[посвящено кирпичику]

«Не ходи в лес, не ходи – не хули лес, не хули» — изо дня в день, с самого детства.

Саше кажется, что это отголоски суеверного, фольклорного и не совсем деревней понятого. Ведь в лесу нет ничего такого страшного. В лесу вкусно пахнущие деревья, сладкие ягоды, хрустящая древесная кора и тишина [ему её так порой не хватает]. В лесу как-то по-особенному хорошо.

Особенно сейчас.

– Не ешь их, – кто-то юрко проскальзывает рядом, ударяя его по ладоням. Грозди ярко-красных ягод выскальзывают, пачкаясь в сухой земле под ногами. Можно было бы и повежливее! Саша старается быть ловчее, поворачиваясь вполоборота за голосом следом, точно заворожённый.

Перед ним — мальчишка с глазами голубыми-голубыми, глубже лесного колодца на опушке, и ушками неестественно вытянутыми и навострёнными, будто сам боится. Саша отшатывается тут же – ботинками давит ягоды. Наверняка, сладкие-сладкие, но попробовать уже не сможет.

– Ядовитые, – предупреждают. Ближе тянутся, к теплу человеческому. Погреться бы, погреться! Тут нечасто люд встретишь — все ведь предупреждённые, все ведь боятся, скрываясь в домах подальше от лесного кошмара.

У леса, кажется, свои хранители, сошедшие со страниц детских сказок. Только Сашу они не пугают ничуть [почти]. Выглядят неестественно, совсем не по-настоящему. Коснись – исчезнет ведь, точно иллюзия.

– Тебе сюда нельзя, – шорох, едкий холод, еле-еле касающийся кожи, но норовящий пробраться глубже. Саша сглатывает вязкую слюну – он стоит за его спиной, хотя всего пару секунд назад маячил вблизи, словно тень, ускользающая каждый раз, стоило лишь подтянуться поближе.

– Почему? – он спрашивает, не задумываясь. Слова так легко срываются с губ, будто лес вынуждает его говорить. Не молчи, не молчи. Говори со мной.

– Здесь опасно, – это большая услуга и честь. Опасность прямо за ним, вот-вот наступит на пятки. Иронично, Яр предупреждает его об опасности, будучи самым опасным существом этого, Богом забытого, леса.

Но мальчишка, кажется, понимает, что спроста бы он говорить так не стал.

– Назовёшь мне хоть своё имя? Я должен знать, кто так жаждет меня уберечь.

– Яр, – как языческое божество, как солнечное зарево утром, как нечто опасное, но такое загадочно-манящее, что назад пути уже нет. Саша – ведомый, его лес ветвями манит, а хтонь за собою молча зовёт, противится существу, но зовёт бессознательно. Удержаться не может, как ни старается.

– Уходи отсюда, нельзя тебе дальше, – Яр зубы стискивает, радужка тёмною поволокой затягивается, выдавая то, как сложно ему это все проговаривать. Была бы его воля — он бы молчал, он бы не предупреждал, но что-то всё еще живое таилось внутри с надеждой на возрождение. Он людей губить не хотел — оно само получалось.

– Яр, — на языке ощущается горьковато, — Я ещё вернусь, я вернусь, – Саша неожиданно покорно слушается, вторит тише. И со всех ног бежит из леса – не потому что боится, а потому что чем раньше уйдёт, тем раньше сможет вернуться.

Ведь лес никого не оставит в покое.

—

– Я тебе ягод принёс! Они не ядовитые совсем, не из вашего леса! – и всё же он приходит. Яр его не зовёт — он сам появляется через пару-тройку дней наперевес с корзиной и тканевой сумкой, отделанной витиеватым орнаментом. До чего же красиво! И до чего глупо — вернуться наперекор предупреждающим словам.

Яр довольно урчит, вмиг оказываясь рядом. Всё, что он мог – он сделал [и даже больше]. Себя ломал, лишь бы спасти. Но напрасно. А ведь человеческое тепло для него – роднее тёмного леса, слаще любых ягод, даже тех, что сейчас в руках держал Саша, в самодельной корзинке из бересты. Такие обычно на ярмарке продавали, ближе к празднику Ивана Купалы.

– Нечестно ведь подарки принимать, если в ответ ничего не сможешь отдать, – он от Саши отворачивается, выуживает, сжимая в пальцах, камни горные. Все, как один, похожие на яркие соцветия. Таких нет ни у кого больше.

Саша как-то совсем уж несдержанно охает, оседая от удивления на ближайшую надломившуюся большую ветку. Ему Ярче камни отдаёт бессовестно легко, взамен забирая снасть. Она ему, хоть и ни к чему, [тут любое съестное – ему по нраву], но всё равно душу радует.

– Это мне? – Саша их рассматривает, пальцами перебирает, перекатывая. Они светятся подобно стекляшкам, яркие, своеобразные. Он, кажется, поверить не может в то, что действительно держит что-то такое диковинное у себя в руках. Стоит обернуться — и он обнаружит козлёнка с серебряным копытцем?

– Тебе-тебе, – Яр хищно улыбается, самодовольно почти что. «Зазнобу» порадовал, молодец ведь! Садится рядом, опускаясь непозволительно близко.

– Только сделаешь мне ещё один подарок? – Яр рукой лезет к нему вплотную, наглеет. Рубашки льняной с тесьмою на воротнике пальцами касается, пылинки сдувает, нежничает, осторожничает.

– Любой, какой захочешь, – с предыханием вторит Саша, сжимая в руках разноцветные камни. Разве настолько они его поразили?

Людей так легко одурачить.

Яровы пальцы замирают поверх его сердца. Тёплого-тёплого, ещё разгоняющего по телу алую кровь. Целый лес в обмен на хрупкое человеческое сердце, ещё способное любить и творить.

#вдохновлённый_кир

[#сашеяры]