ДАРЬЯ ДНЕПР
"когда слова запрещены и открытое визуальное выражение мысли становится опасным,
в бой вступают метафоры. когда работаешь в сми, они в основном рождаются из новостной повестки, а иногда смотришь вокруг, натыкаешься в быту на тот
самый цвет или форму и начинаешь деконструировать."
"март. люди начали массово скупать сахар"
"апрель. «за детей» — гласила надпись на ракете в Краматорске"
"май. новость звучит так: «российские производители колбасы могут
остаться без пленки»"
"май. «патриарх молится об объединении народа России для ее защиты»"
"май. «в Бурятии закупают 5 тысяч трусов для солдат на 7 млн рублей»"
"когда слова запрещены и открытое визуальное выражение мысли становится опасным,
в бой вступают метафоры. когда работаешь в сми, они в основном рождаются из новостной повестки, а иногда смотришь вокруг, натыкаешься в быту на тот
самый цвет или форму и начинаешь деконструировать."
"март. люди начали массово скупать сахар"
"апрель. «за детей» — гласила надпись на ракете в Краматорске"
"май. новость звучит так: «российские производители колбасы могут
остаться без пленки»"
"май. «патриарх молится об объединении народа России для ее защиты»"
"май. «в Бурятии закупают 5 тысяч трусов для солдат на 7 млн рублей»"
👍15🔥7❤4😢2
Вышла французская версия третьего номера ROAR. Огромное, огромное спасибо команде переводчиков-волонтеров во главе с Antoine Nicolle за проделанную ими невероятную работу, - и спасибо нашим верстальщицам, без которых бы ничего не получилось. Спасибо!
Roar Review's Notion on Notion
ROAR // Troisième numéro | Notion
➕Русский
❤47👍6🔥3
Третий номер ROAR.pdf
6.8 MB
Мы собрали весь третий номер ROAR в PDF-версию (кроме раздела Sound, - что понятно, но очень жалко). Спасибо огромное Михаилу Кесельману, без которого этой версии не было бы. И спасибо всем, кто нас читает, смотрит и слушает. Эта поддержка бесценна для нас. Ваша, команда ROAR.
❤56👍19🔥3
Маленькое интервью на французском про ROAR. Огромное спасибо Paul Leboulanger за этот разговор и за интерес к проекту.
❤29👍6
АЛЕКСАНДР ЛАНИН
ДЕТИ
Сто шесть человек прибыли, тридцать четыре убыли.
Бабушки из Харькова, мамы из Мариуполя —
Без языка, без денег, без соцсетей,
С вопросами, запросами, с нервами, а не тросами…
Дети держатся.
Родители держатся за детей.
Коротко стриженный мальчик рисует Деда Мороза, потом резко штрихует чёрным.
— «Что это? Бомба? Взрыв?»
— «Дядя, о чём вы? Это борода». Мальчик смеётся из-под руки.
Ну и дураки эти взрослые… Ну и дураки…
Взрослые ищут платформу, хватают кофе, залпом выходят в сеть.
Дети держатся лучше них, держатся лучше нас, держатся лучше всех.
После четырёх дней и ночей дороги:
— «Мама, у меня устали ноги».
— «Мама, я хочу спать».
— «Мама, болит вот здесь»…
Только этого ничего нет. А что есть?
— «Дядя, меня зовут Вова, а тебя как?»
— «Можно бабушке водички? Дякую».
— «Мама, не надо мороженое, дорого на вокзале.
— «Переведите, будь ласка, что там сказали».
Поезд гудит мирным своим гудком,
Взъерошенной чёлкой, сломанным ноготком,
Заплетённой косичкой, мишкой в руке,
Кошкой в переноске, собачкой на поводке.
Это у взрослых нет ничего — паспорт и чемодан,
Ещё зарядка, без которой вообще каюк.
А дети держат любой удар, они пластичнее, чем удар,
Они прозрачнее, чем удар, они как вода, журчат и поют,
Даже когда молчат, всё равно поют.
Дети лечат страх, дети снимают боль.
Детям проще — мама с собой, значит всё с собой.
Группа из десяти человек. Половина — глухонемых.
Волонтёр-пакистанец не знает, кому поручить билет?
— «Вот этой девочке».
— «Но ей же двенадцать лет!»
— «Я говорил с ней, бро, она взрослее, чем мы…»
Боже, вот я стою в белом своем пальто,
В бесполезном своём пальто, в самом тылу добра.
Боже, будь ласка, дай ей немного детства хотя бы потом,
Верни ей то, что сейчас забрал.
АВТОР: АЛЕКСАНДР ЛАНИН
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=47e64f4521c345b9b37210e9e9f93a67&pm=c
ДЕТИ
Сто шесть человек прибыли, тридцать четыре убыли.
Бабушки из Харькова, мамы из Мариуполя —
Без языка, без денег, без соцсетей,
С вопросами, запросами, с нервами, а не тросами…
Дети держатся.
Родители держатся за детей.
Коротко стриженный мальчик рисует Деда Мороза, потом резко штрихует чёрным.
— «Что это? Бомба? Взрыв?»
— «Дядя, о чём вы? Это борода». Мальчик смеётся из-под руки.
Ну и дураки эти взрослые… Ну и дураки…
Взрослые ищут платформу, хватают кофе, залпом выходят в сеть.
Дети держатся лучше них, держатся лучше нас, держатся лучше всех.
После четырёх дней и ночей дороги:
— «Мама, у меня устали ноги».
— «Мама, я хочу спать».
— «Мама, болит вот здесь»…
Только этого ничего нет. А что есть?
— «Дядя, меня зовут Вова, а тебя как?»
— «Можно бабушке водички? Дякую».
— «Мама, не надо мороженое, дорого на вокзале.
— «Переведите, будь ласка, что там сказали».
Поезд гудит мирным своим гудком,
Взъерошенной чёлкой, сломанным ноготком,
Заплетённой косичкой, мишкой в руке,
Кошкой в переноске, собачкой на поводке.
Это у взрослых нет ничего — паспорт и чемодан,
Ещё зарядка, без которой вообще каюк.
А дети держат любой удар, они пластичнее, чем удар,
Они прозрачнее, чем удар, они как вода, журчат и поют,
Даже когда молчат, всё равно поют.
Дети лечат страх, дети снимают боль.
Детям проще — мама с собой, значит всё с собой.
Группа из десяти человек. Половина — глухонемых.
Волонтёр-пакистанец не знает, кому поручить билет?
— «Вот этой девочке».
— «Но ей же двенадцать лет!»
— «Я говорил с ней, бро, она взрослее, чем мы…»
Боже, вот я стою в белом своем пальто,
В бесполезном своём пальто, в самом тылу добра.
Боже, будь ласка, дай ей немного детства хотя бы потом,
Верни ей то, что сейчас забрал.
АВТОР: АЛЕКСАНДР ЛАНИН
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=47e64f4521c345b9b37210e9e9f93a67&pm=c
❤56😢9👍3
ВАНЯ ЮГОВ (18 лет)
КОГДА ВСЕ ИЗМЕНИЛОСЬ
Никогда не думал, что это произойдет. Я помню, как шел в больницу, чтобы сдать анализы для поездки в образовательный центр. В наушниках Лолита просила похоронить ее за плинтусом. Люблю эту песню. Хоть мне и семнадцать, я почти понимаю смысл текста. Наверное, это всё из-за литературы. Я принадлежу к той категории «потерянного поколения», которую воспитали мертвые люди: писатели, философы, поэты, императоры… Родители таких, как я, были заняты работой, решением бытовых проблем, разводами и прочей рутиной, которая вызывает не отвращение, а ужас. Когда думаю, что лет через пять стану таким же, меня передергивает. Несмотря на это, я люблю маму, я люблю бабушку, я люблю старшую сестру и ее детей.
Я уже подходил к больнице. Разминал безымянные пальцы. Я тогда замерз. Февраль. Урал. Всё в лучших традициях «русской» зимы. Перед тем как зайти в черный двухэтажный барак — именно так выглядит больница в поселке, около которого я живу — я решил покурить. Знал, что нельзя. Я не жаждал очередной порции никотина. Я просто боялся крови. Я и сейчас ее боюсь… Даже больше, чем тогда.
Сиреневый XROS. Вкус манго во рту. Легкий спазм в районе груди. Приятное покалывание в горле. Всё это стало последними деталями мира, в котором я жил и который больше никогда не восстановить. Меня словно ударили по затылку. Сейчас я бы предпочел реальный удар. Февраль. Двадцать четвертое. Четверг. Около семи утра. Президент что-то говорил о нацистах в Украине, следом за его обращением в телеграм-канале были видео ракетных ударов. На фоне темного неба резкие вспышки. Лучше бы это были звезды.
Я не помню, как вернулся домой, но какие-то обрывки того долгого пути остались. Большая пустая дорога. Поля. Недалеко проходила автомагистраль. В то утро была метель, вьюжило так, что приходилось прикладывать усилия, чтобы устоять на ногах. У меня сил не было. Все они были потрачены на осознание ситуации, попытки понять, что происходит и как дальше жить. Я падал в снег, но не чувствовал холода. Всё вокруг казалось картонным: стоит лишь тронуть ствол дерева — всё исчезнет. Реальность уступила место эмоциям. Хотелось зарыться в снег и ничего не видеть. Безымянный палец не переставал кровоточить. Маленькие красные капли падали на снег, окрашивая его не то в розовый, не то в темно-оранжевый. Если бы не метель, по этим каплям можно было бы проследить маршрут, который проложил мой воспаленный мозг в то утро. Но снег и ветер стерли всё: и кровь, и следы от тракторной подошвы ботинок. Не знаю, долго ли я шел домой, но первыми словами, которыми я «поприветствовал» бабушку, были: «Началась война. Россия напала на Украину». Двадцать четвертого февраля не было места нашему семейному теплу. Никто, даже мои племянницы, старшей из которой всего лишь одиннадцать лет, не сказал: «Доброе утро». Вспоминая это, я чувствую, как мой позвоночник начинает ломить от холода.
Первые часы шока я пережил благодаря семье. Моя бабушка Ольга Сергеевна после слов о начале войны тяжело опустилась на стул. Я видел по ее лицу, что для нее мир тоже перевернулся с ног на голову. Какое-то время мы молчали. Просто смотрели друг на друга. Наша большая кухня-гостиная стала похожей на больничный коридор: такой же холодный свет (правда, его источником были не лампы, а окно, за которым продолжалась метель, из-за чего все цвета казались невыносимо тусклыми), такие же лица, такой же взгляд, полный ужаса и растерянности. На плите зашипело масло. Бабушка тогда только-только закончила делать тесто для блинчиков и разогревала сковородку. К слову, блинчиков тогда никто не поел. Тесто убрали в холодильник, а через пару дней грязно-желтая масса, в которую оно превратилось, отправилась в канализацию. Я не знал, что творилось в бабушкиной голове в то утро, но я мог предполагать. Для нее — человека, пережившего застой, перестройку, распад СССР, чеченские войны, — события на западных границах должны были стать новой точкой невозврата.
ДАЛЬШЕ
КОГДА ВСЕ ИЗМЕНИЛОСЬ
Никогда не думал, что это произойдет. Я помню, как шел в больницу, чтобы сдать анализы для поездки в образовательный центр. В наушниках Лолита просила похоронить ее за плинтусом. Люблю эту песню. Хоть мне и семнадцать, я почти понимаю смысл текста. Наверное, это всё из-за литературы. Я принадлежу к той категории «потерянного поколения», которую воспитали мертвые люди: писатели, философы, поэты, императоры… Родители таких, как я, были заняты работой, решением бытовых проблем, разводами и прочей рутиной, которая вызывает не отвращение, а ужас. Когда думаю, что лет через пять стану таким же, меня передергивает. Несмотря на это, я люблю маму, я люблю бабушку, я люблю старшую сестру и ее детей.
Я уже подходил к больнице. Разминал безымянные пальцы. Я тогда замерз. Февраль. Урал. Всё в лучших традициях «русской» зимы. Перед тем как зайти в черный двухэтажный барак — именно так выглядит больница в поселке, около которого я живу — я решил покурить. Знал, что нельзя. Я не жаждал очередной порции никотина. Я просто боялся крови. Я и сейчас ее боюсь… Даже больше, чем тогда.
Сиреневый XROS. Вкус манго во рту. Легкий спазм в районе груди. Приятное покалывание в горле. Всё это стало последними деталями мира, в котором я жил и который больше никогда не восстановить. Меня словно ударили по затылку. Сейчас я бы предпочел реальный удар. Февраль. Двадцать четвертое. Четверг. Около семи утра. Президент что-то говорил о нацистах в Украине, следом за его обращением в телеграм-канале были видео ракетных ударов. На фоне темного неба резкие вспышки. Лучше бы это были звезды.
Я не помню, как вернулся домой, но какие-то обрывки того долгого пути остались. Большая пустая дорога. Поля. Недалеко проходила автомагистраль. В то утро была метель, вьюжило так, что приходилось прикладывать усилия, чтобы устоять на ногах. У меня сил не было. Все они были потрачены на осознание ситуации, попытки понять, что происходит и как дальше жить. Я падал в снег, но не чувствовал холода. Всё вокруг казалось картонным: стоит лишь тронуть ствол дерева — всё исчезнет. Реальность уступила место эмоциям. Хотелось зарыться в снег и ничего не видеть. Безымянный палец не переставал кровоточить. Маленькие красные капли падали на снег, окрашивая его не то в розовый, не то в темно-оранжевый. Если бы не метель, по этим каплям можно было бы проследить маршрут, который проложил мой воспаленный мозг в то утро. Но снег и ветер стерли всё: и кровь, и следы от тракторной подошвы ботинок. Не знаю, долго ли я шел домой, но первыми словами, которыми я «поприветствовал» бабушку, были: «Началась война. Россия напала на Украину». Двадцать четвертого февраля не было места нашему семейному теплу. Никто, даже мои племянницы, старшей из которой всего лишь одиннадцать лет, не сказал: «Доброе утро». Вспоминая это, я чувствую, как мой позвоночник начинает ломить от холода.
Первые часы шока я пережил благодаря семье. Моя бабушка Ольга Сергеевна после слов о начале войны тяжело опустилась на стул. Я видел по ее лицу, что для нее мир тоже перевернулся с ног на голову. Какое-то время мы молчали. Просто смотрели друг на друга. Наша большая кухня-гостиная стала похожей на больничный коридор: такой же холодный свет (правда, его источником были не лампы, а окно, за которым продолжалась метель, из-за чего все цвета казались невыносимо тусклыми), такие же лица, такой же взгляд, полный ужаса и растерянности. На плите зашипело масло. Бабушка тогда только-только закончила делать тесто для блинчиков и разогревала сковородку. К слову, блинчиков тогда никто не поел. Тесто убрали в холодильник, а через пару дней грязно-желтая масса, в которую оно превратилось, отправилась в канализацию. Я не знал, что творилось в бабушкиной голове в то утро, но я мог предполагать. Для нее — человека, пережившего застой, перестройку, распад СССР, чеченские войны, — события на западных границах должны были стать новой точкой невозврата.
ДАЛЬШЕ
❤35👍3
ЗЛАТА УЛИТИНА
АЛТАРЬ РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЯ
"Это объект, рожденный от брака средневековых «запертых садов» и пост/советского быта. Средневековье отсылает зрителя к христианской морали и магической силе слова; непроработанное и не осмысленное советское прошлое оставляет нам в наследство привычку к беспомощности, безмолвию и насилию. Память о трудном прошлом — способ настроить систему моральных запретов, поэтому, я считаю, ею очень важно заниматься. Расчеловечивание, или дегуманизация, — проблема, в разных формах поражающая человечество на протяжении его существования. Но сейчас, когда многие говорят о кризисе гуманизма, важно сделать эту проблему видимой, важно рассуждать о ней. Чтобы просто остаться человеком."
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=39cecd5c2e8f49748d605358b9d0ceb8&pm=c
АЛТАРЬ РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЯ
"Это объект, рожденный от брака средневековых «запертых садов» и пост/советского быта. Средневековье отсылает зрителя к христианской морали и магической силе слова; непроработанное и не осмысленное советское прошлое оставляет нам в наследство привычку к беспомощности, безмолвию и насилию. Память о трудном прошлом — способ настроить систему моральных запретов, поэтому, я считаю, ею очень важно заниматься. Расчеловечивание, или дегуманизация, — проблема, в разных формах поражающая человечество на протяжении его существования. Но сейчас, когда многие говорят о кризисе гуманизма, важно сделать эту проблему видимой, важно рассуждать о ней. Чтобы просто остаться человеком."
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=39cecd5c2e8f49748d605358b9d0ceb8&pm=c
❤25👍3🔥3
ВИТАЛИЙ ПУХАНОВ
Я помню тех, кто победил,
Кто тучей мрачною бродил
И комкал папиросу,
Не сгинул по доносу,
Контужен мала-мала,
В ком молодость хромала.
Похрустывали кости:
Нет радости без злости.
Курили, говорили:
«Зачем мы победили?»
Родимые родители,
Святые победители
В колонах Первомая.
Спасибо вам, отец и мать,
Я научился побеждать,
За вами наблюдая.
АВТОР: ВИТАЛИЙ ПУХАНОВ
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=34839cdd71d5473d8d3b9a62471be0d7&pm=c
Я помню тех, кто победил,
Кто тучей мрачною бродил
И комкал папиросу,
Не сгинул по доносу,
Контужен мала-мала,
В ком молодость хромала.
Похрустывали кости:
Нет радости без злости.
Курили, говорили:
«Зачем мы победили?»
Родимые родители,
Святые победители
В колонах Первомая.
Спасибо вам, отец и мать,
Я научился побеждать,
За вами наблюдая.
АВТОР: ВИТАЛИЙ ПУХАНОВ
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=34839cdd71d5473d8d3b9a62471be0d7&pm=c
❤14👍2
ROAR: КАТЯ К., ОКСАНА К.
"Когда Рене Магритт в 1929 году создает картину «Вероломство образов», где под реалистичным и хорошо узнаваемым изображением трубки значится надпись «Это не трубка», он не ставит своей целью подвергнуть сомнению чувственное восприятие. Согласно интерпретации Мишеля Фуко, Магритта, как и многих художников и философов XX века, в первую очередь интересовал зазор между контурами рисунка и знаками письма, история связи и расхождения двух порядков: видимого и говоримого. Когда спустя почти 100 лет мы сталкиваемся с подобным приемом не в искусстве, а в политике, его сложно расценивать как оригинальный эстетический или мыслительный эксперимент. Фотографии разрушенных городов, разбомбленных зданий и убитых людей, со всей наглядностью свидетельствующие о том, что идет война, сопровождаются навязчиво звучащим закадровым голосом, который сообщает нам, что это не война, а «спецоперация по освобождению». Такая редактура чувственного, осуществляемая властью со свойственной ей примитивностью и жестокостью, вплоть до угрозы уголовного преследования, таит в себе нечто большее, чем новую языковую игру, оспаривающую привычные отношения слов и вещей. Запрещать называть войну войной — это посягать на человеческую способность связывать многообразие чувственных переживаний в единстве (страшного) имени. Приходящая на ум аналогия с «окончательным решением еврейского вопроса» кажется более чем оправданной. Но вместо четырех кадров, тайно вывезенных из Освенцима, сегодня мы имеем в распоряжении тысячи визуальных документов, можем видеть фото- и кинохроники, слышать прямую речь пострадавших от российской агрессии, и хочется верить, что сила взгляда и подлинность непосредственного соприкосновения одержат верх над одиозным враньем пропаганды."
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=5e070e7bbba54c939142dec7f003c00f&pm=c
"Когда Рене Магритт в 1929 году создает картину «Вероломство образов», где под реалистичным и хорошо узнаваемым изображением трубки значится надпись «Это не трубка», он не ставит своей целью подвергнуть сомнению чувственное восприятие. Согласно интерпретации Мишеля Фуко, Магритта, как и многих художников и философов XX века, в первую очередь интересовал зазор между контурами рисунка и знаками письма, история связи и расхождения двух порядков: видимого и говоримого. Когда спустя почти 100 лет мы сталкиваемся с подобным приемом не в искусстве, а в политике, его сложно расценивать как оригинальный эстетический или мыслительный эксперимент. Фотографии разрушенных городов, разбомбленных зданий и убитых людей, со всей наглядностью свидетельствующие о том, что идет война, сопровождаются навязчиво звучащим закадровым голосом, который сообщает нам, что это не война, а «спецоперация по освобождению». Такая редактура чувственного, осуществляемая властью со свойственной ей примитивностью и жестокостью, вплоть до угрозы уголовного преследования, таит в себе нечто большее, чем новую языковую игру, оспаривающую привычные отношения слов и вещей. Запрещать называть войну войной — это посягать на человеческую способность связывать многообразие чувственных переживаний в единстве (страшного) имени. Приходящая на ум аналогия с «окончательным решением еврейского вопроса» кажется более чем оправданной. Но вместо четырех кадров, тайно вывезенных из Освенцима, сегодня мы имеем в распоряжении тысячи визуальных документов, можем видеть фото- и кинохроники, слышать прямую речь пострадавших от российской агрессии, и хочется верить, что сила взгляда и подлинность непосредственного соприкосновения одержат верх над одиозным враньем пропаганды."
ROAR: https://roar-review.com/ROAR-3d1d1cb12b5f443fb28cae864667b7b8?p=5e070e7bbba54c939142dec7f003c00f&pm=c
❤25👍7👎1