Я не люблю котов, но сегодня утром испытал мало с чем сравнимый приступ счастья, когда кошка Картошка вернулась в свой дилижанский дом после четырехдневного загула. А то это всё-таки был бы полный провал: если бы хозяева по возвращении одной из своих кошек не досчитались.

Первые пару минут я не очень понимал, что мне делать. А вдруг это всё-таки вовсе даже не Картошка, а мимикрирующий под нее уличный кот... И вот я его сейчас покормлю, и он тоже начнет здесь жить, и тогда я смогу, конечно, соблюсти количество котов, но вряд ли это устроит хозяев.

Я открыл в телефоне фотографию настоящей Картошки, оставленную мне Яной, и начал сравнивать. Сравнение оригинала с предполагаемой подделкой всегда (и в пору работы моей в музее Булгакова) вызывало у меня чувство тревоги. А тут тем более. Но в какой-то момент меня осенило: это точно Картошка. Уличный кот вел бы себя куда более нагло и нарочито, старался бы показать, что он здесь свой, что это его дом. Уличный кот вел бы со мной хитрую игру, старался бы показать, что он стопроцентная Картошка, может быть, даже еще большая, чем та настоящая, которую я так жду. (Так одна моя знакомая с тонким поэтическим вкусом, когда я однажды прочитал ей вслух девять стихотворений Блока из собрания сочинений 1960-х годов и одну подделку под Блока, сочиненную Садовским и, по недосмотру Чуковского, также попавшую в это собрание, безошибочно и сразу разгадала подделку, сказав мне: "Понимаешь, в этом стихотворении как-то неправдоподобно много Блока"). А эта Картошка, самая настоящая Картошка, просто офигела от того, что ее, блудную дочь, встречают дома не хозяева, а какой-то незнакомый дядька. Офигела и снова теперь куда-то спряталась (надеюсь, скоро появится).

Дилижанская моя жизнь продолжается. Я сдался местной медицине (о чем, наверное, тоже в какой-то момент расскажу). А еще продолжаю искать героев для ближайших выпусков на моем ютуб-канале. Сегодня вот разговаривал с одним очень умным и очень важным для меня человеком и предложил ему стать моим героем.

— Видите ли, Шура, — был его ответ, — широкие разговоры о жизни — это, конечно, очень интересно... и мне нравится с вами разговаривать... и я как раз сейчас много думаю о жизни в целом... Но это интервью, о котором вы говорите, как будто бы должно стать итоговым... А я хочу еще пожить, понимаете?

— Хорошо, конечно, могу ли я позвонить вам через год?.. — спросил я и потом только сообразил, что вопрос мой несколько бестактен.

А в голове моей в этот момент рождалась новая рубрика моего канала (для тех из вас, кто уже собрался откинуть копыта, но хочет перед этим что-то сказать городу и миру):

"Итоги жизни с Шурой Рогинским".

***
Заходил хозяин дома по имени Гамлет. Открыл воду в ванне и строго сказал мне ее не закрывать. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я спросил, почему так, Гамлет объяснил, но я ничего не понял. Мне очень жаль знаменитой дилижанской воды, но я не смею ослушаться Гамлета.

***

Кошка Картошка бродит вокруг своего дома, как Лев Толстой у стен Оптиной пустыни, но, надеюсь, в отличие от Толстого, она все-таки когда-нибудь решится сюда зайти.

***

Врач-терапевт Лилия Кристофоровна, "строгая, но самая лучшая" (как аттестовали мне ее в очереди перед ее кабинетом) выслушала меня внимательно, долго допытывалась, с какой целью я пожаловал из Хайфы в Дилижан и, услышав мое финальное объяснение "Израиль, знаете ли, страна утомительная", очень удивилась: "А Дилижан что ли нет?" Впрочем, на месте Лилии Кристофоровны, я бы тоже утомился. Она, прямо как Поликсена Торопецкая из "Театрального романа", одновременно разговаривала со мной, отдавала поручения своей ассистентке, записывала что-то в компьютер, мерила мне давление и пульс и непрерывно подходила к телефонным звонкам. Армянская речь, мягкая и протяжно-певучая, убаюкивала меня (как она могла "царапать" Мандельштаму ухо, ну как?), как вдруг в завершение одного своего телефонного разговора Лилия Кристофоровна выпалила: "Ну и сучка же она!", потом посмотрела на меня и спохватилась: "Ой, извините, пожалуйста".

— Лилия Кристофоровна, а почему вы сказали слово "сучка" по-русски, неужели в армянском его нет?

— Ну, есть, конечно, что-то похожее, но... вот прямо такого хорошего слова, как по-русски, я не знаю. Надо подумать...

И мы оба полезли в словари.

***

Израиль кажется мне сейчас, в моем сельском успокоении, каким-то бесконечно далеким. И так странно, что уже очень скоро, буквально через неделю я снова там окажусь.

Перед отъездом на месяц я очень боялся разговора на эту тему с моим подопечным Джеки. И начал при встрече с ним заикаться и что-то мямлить. Но Джеки посмотрел на меня со своим хитрым прищуром и констатировал: "Езжай спокойно, куда хочешь, ни о чем не переживай. Ты что, правда, думаешь, что я не найду взамен тебя кого-нибудь другого?" Теперь я буду увольняться (не хочу быть привязанным к Израилю ничем, кроме искреннего желания время от времени здесь бывать). По Джеки, конечно же, буду скучать. И так жаль, что он по мне, видимо, нет.

***

В планах у меня на конец июля и август Дилижан, Хайфа, Вильнюс, Варшава, Тбилиси и, надеюсь, снова Дилижан. Шесть безвылазных израильских месяцев позади, жизнь вновь обретает для меня подвижность и естественность.

Приехали с друзьями на озеро Севан. "Ты только учти, в этом месте иногда постреливают, — предупредила меня Яна. — Мы один раз решили прогуляться там на закате, и совсем рядом с нами начали разрываться снаряды. Потом мне, правда, сказали, что это из пушек пуляют по облакам, но сильно легче мне от этого не стало".

Водитель свернул с шоссе, и мы долго ехали по узкой ухабистой дороге, пока не упёрлись в забор военного городка. Путем долгих переговоров с военными удалось выяснить, что конкретно сегодня они стрелять не собираются. "Слава богу, что мы приехали в шабат" — пробормотал Матвей.

Огибая городок, наткнулись на развалины старой церкви. Какого времени церковь, нам узнать не удалось, в гугл картах на нее было только две отзыва: в одном отмечалась, что церковь "была разрушена азербайджанскими пастухами во времена СССР", а в другом что-то ещё менее вразумительное.

Я, в целом, немного зачастил с записями в этом дневнике, лучше хотя бы несколько дней собирать материал и набираться впечатлений, а только потом писать. Но Севан — слишком важное для меня место. Здесь впервые за много лет в августе 2017 года я испытал настоящее счастье. И сейчас мне тоже очень хорошо (еле заставил себя вылезти из воды, холодной пресной воды, по которой я так скучал).

Острая фаза счастья точно сегодня закончится. Ну и ладно. Лишь бы не начали стрелять.

Шок (как говорят мои племянники). Только что выяснил, что черепаха по имени Анфиса, которую я в 9 классе подарил однокласснице Марусе (как она утверждает, на 8 марта), жива до сих пор. Проживает последние, получается, 22 года своей жизни в деревне Валищево. И, кажется, собирается жить еще долго, по крайней мере, признаков старения не наблюдается. Я, вообще-то говоря, всегда презирал праздник 8 марта и последние много лет был уверен, что никогда ни одной женщине ничего в этот день не подарил. Но нет. Никогда не говори никогда. Причем не только про будущее свое, но и про прошлое.

К слову сказать, кошка Мурка моя, подобранная мною в Екатеринбурге в 2009 году, то бишь 16 лет назад, вместе со своим только что рожденным котенком, тоже все еще жива. Правда, соседка наша московская, чудесная Елена Григорьевна, которой я в свое время Мурку сбагрил, недавно сообщила мне тревожную новость: у Мурки поседели ресницы!

Из этих двоих я с формальной точки зрения точно ближе к Мурке: о моей пробивающейся седине парикмахер с огромным удовлетворением в голосе сообщил мне уже достаточно давно. Похоже, постепенно сбывается пророчество, сформулированное мною в раннем школьном возрасте:

Я стар, мне шестьдесят лет,
А Мишка* уже совсем сед.

Но еще побредем, побредем!

* Брат мой на 16 лет старше меня, многим здесь известный.

Лечу в Израиль. Fly one совершенно в своем репертуаре сначала задержал вылет на четыре с половиной часа, теперь еще на полтора. И мы все никак не можем взлететь. А меж тем надвигается шабат. В очереди на посадку меня не раз пытались оплести тфилином, и я каждый раз отказывался под разными предлогами. Последняя электричка из Бен-Гуриона куда бы то ни было отходит в 16:43. Важно успеть на нее, но шанс мал. А затем, если успею, пересадка на автобус в Нетанию. И далее тряхну стариной и буду ловить автостоп. Настроение у меня прекрасное. Как будет, так будет, любой вариант хорош. Все, мы сейчас будем взлетать, больше ничего не успеваю написать.

Сегодня он не оборачивался к стене и не молился. Цициты то беспомощно повисали, то дергались вразнобой, не подчиняясь единому ритму. Редкие волосы на лбу то и дело покрывались потом. Он был очень зол, наш хозяин Давид. И Бог его, человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый, был в этот момент где-то очень далеко.

Впрочем, что это я все про Давида. Себя самого я, конечно, не видел со стороны, но, как рассказывала мне потом моя мама, я тоже был вполне себе хорош, глаза мои буквально побелели от гнева ("раньше я об этом только в книжках читала, а теперь вот увидела воочию").

Я качал права. Я требовал от Давида все новых и новых шагов навстречу нам. И, конечно, мне бы очень хотелось, чтобы профиль мой стал медальным, чтобы голос мой наполнился металлом (так, ко всегдашнему восхищению моей мамы, качает права подруга моя Эська), но вместо этого у меня со рта уже готовы были сорваться грозные и безысходные матерные слова, сорваться и "запрыгать по комнате, как град по подоконнику" (ну или как песок по стеклу во время хамсина, если попытаться вполне себе неуклюже перевести булгаковский образ из киевской зимы 1918 года в израильское лето 2025-го).

— Пойдем к Рае, — сказал вдруг Давид, поняв, видимо, что разговор наш заходит в тупик.

Описанная в одном из моих предыдущих дневниковых текстов АКУЛА КАПИТАЛИЗМА сидела за столом в своем офисе на улице Певзнер. Все ее лицо выражало бесконечное довольство собой и миром вокруг, который в большой степени пребывал в ее власти. Жизнь у Раи, владеющей ключами чуть ли не ото всех квартир среднего Адара, явно удалась, чего никак нельзя было сказать о нас горемыках. Все мы, и мама моя, и я, и вернувшийся на свою беду из Америки прямо в наши лапы Давид, явно были не слишком готовы к культурному разрешению охватившего нас конфликта. Только присутствие рядом племянника моего Вовки М., специально приехавшего в это утро из Тель-Авива нам на помощь, хотя бы отчасти возвращало меня к реальности.

— Чего вы хотите? — спросила Рая.

— Я... хочу... чтобы Давид вернул нам 500 шекелей, которые мы заплатили малярам за дополнительную работу. Я... хочу... чтобы Давид оплатил нам укладку линолеума на совершенно чудовищный пол в его кухне. Я хочу, чтобы Давид помог нам вытравить муравьев... Понимаете, Рая, я проснулся вчера посреди ночи, а они прямо-таки ползают по мне... Я хочу, чтобы Давид не брал с нас деньги за первые полтора месяца с момента подписания договора (ведь они уже практически прошли, и все это время мы не могли здесь жить). Я хочу...

Фантазия моя все больше разгоралась, и самые разные иногда старые, а иногда совершенно новые желания и фантазии всплывали в моей голове.

Кажется, я все-таки не кричал этого вслух, но точно что кричал про себя:

— Рая, я хочу любви, большой чистой и спокойной любви, Рая, я хочу детей, как минимум троих, и чтобы мальчиков в этой троице было не больше одного. Я хочу денег, Рая, много-много денег для того, чтобы спокойно заниматься тем, чем мне нравится заниматься, не думая ни о каких посторонних глупостях. Я хочу побольше квартир, Рая, тут вы можете меня понять, как никто. Ваши тяжелые связки ключей прямо-таки заводят меня, я хочу, вслед за вами, властвовать хотя бы над одной улицей хотя бы одного маленького провинциального городка... И пусть Давид, пусть Давид, пусть Давид...

С момента этого легкого помрачения моего рассудка прошло всего несколько часов. Я на свободе, то есть по-видимому не совершил ничего слишком уж страшного. Помню, что Давид прощался со мной вполне себе дружелюбно, и Рая тоже сказала мне напоследок что-то примирительное. Вовка уже на пути в Тель-Авив. Мама где-то в соседней комнате и, кажется, на меня не в обиде.

Как будто бы мы сегодня до чего-то там все-таки договорились.

Но до чего именно, — это только будущее покажет.

— Поля, а почему же мы тогда с тобой так и не поженились? — спросил я ее сегодня в наш первый за долгое время телефонный разговор.

В истории с моей так и не состоявшейся в сентябре 2020 года свадьбой все хорошо, кроме финала. Мне как сочинителю и рассказчику все в ней нравится вплоть до предпоследней фразы включительно: "И вот мы с Полей провели чудесный медовый месяц на берегу Чёрного моря без свадьбы, а друзья наши отпраздновали нашу свадьбу в Питере без нас". Но вот последняя фраза: "И вот мы вернулись в Питер и еще через несколько месяцев расстались" явно не дотягивает, потому что сразу вызывает у слушателя вопрос, от которого не отвертеться: "А почему же расстались?", на который у меня нет ни правдивого, ни мифологического ответа. И то ли надо обрывать историю на предыдущей фразе, то ли придумывать нормальный финал.

Двадцатый год для меня сейчас, прямо-таки по Пастернаку, "точно повесть из века Стюартов, / Отдаленней, чем Пушкин, и видится точно во сне". Что там было, а чего не было? Я как будто бы не могу этого вспомнить, а могу только заново придумать.

— Шурка, я поняла, что свадьбы не будет в тот момент, когда ты меня на эту свадьбу позвал, — сказала мне чуть позже Ёлка. — Ну просто потому, что приглашение твое звучало так: "Ёлка, я зову тебя на свадьбу. Если она, конечно, состоится", а так не может быть, понимаешь? Если человек решает жениться, то он не допустит для себя подобного речевого оборота.

Но это Ёлкино воспоминание, а не мое. Я, разумеется, склонен ему доверять, но сам я этого не помню.

С тех пор прошло почти уже пять лет. О том, что было до того, я не помню совсем уж ничего (только отдельные вспышки воспоминаний в голове, от которых, сочиняя истории о себе самом, можно двинуться куда угодно). Но и двадцатый год, и последующие двадцать первый, двадцать второй, двадцать третий и двадцать четвертый, отступая в прошлое, мгновенно покрываются мифологической коркой, теряют все то живое, что было в них в момент проживания.

Прошлого в моем случае, очевидно, не существует (для того, чтобы оно возникло, нужно научиться вспоминать его, а не только придумывать, вставляя в те или иные нарративы). Будущее тоже весьма сомнительно (для того, чтобы оно возникло, нужно, как минимум, научиться мечтать). Остается жить в настоящем, ну или сбавить требовательность к себе и признать, что я всего лишь тот самый блоковский сочинитель, "отнимающий аромат у живого цветка".

Впрочем, жить в настоящем, радуясь ему и ужасаясь, тоже, вероятно, не так плохо. И моя собственная жизнь, в конце концов, наверное, не так существенна и безусловна, чтобы нельзя было позволить себе ее повыдумывать. Главное, не начать применять эту бесконечную зыбкость и амбивалентность к реальным историческим событиям, случившемся на моей памяти, как минимум, не забыть о том, кто на кого напал 24 февраля 2022 года и 7 октября 2023-го. "Если 150 тысяч раз повторить, что это Украина напала на Россию, то все в это поверят", — по-видимому, считает российская пропаганда. И хотя конкретно на меня это 150-тысячное повторение в данном конкретном случае не действует, в отношении моей собственной жизни не нужно даже никаких пропагандистских усилий, я сам могу доказать себе про себя все что угодно (и вовсе не всегда в свою пользу).

Но то, что мы с Полей в 2020 году так и не поженились, это все-таки тоже подлинный факт. Больше я почти ничего достоверно из той жизни не помню, но вот это несомненно так. И в том, что сегодня, спустя без малого пять лет, мы весело говорили по телефону, смеялись и шутили по этому поводу, я тоже пока не сомневаюсь.

Как говорится, хоть что-то.

Одна моя хорошая подруга предупредила меня, что собирается отписаться от меня в телеграме, потому что ей надоело, что один и тот же контент появляется и в фейсбуке у меня, и в телеграм-канале. Я был ей очень признателен за честность и прямоту. И, в целом, за то, что она решилась мне об этом написать. Меня вообще всегда очень расстраивает, когда мои личные друзья отписываются от меня молча, хотя, в целом я могу понять, что интерес ко мне как к человеку и интерес к моему — в широком смысле этого слова — творчеству — это два совершенно разных интереса, которые вообще не обязаны пересекаться. В общем, я был ей признателен, но при этом вначале, конечно, немного расстроился и подумал: "а не делаю ли я что-то не так?"

С этим конкретным случаем я довольно быстро внутри себя разобрался, пришел к выводу, что нет, все я делаю так, ну или, по крайней мере, делаю так, как тоже можно делать. Да, кого-то может раздражить то же самое обстоятельство, что раздражило мою подругу, но, в целом, возможность быть услышанным в телеграм-канале специально подписавшимися на меня людьми, включая моих друзей в России, которые давно уже не читают фейсбук, а также быть услышанным в фейсбуке неопределенным количеством людей, для меня в приоритете, а те, кому я попадаюсь и там, и там, и кого это раздражает, действительно, могут где-нибудь просто отписаться, и всем будет хорошо.

Но, разобравшись с этим, я подошел к более важному для себя вопросу: а в чем или в ком мне в принципе искать опору, если я настолько не уверен в себе, что любое короткое критическое замечание может в моменте сбить меня с ног? Ведь критические замечания были, есть и будут всегда, и, чем больше ты выступаешь в публичном поле, тем больше этих замечаний, умных, не глупых, пустоватых и совершенно идиотских, на тебя обрушивается.

Меня всегда немного раздражал чисто количественный подход, транслируемый еще даже в прежние, доютубные годы, например, на Эхе Москвы Алексеем Венедиктовым: "вот, в прошлом месяце Эхо Москвы слушало миллион человек ежедневно, а в этом миллион сто тысяч, и это успех, мы вышли по этому показателю на второе место, опередив такого-то конкурента" (цифры условны, я про принцип). "Вы от нас ушли, перестали нас слушать, ну и уходите, это ваше дело, зато мы так хорошо отработали в этом месяце такой-то там сюжет, что к нам пришли новые сто тысяч человек". На ютубе этот подход расцвел еще более пышными красками (ну просто потому, что статистика ютуба по большей части открыта всем, никуда не запрятана, современные ютуберы в этом смысле куда более уязвимы, и гонка по конкретным показателям лайков и подписок постоянно крутится в головах и авторов, и их слушателей), и, в общем-то, нельзя назвать его бессмысленным. Это вполне в природе человека радоваться, когда к тебе проявляют внимание люди (и чем больше людей проявляет к тебе это внимание, тем тебе должно быть приятнее).

Вопрос только в том, что ориентироваться исключительно на количество подписавшихся на тебя, лайкнувших и откомментировавших в собственном творчестве как будто бы совершенно невозможно. У человека должна быть какая-то своя, внутренняя и четкая опора.

Только вот где ее найти? В себе самом? Но как? Взрастить в себе ощущение безусловной собственной правоты? Нет, это глупо. Тогда, может быть, собственной неправоты, придираясь к себе по всем возможным поводам? Нет, это глупо вдвойне.

Любые комментарии друзей и недругов, разумеется, полезны и интересны. И, вырабатывая в себе толстокожесть, не стоит начинать доказывать себе, что все, кроме тебя, априори идиоты. Но, в целом, никто, кроме меня самого, не ответит мне по-настоящему на вопрос, хорошо ли я написал тот или иной текст или выступил в том или ином видео.

И в этот состоит для меня основной парадокс любой моей настоящей и будущей публичной деятельности. Да, она ориентирована на людей, но нравиться, тем не менее, должна, прежде всего, мне самому, а только потом людям.

Достичь этого результата сложно, но иначе получается полная ерунда.

Придется мне расстаться с моим подопечным Джеки, которого многие из вас здесь уже успели полюбить. За месяц, что я шлялся по Грузии и Армении, он успел найти себе другую... метапелет и уже официально оформил с нею отношения. Ну или, вернее, он ее не находил, а это я ему ее нашел и попросил ее посторожить мое место.

И вот сегодня звоню я этой моей наместнице и спрашиваю: "Лена, как дела? Как у вас там с Джеки?"

А она практически в слезах: "Шура, прости меня, пожалуйста. Не успела я пересечь первый раз его порог, как он мне и говорит: «А давай теперь ты будешь у меня постоянной основе?». А я ему в ответ: «Джеки, ну мне ведь перед Шурой неудобно, он попросил меня побыть с тобой только лишь месяц в его отсутствие». А он мне тогда: «Ну слушай, мне, может быть, тоже неудобно перед Шурой. Но в первую очередь я хочу, чтобы хорошо было мне, а не Шуре, понимаешь? И вообще Шура это типичный הילד של אמא ("маменькин сынок"), я не могу попросить его даже о том, чтобы он ковер мой пропылесосил. А тебя вот, мне кажется, могу...» И ты пойми, мне конечно, стоило сразу тебе это рассказать и покаяться, но я не хотела портить тебе отпуск... Прости, пожалуйста...."

Я очень долго смеялся, успокаивал Лену и снова смеялся.

А затем, в память о моей дружбе с Джеки, отправился на улицу Нордау к швее Неле и понес ей чудесные вельветовые брюки, которые мне Джеки некогда подарил. Брюки эти оказались мне малы, что очень сильно в тот момент Джеки расстроило. И вот сегодня, спустя несколько месяцев, я понял, что все-таки хочу их надеть, и что в этом мне сможет помочь одна только Неля. "Я пойду с тобой, хорошо? Отнесу Неле еще пару своих брюк" — сказала мне мама. "Конечно, мамочка" — ответил я, а про себя подумал: "Неужели Джеки прав, и я, действительно, הילד של אמא?"

— Ой, а это парик? — спросила Неля, взглянув на роскошную мамину шевелюру.

— Неля, ну что ты? Это мои настоящие волосы.

— А можно дернуть?

— Мне бы не хотелось...

— Ну ладно, хорошо, не буду. Но вообще мне так одна говорила, что у нее не парик, а я дернула, и все разом слетело.

Тут, конечно, нам с мамой стоило бы возмутиться подобной фамильярности, но мы смолчали и даже улыбнулись. Ведь, если ты живешь на Адаре, поссориться с Нелей это еще страшнее, чем поссориться с Раей. Найти себе квартиру при большом желании и упорстве можно и без Раи, а вот от Нелиного мастерства тут у нас никуда не убежишь.

Ничего вещественного, кроме брюк, у меня от Джеки не осталось. Зато осталось множество нежных воспоминаний и чувство, что такое бывает только раз в жизни.

Сложно после этого опыта идти матепелем к кому-то другому. И я не буду пока. С сегодняшнего дня, сказали мне в фирме "Данель", я буду числиться у них как "метапель в запасе".

Метапелем запаса я пробыл всего одну ночь. Уже на утро мне написали из фирмы Данель: "Вы в начале октября уезжаете, да? У нас появилась замена для вас как раз до конца сентября. Согласны?"

Подсчитав свои скромные финансы и прикинув, сколько мне придется потратить на ютуб в ближайшие несколько месяцев (и еще параллельно этому как-то жить), я, не долго думая, согласился.

И вот сегодня побывал у Леонида (настоящее имя заменено) в первый раз.

Еще на подходе к его дому, я заметил на балконе верхнего этажа выступающий как будто бы просто из стены трос. А на конце троса — крюк. И я до сих пор не могу понять, почему обратил на эту странную конструкцию, болтающуюся высоко у меня над головой, хоть какое-то внимание. Хайфа вообще — город бессмысленных и уродливых проводов и веревок, их здесь мириады... Но почему-то обратил. И первый мой вопрос к Леониду, когда я поднялся на верхний его этаж, был: "Ой, а что это у вас там болтается с крюком на конце?.."

Леонид вначале меня не понял. А потом, посмотрев, куда я машу рукой, пригласил меня пройти с ним на балкон, оговорившись, правда, что балконом это пространство можно назвать лишь очень относительно.

Пространство, в котором я оказался, сходу представилось мне идеальным местом для суицида. 10 шагов вперед — пропасть без всяких перегородок. Вправо и влево — то же самое. Но Леонид, в отличие от меня, кажется, совершенно не думал в тот момент о смерти. Слегка покачивающимся шагом отмерил он 6 или 7 шагов в сторону пропасти, подозвал меня, указал взмахом руки влево, и я увидел поразившую меня конструкцию совсем близко от меня.

— Это мой сосед себе устроил, — объяснил мне Леонид. Он, в отличие от меня, сам ходит за продуктами, но таскать тяжести на четвертый этаж ему лень. И вот подходит он к дому, достает пульт, нажимает, трос опускается, он вешает все, что надо, на крюк и доставляет продукты прямиком себе в квартиру. Я все мечтаю сам этим крюком воспользоваться. А то понимаешь, материальное положение вполне позволяет мне послезавтра полететь в Нью-Йорк, но я не могу спуститься по лестнице с четвертого этажа... Ну, пойдем, пойдем домой.

Возвращение с самоубийственного балкона к свету повседневности произошло практически молниеносно. Но в то же время в течение всего этого дня Леонид ни на минуту не давал мне забыть о смерти.

— Мои предки со стороны отца из Коростени. Помнишь, как там Ольга с древлянами себя повела, помнишь?

— И вот выехали они из леса. Дедушка мой, бабушка и еще куча родни. Немцы были позади. И решили они разделиться. Дедушка и бабушка с двумя своими детьми и несколькими внуками поехали налево, а остальные дети и еще несколько внуков направо. И все, кто поехали налево, оказались убиты, а все, кто направо, выжили.

— В эвакуации мы жили в Чарджоу (второй по величине город Туркмении). Добирались мы туда чуть ли не год. Вначале ДЕВЯТЬ месяцев ехали на поезде из Сочи в Баку. Затем пересекли Каспийское море (400 км) и добрались до Красноводска. И затем уже нас распределили в Чарджоу. Жара там была... хуже, чем в Израиле. Но, правда, не голодали. Мы с друзьями вылавливали в речке тамошней Амударье черепах и потом варили из них суп.

И много чего еще рассказал мне Леонид о себе и своей семье в этот первый день нашей встречи.

И, уже прощаясь, вдруг, с напором и в то же время тревожными огоньками в глазах:

— Ну ты мне все-таки скажи: чей Крым?

— Крымско-татарский, — ответил я, не думая ни секунды, просто первое, что пришло мне в голову.

И ответ мой Леонида вполне устроил.

Вечер пятницы. Никто не смотрит социальные сети. Поэтому я могу позволить писать себе всякие личные дневниковые глупости, не имеющие никакой общественной и литературной важности.

В последние дни просыпаюсь уже сразу в отвратительном настроении, и сил нет с самого утра. Но несколько полезных малых дел, совершенных мною за последние дни, постепенно приводят меня в чувства (посмотрим, надолго ли):

- Впервые в жизни помогал принимать душ другому живому человеку. Это было вовсе не так страшно, как я думал. Вообще чувствовать себя полезным и нужным людям — мало с чем сравнимое удовольствие. Но важно слишком уж сильно этим удовольствием не увлекаться и не заигрываться с ним.

- Впервые в жизни сумел успокоить маленького ребенка в отсутствие родителей. Придя ко мне в гости, годовалая Кира первым делом начала громко выражать свои чувства и звать на помощь весь остальной мир (исключая, разумеется, меня). Я был, конечно, вооружен: при мне была зачитанная Кирой книжка-картонка "Крошка-семечко" и две любимые Кирой игрушки. Но ничто из этого ребенка не заинтересовало. И я подумал, что все, дело кончено, никогда мне больше не доверят девочку... и вдруг Кира заметила расставленную на нашем балконе сушилку для белья. И последующие минут сорок мы занимались исключительно тем, что зажимали прищепками разные Кирины части тела (прежде всего ей нравилось ощущать прищепку на собственном носу). Еле-еле смог уговорить ребенка пойти домой к маме. И игрушки с книжкой так и не пригодились. "Как мало в этой жизни надо / Нам детям, — и тебе, и мне"...

- Выяснил, что, с точки зрения израильского государства, живу на неблагополучной улице, и по этому случаю смог оформить себе 50-процентную скидку на месячный проездной. Как представил себе, сколько бы денег я сэкономил, если бы оформил эту скидку три года назад, так прямо дурно мне стало. Но еще дурнее мне стало от мысли, сколько еще подобных скидок и денежных выплат может существовать в нашем (относительно) социальном государстве, о которых я не знаю и никогда не узнаю...

- Отказал хорошему человеку, который хотел арендовать наш семейный дом в Киржаче. Мыслей было много по этому поводу в голове, но финальная почему-то такая: "я же все еще не женат, и где я буду делать предложение моей будущей жене, если и усадьбы у меня не останется..."

- Занялся небольшой своей библиотекой, собранной уже в Хайфе. И ради прикола решил расставить книги по алфавиту. Получилось как-то так. Набоков. Навальный. Невзлин. "После смерти нам стоять почти что рядом..."

Сегодня я добирался до Бен-Гуриона на автобусе, на поезде, потом снова на автобусе, потом снова на поезде ("постарайся не перепутать и не сесть на дирижабль или воздушный шар" — напутствовал меня брат из далёкой Европы).

А по дороге обрёл на свою голову конфликт в привокзальной шаурмячной.

Я заказал шаурму, съел большую ее часть с огромным удовольствием и, насытившись, меньшую решил взять с собой в дорогу (путь предстоял неблизкий).

Я подошел к шаурмисту и сказал ему на смеси иврита и языка жестов:

— Заверни, пожалуйста.
— Во что? У меня нет упаковки. Неси так. (и жестом предлагает мне поглубже запихать шаурму в уже пропитавшуюся ее жиром бумагу.) Ладно, бери. (Видит недовольство на моем лице и нехотя достает пакет.) Только... (Делает жест, говорящий о том, что от меня ожидаются деньги.)
— Как же так? (При мысли о том, что мне сейчас придется выдать ему 10 или 20, или 30 агорот за пакет, в который он положит остатки собственной шаурмы, я начинаю закипать знакомой всем моим друзьям специфической, принципиальной, шуриной яростью.) Не буду я за это платить.

И решительным шагом я отошёл к базирующемуся по соседству продавцу... орешков... или чего-то подобного... Я даже не успел сообразить, чего именно, потому что шаурмист моментально вылетел из-за своего прилавка, подскочил ко мне и (надо отдать ему должное, не касаясь меня даже кончиками пальцев) начал вытанцовывать передо мной удивительные танцы. Руки его и ноги широко рассекали воздух по всем направлениям сразу. А лицо меняло свои выражения чуть ли не по несколько раз в секунду. Он пел, рычал, завывал... короче говоря, грохотал и неистовствовал всеми доступными (и недоступными) человеку средствами.

В первое мгновение я немного испугался его.

Во второе залюбовался им.

А в третье меня вдруг осенило: я не заплатил ему за шаурму.

***

Приходил вытравитель муравьев. Громкий, как все израильтяне. Кричать начал прямо с порога. Ну муравьев, на маму и на меня. От ужаса я забыл все языки, включая английский (который, впрочем, и так знаю достаточно поверхностно).

— Why are you crying? — спросил я его тихо и вкрадчиво.

А в ответ он еще больше рассвирепел:

I'm not crying. I am yelling, понимаешь? Это ребенок crying (и он начал изображать кончиками пальцев текущие с детских щек слезы), а я yelling, запомни это!

Под конец, правда он немного подобрел.

— Завтра пойду школу учить русским, — сказал он на чистом русском языке, засмеялся и был таков.


***

А еще на меня давеча орал продавец инжира на рынке. Я объяснил ему, что пару дней назад купил у другого продавца инжиру для Дины, а инжир на поверку оказался гнилым.

— А каков твой инжир, — спросил я его. — Понимаешь, проблема в том, что я ничегошеньки не понимаю в инжире, но, если я снова принесу Дине гнилой, это будет уже как-то странно.

Тогда он начал кричать. И, в отличие, от крика вытравителя, смысл его крика доходил до меня вполне ясно. Он очень хотел, чтобы я купил у него упаковку инжира. А я в ответ лишь трогал инжир и сомневался. Он кричал, затем снижал цену на пару шекелей зараз, затем снова кричал. Когда же он дошел до цены, ниже которой снижать было уже совершенно невозможно, я развернулся и опрометью побежал прочь.

В этот день я обошел ВСЕХ продавцов инжира на рынке Тальпиот. И инжир вновь и вновь оказывался на грани распада. И на меня вновь и вновь кричали и предлагали мне все новые и новые выгоднейшие условия, от которых как будто бы совершенно невозможно было отказаться... Но я все-таки сумел уйти в этот день с рынка с пустыми руками.

***

Но вот сегодня я сам оказался на грани крика. Поутру пораньше я встретился со своим близким другом на Бен Йехуда 17 возле благотворительной столовой под благозвучным названием "ТАМХУЙ".

Я набрал для моего подопечного Леонида всяческих вкусностей на целых 12 шекелей, договорился с ним, что приду к нему сегодня на 30—40 минут попозже, и мы с другом пошли гулять в Нижний город. Разговор наш был спокоен и, как мне казалось, душевен, как раз такой, о котором я мечтал все последние наши встречи, когда, по непонятной для меня причине, ничего у нас не получалось. Еще на пути к Тамхую друга моего оштрафовали в автобусе на 100 шекелей за безбилетный проезд, но он как будто бы совершенно не переживал по этому поводу, а только спрашивал, как я думаю, могут ли его сегодня оштрафовать повторно, или в Израиле, как в России, первый штраф дает человеку индульгенцию на весь оставшийся день. Мы говорили обо всем на свете: о театре, о школе, о ютубе моем, об истинных причинах стремления человека к публичности, о жажде славы как психологическом явлении и обо многом-многом другом. И я радовался, что чудо встречи произошло: что вот идут два человека, очень разных духовно, душевно и физически, но вдруг оказавшихся в ситуации спокойного и честного диалога. Вдруг, уже ближе к концу встречи, друг мой обнаружил, что потерял свой мобильный телефон. Я пришел в полный ужас, а он вновь как будто бы совершенно не расстроился и только пробормотал что-то вроде: "слава тебе Господи, я так давно хотел от него избавиться".

Напоследок я протянул ему руку: горячо и порывисто. Он ответил на мое рукопожатие сдержанно и меланхолично. И сказал: "Мы, наверное, больше не увидимся с тобой, Шура, в ближайшее время..."

— Дружище, ну ты же сам говоришь, что все в руках Божьих, так что откуда нам знать, — парировал я, ища в его глазах хоть какой-то поддержки.

— Да, все, действительно, в руках Божьих, и я буду просить его о том, чтобы мы не увиделись.

Закричал я уже после. А в первое мгновение я просто оторопел. А, когда пришел в себя, друга моего уже не было рядом.

И сейчас, когда первые эмоции мои уже немного поутихли, я думаю о том, как же он все-таки красив, мой друг, в этой своей недоступности, какое же он все-таки явление природы, то мягкое и нежное, то дикое и необузданное, совершенно непредсказуемое, короче говоря. И обижаться на него, на самом деле, совершенно, невозможно, а можно просто жить дальше, любоваться им издалека и надеяться, что еще когда-нибудь совпадем.

На уровне тела я никогда не казался себе естественным и элегантным. Но в повседневной жизни я как-то научился не особо загоняться по этому поводу. Только в какие-то отдельные моменты меня вдруг остро пронзает ощущение собственного телесного несовершенства. Например, на вечеринках, когда раздается музыка и люди начинают, более или менее умело и изящно, но, главное, вполне естественно под эту музыку двигаться, все, что могу сделать я, это спешно изобразить байроновскую хромоту, сесть где-нибудь в углу, соединить губы в слегка небрежную улыбку и с видом утонченного знатока наблюдать за происходящим.

Беспокоит меня все это и вправду нечасто, но тут я пересмотрел фильм с Леваном, ужаснулся сам себе и спешно обратился к знакомой прекрасной актрисе:

— Таня, мне бы хотелось в следующем моем фильме выглядеть... эээ... как-нибудь по-другому. Не подскажешь ли, как мне этого добиться?

Таню я знаю много лет. Видел ее в роли Хромоножки в "Бесах", в роли Елены в "Днях Турбиных", в роли Хелен Алвинг в иммерсивном спектакле по ибсеновским "Привидениям". Всегда немного благоговел перед нею (как, впрочем, практически перед всеми артистами). А тут вдруг почувствовал, что именно она может мне помочь.

— Знаешь, Шура, — сказала мне Таня практически сразу, — образ сутуловатого интеллигента вполне себе имеет право на существование. В этом ведь тоже есть твоя индивидуальность и неповторимость, пойми это.

— Да ладно тебе, Таня, — парировал я. — То, что ты говоришь, это что-то из разряда "будь собой собой". А я никогда не понимал, что это значит. Ведь самим собой можно быть тысячей разных способов. Да и вообще намного важнее не то, что представляет собой человек в текущий момент времени, а то, кем человек хочет быть, куда он устремлен, разве не так?

— Может быть, и так. Но разве образ твой в "Леване" так уж однозначно тебя не устраивает?

И мы начали пересматривать "Левана" вместе буквально с карандашом на полях. И я уже больше так сильно не ужасался самому себе, потому что под бережным и внимательным взглядом Тани я — даже в самые нелепые моменты — переставал ощущать свою телесную нелепость как что-то беспросветно законченное, видел в ней путь и перспективу.

— Но постарайся все-таки поменьше чесаться и зевать, — усмехнулась Таня. — Такое даже сутуловатого интеллигента не красит.

А потом я позвал к нам в зум маму. И мы начали разговаривать с мамой на глазах у Тани. И мама моя была абсолютно естественна, остроумна и совершенна. Я смотрел на нее и вспоминал историю, слышанную мною от покойной Ирины Глинки. Как-то Ирина лепила мою будущую маму, и по истечении нескольких часов позирования, взглянув на то, что из нее получилось, мама произнесла: "Какое это было счастье: сидишь, ничего не делаешь, а вроде как на работе".

Иногда я также поглядывал на не менее совершенную и естественную Таню, воплощавшую собой камеру общего плана. "Не забывай разговаривать и с этой камерой тоже, — учила меня Таня, — помни, что, помимо тебя и твоего героя, — с вами есть еще кто-то третий, и пусть он будет этой камерой".

Я очень старался ни о чем не забывать: ни о маме, ни о камере, ни о себе самом, хаотичном, спонтанном и не собранном. Но рождение естественности из духа хаотичности происходило мучительно и неторопливо. И руки все время неизбежно тянулись куда-то не туда, чесаться хотелось так, как, кажется, никогда прежде, я совершенно не понимал, куда деть руки, а, когда ненадолго придумывал, рот мой вдруг — ни с того, ни с сего — начинал исходить зевотой.

— Мне не скучно, Таня, поверь, мне не скучно, — хотелось мне прокричать громко и настойчиво, но в то же время я понимал, что настал в моей жизни момент, когда никакая вербальная настойчивость не спасет, когда не стоит говорить, а стоит делать. Вернее, скорее даже НЕ делать. Как минимум, НЕ зевать. И НЕ чесаться.

Ютуб видится мне сейчас искусством на грани возможного. Ютубер, почти как жонглер, акробат или официант... если он хоть на миг засмотрится в сторону, оступится или выронит из рук всего только одну тарелку, сразу все полетит в бездну.

И вовсе не звезд полна окажется эта бездна, со славой и величием Божества, а вполне себе тупая она будет, земная и невразумительная.

Вновь испробую короткую дневниковую форму.

***
«Хайфа — это город исключительно четвертых этажей, других тут просто не водится» — подумал я на четвертый час наших с Севой блужданий по городу, поднимая на очередной четвертый этаж без лифта какую-то громоздкую хренотень.

Да уж, воистину, прямо по тексту классика, «не из прекрасного далека изучал я Хайфу 2022—2025 годов»…

***
— Из тебя бы вышел прекрасный снабженец, — сказал мне мой подопечный Леонид в день, когда я доставил ему из Шуферсаля 18 упаковок евангельской рыбы, 5 упаковок лосося и 3 упаковки говяжьего языка. — Еврей-снабженец. При Советской власти долго не протянул бы…»

И в этот момент я сразу вспомнил папу моего, который в год моего рождения (предшествующий полной бескормице) мечтательно бормотал над моей колыбелью: "Вот стал бы он директором колбасного магазина".

***
Протираю от пыли Леонидовы полки. Временно снимаю и кладу на пол Томаса Манна, Мережковского, Иосифа Флавия (все в стандартных изданиях начала 90-х годов, типичное достояние хайфских помоек).

— Это все ерунда полная, — говорит мне Леонид, как бы считывая мои мысли. — Вот «Лука Мудищев» — совсем другое дело. Но он у меня в комнате хранится, в специальном ящике под замком, подальше от внуков…

— А где же у вас Пушкин? — спрашиваю я.

— Да там вот с краю во втором ряду, он ведь учился у Баркова, так что тоже сомнительный персонаж.

И смеется. И я тоже смеюсь. И не умничаю по поводу того, что Барков никак не мог быть автором «Луки Мудищева», нет времени у меня на подобные умничания, еще ведь столько полок надо отмыть…

— Ой, а хочешь еще заняться стеллажом в гостиной? — спрашивает меня Леонид.

Я на мгновение теряю дар речи.

А Леонид снова смеется и поразительно к месту цитирует пушкинского Сильвио:

— Я видел твое смятение. С меня довольно. Оставим стеллаж на потом когда-нибудь.

***
Перевозили от Паши кровать и диван.

Водитель Марк вначале долго нравоучал меня по телефону, что я должен явиться на улицу Нордау минимум за полтора часа до его приезда и сторожить место для его грузовичка, а затем сам опоздал на полчаса и приехал с полностью забитым кузовом («Та машина не завелась, понимаешь? Пришлось брать у друга…»).

Уже вечером, вспоминая эту чудную историю, я говорил маме: «Слушай, ну ведь бывает же такое, что машина не завелась, со всяким может случиться. Марк ни в чем не виноват…»

А мама отвечала мне: «Да, ты, конечно, прав, но Марк сходу произвел на меня впечатление человека, с которым такое не МОЖЕТ случиться, а СЛУЧАЕТСЯ. У него печать неудачи на лице».

И я вспомнил Марка и подумал, что мама моя, наверное, как это ни ужасно, права.

А потом я решил прогуляться по нашей квартире, куда мы переехали уже два с половиной месяца назад, заглянул в кишкообразную нашу кладовку, зашел на кухню, по которой до сих пор нельзя свободно ходить, а можно только прыгать, ну или играть в классики (друг наш Котич буквально вчера покрыл лаком еще несколько квадратиков плитки, и на них пока нельзя наступать), вгляделся в многочисленные щели в полу, чуть не споткнулся о прогнившую, но так пока и не выброшенную нами кухонную полочку… и подумал, что, хотя живу я, в общем и целом, хорошо и счастливо, точно что не мне оценивать степень удачливости нерадивого водителя-грузчика.

И стало мне легче и спокойнее. И за Марка, и за себя.

***
Мнения окружающих людей обо мне расходятся. Кто-то считает меня коварным и хитроумным, а кто-то простодушным и не умеющим скрывать никакие собственные мысли.

Ольга, хозяйка одноименного магазинчика возле нашего дома, сегодня подтвердила мне правоту последних.

— Ольга, — говорю я ей, взяв из ящика несколько пятнистых и частично уже почерневших бананов (таких, которые я, в отличие от многих моих знакомых, люблю больше всего), — не сделаете ли вы мне скидку на бананы, они же уже совсем черные?

— Они не черные, а спелые. И самые вкусные, — отвечает мне Ольга. И потом, после непродолжительной паузы, — и вы это знаете не хуже меня.

И я смущаюсь, спешно плачу за бананы и ретируюсь, в полном недоумении, как эта женщина смогла так однозначно меня, такого хитроумного, раскусить.

Стою возле Макдональдса на улице Герцля и совершенно никого не трогаю.

И вдруг подходит ко мне хорошо одетая дама средних лет, мягко улыбается и спрашивает: "Не могли бы вы перевести мне 1570 долларов?"

От неожиданности я сразу отскакиваю от нее шага на три, в голове у меня при этом проносится: "Как-то уж чересчур хорошо ты одета для нашей заплеванной улицы, безумица, как же я сразу не понял?.."

А дама мне вслед: "О нет, вы не поняли меня. Не могли бы вы перевести 1570 долларов в шекели у себя в телефоне, и сказать мне, сколько это сейчас по биржевому курсу? А то я уже все обменники в округе обошла, и результат нигде меня не устроил. И мне хочется понимать, от чего отталкиваться..."

— Мадам, уже падает доллар, — вспоминаю я в ответ чью-то старую шутку.

И разговор наш продолжается как ни в чем не бывало.

Катерина Гордеева (уже не раз говорившая, что вот-вот уйдет из ютуба, но, ко всеобщей нашей радости, все никак не уходящая) взяла интервью у Пугачевой. Опередила меня, так сказать.

Определенная логика в том, что Пугачева в 2025 году выбрала себе в собеседники Гордееву, а не меня, несомненно, есть. Но мне от этого, ха-ха, не легче.

Но, впрочем, есть и утешение. Пугачева, как известно, дает интервью не чаще, чем раз в 7 лет. И это хороший временной промежуток. За ближайшие 7 лет моя ютуб-мощь как раз успеет подрасти, и, если к 2032 году будут живы ютуб, я, Пугачева и, в целом, мир, следующая ночь — моя!

И должен признаться, что за Пугачеву я тут почему-то волнуюсь меньше всего, а вот за себя, за ютуб и за мир — вполне ощутимо.

В Москву! В Москву! В Москву!
(начало размышления и переживания)

***

Загадочное и недоступное место Эйн-Керем. Уже второй раз за неделю приезжаю в Иерусалим с идеей посетить его, а оно успешно прячется от меня.

В первый раз, несколько дней назад, я вначале засиделся в Катамоне у героя моего будущего интервью. Именно этот герой на вопрос мой "Где бы вы хотели сниматься?" ответил мне: "Конечно, в Эйн-Кереме, где же ещё?" Но это было еще в начале августа. А в этот раз герой мой смотрел на мир и на Эйн-Керем (как часть этого мира) куда более скептично. "Давайте только, Шура, не будем застревать слишком долго у источника Марии, хорошо? Ведь там уже порядочно подзастряли Гордеева со Штабницким, и это интервью посмотрел весь Израиль". "Ах ты чертовка, Катерина, — сразу пронеслось у меня в голове. — вечно во всем ты меня обгоняешь. Бог с ней даже с Пугачевой, но что мне теперь к источнику Марии нельзя уже что ли подойти, не закавычивая собственные шаги?.." А от будущего моего героя я в тот день поехал к врачу аллергологу Татьяне на улицу Агрипас. Татьяна потыкала мою руку лезвием и постановила, что аллергия у меня примерно на все, но главным образом на домашнюю пыль и на собак. Из-за собак я не очень сильно расстроился. Я всегда мечтал о лошади и ещё в раннем детстве, читая "Карлсона" смеялся над Малышом, которому от жизни была нужна всего-навсего собака. Но вообще от всего этого (Гордеева + пыль + собаки) я устал в тот день так сильно, что решил отложить Эйн-Керем на сегодня.

А сегодня все случилось куда более банально. Я приехал в Иерусалим специально ради Эйн-Керема. И поначалу ничто не предвещало неудачи. Я сел в трамвай возле железнодорожного вокзала и глубоко задумался (о том самом источнике Марии, само собой). И только просидев в трамвае двадцать или тридцать минут (мне сложно сказать, сколько точно) я осознал, что нахожусь все это время на одном и том же месте. Я вышел из трамвая на площадь. Шум вокруг стоял совершенно несусветный. По площади бегал человек, наделённый знанием (или только прикидывающийся, что наделен) и объяснял сразу на всех языках, что никакой автобус и никакой трамвай никуда сейчас не поедут. Я не поверил ему. Перешёл на другую остановку и с большим трудом протиснулся в тесный и потный автобус. Теперь я уже не отвлекался ни на какие мысли, а просто засек десять минут, и обнаружив по их истечении, что мы вновь не сдвинулись с места, вылез наружу.

Сейчас я сижу в привокзальной кафешке и ем остывшую рыбу. Я не могу добраться до Эйн-Керема и, по ходу дела, вообще нидокуда не могу добраться.

Уличный воздух пропитан тревогой, как всегда в этом городе, но конкретно сейчас эта тревога помножена ещё и на общее уродство окружающего пейзажа. Город перерыт не хуже Москвы, люди все как будто бы обезумели, бегают, прыгают, носятся, кричат, и я сам — несомненная часть этого безумия, остаться внешним наблюдателем у меня тут никак не получится.

А долгожданный Эйн-Керем, прославленный Гордеевой и Штабницким, а до них сестрами Елисаветой и Марией, несомненно, прекрасен, чист, светел и спокоен. Но дело в том, что он, по всей видимости, совершенно недостижим. Он где-то на грани с небытием. А возможно его и вовсе не существует, как Америки в знаменитой песне Монеточки.

Пора домой. Домой.