤1
Но что-то я заговорился.
Сейчас на пляже Хоф-ха-кармель (обычном городском пляже, совсем непохожем на тот, не для слабаков, куда я езжу обычно) нет ни одного человека. И я не знаю, можно ли сейчас по законам Йом-Кипура плавать или нельзя, но, конечно же, я пойду сейчас плавать, и пусть идут леhиздайен все, кто попробуют сейчас мне в этом помешать. В крайнем случае я просто превращусь в двадцать первого хайфского нечестивца.
Счастье неустойчиво. Счастье всегда ускользает из рук. И, разумеется, то счастье, которое я испытываю сейчас, совершенно иное, чем то, которое я испытаю (когда-нибудь) в Москве.
И всё-таки разве это не счастье? И (отвечая самому себе и предыдущему моему тексту на эту тему) так ли уж сейчас пора мне ДОМОЙ, ДОМОЙ?
Сейчас на пляже Хоф-ха-кармель (обычном городском пляже, совсем непохожем на тот, не для слабаков, куда я езжу обычно) нет ни одного человека. И я не знаю, можно ли сейчас по законам Йом-Кипура плавать или нельзя, но, конечно же, я пойду сейчас плавать, и пусть идут леhиздайен все, кто попробуют сейчас мне в этом помешать. В крайнем случае я просто превращусь в двадцать первого хайфского нечестивца.
Счастье неустойчиво. Счастье всегда ускользает из рук. И, разумеется, то счастье, которое я испытываю сейчас, совершенно иное, чем то, которое я испытаю (когда-нибудь) в Москве.
И всё-таки разве это не счастье? И (отвечая самому себе и предыдущему моему тексту на эту тему) так ли уж сейчас пора мне ДОМОЙ, ДОМОЙ?
❤8👏5
Готовясь к очередному интервью (да, ничего еще не вышло, но мы отчаянно движемся в этом направлении) впервые в жизни прочитал с начала до конца "Клеветникам России" и "На независимость Украины" (хотя историю этих стихотворений и полемику вокруг них представляю себе уже достаточно давно, но как-то никогда не хватало сил приблизиться к ним ближе пушечного выстрела, а тут — ради дела — пришлось).
И — хочу сказать, что больше всего поразило меня то, до чего же это ПЛОХИЕ стихи. Особенно пушкинское. Если бы я не знал имя автора, то никогда бы не смог догадаться. И это 1831 год, когда Пушкин вполне себе уже умел писать, не 1814 и не 1815 какой-нибудь.
Ну а стихотворение Бродского, конечно, куда более ловкое и бойкое, но и тут у меня возникает устойчивое ощущение, что Бродский, вслед за Пушкиным, как бы подмигивает читателю и говорит ему вполголоса: "Ребята, если бы я реально писал то, что хочу и что думаю, то, конечно, написал бы во сто крат лучше, как я и умею".
Это все, разумеется только мои субъективные ощущения и фантазии. И, не будучи сторонником конспирологических теорий, не буду ими слишком сильно увлекаться.
Но интересно другое. Я, пожалуй, не могу навскидку вспомнить ни одного поэтического произведения, которое, будучи для меня отвратительным по своему содержательному посылу, в то же время восхитило меня художественно. Притом что обратных примеров (достойный посыл, выливающийся в не самый лучший текст), разумеется, сколько угодно.
Нет, ну то есть понятно, что поэтов, охваченных чем-то мерзостным и выдающих при этом замечательные тексты, великое множество. Но обычно при этом мерзость, будучи изначальной точкой отсчета, уходит в этих текстах куда-то на задний план, подвергается рефлексии, порою даже переворачивается (по крайней мере, в сознании читателя), и слова, оторвавшись от этой первичной мерзости, обретают новые связи и способности.
А вот так, чтобы реально суметь концентрированно выразить мерзость, которую ты читаешь и воспринимаешь как мерзость, за которой не видишь ничего, кроме мерзости, но при этом восхищаешься текстом... такое, кажется, еще ни одному самому великому поэту не удавалось.
Ну или просто я не могу сейчас припомнить.
И — хочу сказать, что больше всего поразило меня то, до чего же это ПЛОХИЕ стихи. Особенно пушкинское. Если бы я не знал имя автора, то никогда бы не смог догадаться. И это 1831 год, когда Пушкин вполне себе уже умел писать, не 1814 и не 1815 какой-нибудь.
Ну а стихотворение Бродского, конечно, куда более ловкое и бойкое, но и тут у меня возникает устойчивое ощущение, что Бродский, вслед за Пушкиным, как бы подмигивает читателю и говорит ему вполголоса: "Ребята, если бы я реально писал то, что хочу и что думаю, то, конечно, написал бы во сто крат лучше, как я и умею".
Это все, разумеется только мои субъективные ощущения и фантазии. И, не будучи сторонником конспирологических теорий, не буду ими слишком сильно увлекаться.
Но интересно другое. Я, пожалуй, не могу навскидку вспомнить ни одного поэтического произведения, которое, будучи для меня отвратительным по своему содержательному посылу, в то же время восхитило меня художественно. Притом что обратных примеров (достойный посыл, выливающийся в не самый лучший текст), разумеется, сколько угодно.
Нет, ну то есть понятно, что поэтов, охваченных чем-то мерзостным и выдающих при этом замечательные тексты, великое множество. Но обычно при этом мерзость, будучи изначальной точкой отсчета, уходит в этих текстах куда-то на задний план, подвергается рефлексии, порою даже переворачивается (по крайней мере, в сознании читателя), и слова, оторвавшись от этой первичной мерзости, обретают новые связи и способности.
А вот так, чтобы реально суметь концентрированно выразить мерзость, которую ты читаешь и воспринимаешь как мерзость, за которой не видишь ничего, кроме мерзости, но при этом восхищаешься текстом... такое, кажется, еще ни одному самому великому поэту не удавалось.
Ну или просто я не могу сейчас припомнить.
❤5
Сегодня день рождения моей мамы.
Подарил ей большой букет цветов и томик Мандельштама из библиотеки поэта (тот самый, с предисловьем Дымшица).
Покупать цветы в Израиле для меня всегда огромное удовольствие (тем более, что это один из немногих товаров, который стоит здесь дешевле, чем в Москве), а вот над Мандельштамом я изрядно помучился. Дело в том, что книжки 1973 года, ставшей дефицитом примерно в день своего выхода в свет, в близлежащих букинистах, разумеется, не нашлось, а нашлось лишь ее переиздание 1978 года. И я, как дурак, примерно полчаса стоял перед продавцом и размышлял о том, что в Москве бы я никогда не позволил себе купить в подарок кому бы то ни было эту дешевую и не интересную допечатку (пусть и отличающуюся от первого издания, кажется, лишь траурной рамкой вокруг фамилии скончавшегося в 1975 году Дымшица). Стоял-стоял, а потом позволил себе выдохнуть и в очередной раз признать, что нахожусь в расслабленной ближневосточной стране, где и арбузы можно покупать половинками и четвертинками и сразу есть, не беспокоясь о том, насколько чистым ножом их резали, и по улице ходить хоть в трениках, хоть босиком, и Мандельштама читать в любом издании, которое под руку подвернется (главное, все-таки читать).
А маму мою я люблю. Люблю приближаться к ней по жизни, а затем отдаляться. Уезжать, а потом все-таки возвращаться. И радоваться тому, что я общаюсь с ней и провожу время, потому что хочу этого, а не потому что должен (сыновний долг) или вынужден (квартирный вопрос). Но при этом помнить, что дистанция в отношениях с мамой — это первейшая жизненная необходимость (как, собственно, и почти со всеми близкими людьми). Хотелось бы, чтобы и в будущем мы всегда были с мамой неподалеку друг от друга и все-таки на почтительном расстоянии, как на этой любимой мною фотографии от 27 мая 2020 года (первая встреча после двухмесячной ковидной разлуки).
Мамочка, дорогая, пожалуйста, не грусти!
Подарил ей большой букет цветов и томик Мандельштама из библиотеки поэта (тот самый, с предисловьем Дымшица).
Покупать цветы в Израиле для меня всегда огромное удовольствие (тем более, что это один из немногих товаров, который стоит здесь дешевле, чем в Москве), а вот над Мандельштамом я изрядно помучился. Дело в том, что книжки 1973 года, ставшей дефицитом примерно в день своего выхода в свет, в близлежащих букинистах, разумеется, не нашлось, а нашлось лишь ее переиздание 1978 года. И я, как дурак, примерно полчаса стоял перед продавцом и размышлял о том, что в Москве бы я никогда не позволил себе купить в подарок кому бы то ни было эту дешевую и не интересную допечатку (пусть и отличающуюся от первого издания, кажется, лишь траурной рамкой вокруг фамилии скончавшегося в 1975 году Дымшица). Стоял-стоял, а потом позволил себе выдохнуть и в очередной раз признать, что нахожусь в расслабленной ближневосточной стране, где и арбузы можно покупать половинками и четвертинками и сразу есть, не беспокоясь о том, насколько чистым ножом их резали, и по улице ходить хоть в трениках, хоть босиком, и Мандельштама читать в любом издании, которое под руку подвернется (главное, все-таки читать).
А маму мою я люблю. Люблю приближаться к ней по жизни, а затем отдаляться. Уезжать, а потом все-таки возвращаться. И радоваться тому, что я общаюсь с ней и провожу время, потому что хочу этого, а не потому что должен (сыновний долг) или вынужден (квартирный вопрос). Но при этом помнить, что дистанция в отношениях с мамой — это первейшая жизненная необходимость (как, собственно, и почти со всеми близкими людьми). Хотелось бы, чтобы и в будущем мы всегда были с мамой неподалеку друг от друга и все-таки на почтительном расстоянии, как на этой любимой мною фотографии от 27 мая 2020 года (первая встреча после двухмесячной ковидной разлуки).
Мамочка, дорогая, пожалуйста, не грусти!
❤15🔥3
Сцена на автобусной остановке возле музея Медатек. Две девушки-лесбиянки нежно обнимаются и слегка (как бы невзначай) целуются. Вскоре подходят друг за другом 37 и 28 автобусы. Видно, что расставаться девушкам очень не хочется. Но приходится. Обнявшись напоследок, одна заходит в 37, другая в 28. Обе они на работе. Контролёрши они.
А мне годятся оба номера. И плана не платить за проезд у меня в этот раз нет. Но я все равно в первое мгновение теряюсь и не могу решить, с какой из двух девушек зайти мне в автобус. Хочется зайти сразу с обеими и наблюдать за их лицами в режиме параллельного монтажа. Но в жизни такое невозможно.
А мне годятся оба номера. И плана не платить за проезд у меня в этот раз нет. Но я все равно в первое мгновение теряюсь и не могу решить, с какой из двух девушек зайти мне в автобус. Хочется зайти сразу с обеими и наблюдать за их лицами в режиме параллельного монтажа. Но в жизни такое невозможно.
❤18
Прилетел вчера в Вильнюс брать интервью. И практически сразу позвонил своему герою.
— Дорогой NN, позвольте мне навестить Вас сегодня или завтра... Буквально совсем ненадолго, только обсудить детали интервью... Мы же с Вами пока еще лично незнакомы... Мне это так важно...
— Дорогой Александр, я не вижу пока повода увеличивать частоту наших встреч.
— Ой, ну поймите, NN, мне так... мне так было бы сильно проще...
— Да, понимаю, ну а мне было бы сильно проще по-другому.
— Ой, NN, ну как же так, как же так... Понимаете, на моем ютуб-канале есть определенный формат, и мне надо бы обсудить с Вами, насколько он Вам подходит...
— Ох, ну, если вы так настаиваете, приходите сегодня в 8 вечера.
По дороге к NN заглянул к вильнюсской моей знакомице, сотруднице местного телевидения. Услышав фразу "я не вижу пока повода увеличивать частоту наших встреч", она долго смеялась, а потом заметила: "Знаешь, это очень по-литовски сказано. И из этой фразы, поверь, совершенно не следует, что он мечтает отправить тебя восвояси".
И она оказалась совершенно права. Ознакомительная встреча моя с героем прошла вполне себе дружелюбно.
Но, независимо даже от того, чем закончится эта моя журналистская история, я счастлив находиться сейчас в Вильнюсе, потому что очень соскучился по желтым осенним листикам, не видел их будто бы целую жизнь.
— Дорогой NN, позвольте мне навестить Вас сегодня или завтра... Буквально совсем ненадолго, только обсудить детали интервью... Мы же с Вами пока еще лично незнакомы... Мне это так важно...
— Дорогой Александр, я не вижу пока повода увеличивать частоту наших встреч.
— Ой, ну поймите, NN, мне так... мне так было бы сильно проще...
— Да, понимаю, ну а мне было бы сильно проще по-другому.
— Ой, NN, ну как же так, как же так... Понимаете, на моем ютуб-канале есть определенный формат, и мне надо бы обсудить с Вами, насколько он Вам подходит...
— Ох, ну, если вы так настаиваете, приходите сегодня в 8 вечера.
По дороге к NN заглянул к вильнюсской моей знакомице, сотруднице местного телевидения. Услышав фразу "я не вижу пока повода увеличивать частоту наших встреч", она долго смеялась, а потом заметила: "Знаешь, это очень по-литовски сказано. И из этой фразы, поверь, совершенно не следует, что он мечтает отправить тебя восвояси".
И она оказалась совершенно права. Ознакомительная встреча моя с героем прошла вполне себе дружелюбно.
Но, независимо даже от того, чем закончится эта моя журналистская история, я счастлив находиться сейчас в Вильнюсе, потому что очень соскучился по желтым осенним листикам, не видел их будто бы целую жизнь.
🔥11❤3
Умер Сережа Дедюлин, друг молодости моего отца, один из редакторов сборника "Память". Многие (например, Глеб Морев) вчера и сегодня уже хорошо написали о нем и о его роли в истории русской культуры. Жаль, конечно, что только сейчас, но иначе и быть не могло, и нет в этом как будто бы ни Сережиной вины, ни вины окружавших его людей. Нам вообще всегда крайне сложно признаваться живым нашим современникам не то что в любви, но хотя бы даже в отдаленной симпатии. Жизнь подхватывает, захватывает, уносит, преграждает, мы всегда в делах, нам всегда не до того, и вот уже какой-то не далекий от нас человек стоит у края могилы, а мы все еще не сказали ему, что любим его или даже просто ценим. И, когда умирают такие люди, как Сережа, я каждый раз говорю себе: "вспомни о живых".
Последний раз я видел Сережу в январе этого года. Договаривался о встрече с ним с некоторой опаской, потому что до этого не видел его много лет, слышал, что он практически полностью ослеп, и иногда сталкивался с какими-то его письмами, которые производили на меня полубезумное впечатление. И как же я был рад увидеть прежнего Серёжу, с его фривольными шутками, где собственная личная жизнь плавно перетекала в личные жизни его выдающихся друзей и знакомых, с рассказами о литературе и литературном быте 70-х годов, с хитроватыми и добродушными огоньками в глазах. Обида его на мир и на забывших его людей прорывалась в нем лишь изредка, но тогда он начинал практически кричать, видно было, что ему в этот момент очень больно.
Он угощал меня кальвадосом, буквально заставлял меня пить, когда я уже не мог, приговаривая, что именно в этом месте пивали кальвадос Ремарк с Хемингуэем, затем он повел меня в какой-то совершеннейший, с моей точки зрения, притон, вызывавший в нем непонятное мне эстетическое восхищение, он с жестоким азартом нравоучал меня, пытаясь доказать мне, что за годы, что мы не виделись, я практически ничего в этой жизни не добился, с игривым скепсисом расспрашивал меня обо всех наших общих знакомых и с молодецким пылом обличал нерадивых официантов... А я просто любовался им, понимая, что долго такого любования я не вынесу, но немножко будет в самый раз.
Прощаясь со мной, Сережа вновь погрустнел. Азарт и флирт спали с него, как маска. И стал он вновь каким-то беззащитным и вызывающим бесконечное сочувствие.
— Шура, мне нужна помощь, денег нет, ну или, вернее, совсем мало. Мне нужен верстальщик, чтобы успеть воплотить в жизнь некоторые задуманные мною издания...
Я попытался ответить ему, что ничего в этом деле не понимаю, но не смог вымолвить ни слова в этом направлении. Сказал, чтобы он присылал мне материал, а я вернусь домой и подумаю, могу ли я кого-нибудь попросить за символическую плату или вдруг что-то смогу сделать сам... Сережа прислал мне и этот материал, и еще много всего. А я за эти 9 месяцев так ничего и не сделал и даже не написал ему, что, по всей видимости, сдаюсь и признаю свое бессилие. Сережины просьбы всегда были неопределенны по своим границам и потому сложны для выполнения, но это меня, разумеется, не оправдывает.
Прости, Сережа, и прощай.
Последний раз я видел Сережу в январе этого года. Договаривался о встрече с ним с некоторой опаской, потому что до этого не видел его много лет, слышал, что он практически полностью ослеп, и иногда сталкивался с какими-то его письмами, которые производили на меня полубезумное впечатление. И как же я был рад увидеть прежнего Серёжу, с его фривольными шутками, где собственная личная жизнь плавно перетекала в личные жизни его выдающихся друзей и знакомых, с рассказами о литературе и литературном быте 70-х годов, с хитроватыми и добродушными огоньками в глазах. Обида его на мир и на забывших его людей прорывалась в нем лишь изредка, но тогда он начинал практически кричать, видно было, что ему в этот момент очень больно.
Он угощал меня кальвадосом, буквально заставлял меня пить, когда я уже не мог, приговаривая, что именно в этом месте пивали кальвадос Ремарк с Хемингуэем, затем он повел меня в какой-то совершеннейший, с моей точки зрения, притон, вызывавший в нем непонятное мне эстетическое восхищение, он с жестоким азартом нравоучал меня, пытаясь доказать мне, что за годы, что мы не виделись, я практически ничего в этой жизни не добился, с игривым скепсисом расспрашивал меня обо всех наших общих знакомых и с молодецким пылом обличал нерадивых официантов... А я просто любовался им, понимая, что долго такого любования я не вынесу, но немножко будет в самый раз.
Прощаясь со мной, Сережа вновь погрустнел. Азарт и флирт спали с него, как маска. И стал он вновь каким-то беззащитным и вызывающим бесконечное сочувствие.
— Шура, мне нужна помощь, денег нет, ну или, вернее, совсем мало. Мне нужен верстальщик, чтобы успеть воплотить в жизнь некоторые задуманные мною издания...
Я попытался ответить ему, что ничего в этом деле не понимаю, но не смог вымолвить ни слова в этом направлении. Сказал, чтобы он присылал мне материал, а я вернусь домой и подумаю, могу ли я кого-нибудь попросить за символическую плату или вдруг что-то смогу сделать сам... Сережа прислал мне и этот материал, и еще много всего. А я за эти 9 месяцев так ничего и не сделал и даже не написал ему, что, по всей видимости, сдаюсь и признаю свое бессилие. Сережины просьбы всегда были неопределенны по своим границам и потому сложны для выполнения, но это меня, разумеется, не оправдывает.
Прости, Сережа, и прощай.
💔7🔥2