Я часто выкладываю Маржелу - чаще, чем любого другого дизайнера. Обычно я делаю это, чтобы проиллюстрировать обезличенность (в значении анонимность, диссоциация, отказ от себя) которую можно достичь с помощью одежды. А я такое люблю.

Но есть и другой мотив - мотив деконструкции. Не гендерной или классовой деконструкции, хотя ей, конечно, Маржела тоже занимается - это признак хорошего тона - а деконструкция в прямом смысле слова; сборка, разборка, разрушение текстур и форм. Иногда на подиум попадает процесс работы над прототипом (proposition) или нечто, что было до того, как работа вообще началась (mannequin).

Читать одежду нужно как текст, как нарратив, как сюжет, начинающийся в какой-то момент и заканчивающийся в другой. Эти можно прочитать так, что они расскажут о том, что началось и никогда не закончилось, застыв где-то посередине. Как катакомбные святые. Что-то, что начинается с конца, о чем-то, что застыло, о рыбной кости, о неприготовленном мясе, об изнаночной стороне кожи, белой-белой внутри (посмотри, ты, да, ты).

Одежда - это метафора.

Maison Margiela S/S 2065. На показе - мы.

Я живой - просто вместо того, чтобы думать о том, чтобы делать одежду, я думаю о том, чтобы делать одежду. Огромная разница.

Пришел не совсем согласиться с собой в том, что одежду нужно читать только как текст. Одежда может трактоваться и как способ включить себя и в себя пространство. Встроить свое тело в нечто, что по своей сути напоминает архитектурный ансамбль, который расположен, используя местность, способ построить отношения между внутренним пространством и внешним.

Открою секрет: на самом деле камуфляж у животных никак не относится к их выживанию, ведь серые бражники так же заметны в полете, как и лунно-бледные капустницы... Камуфляж нужен только затем, что он позволяет растворяться в пространстве, растопыривать свои конечности по горизонтали и так восторженно ощущать свое отстутствие и свое соприсутствие теплому камушку, веточке, коричневому торфянистому дну.

Мода, мода, мода, создает пограничных существ: они уже не совсем человек, они замаскированы под груду бетона, они пыльца, озоновая дыра, ребенок - и вместе с этим не являются ни человеком, ни чем-то еще. Красивее всего, конечно, это делает Ирис ван Херпен. Посмотри как дрожит. Как будто бы самой одежде страшно. Посмотри на потолок - это гортань, которая глотает, или дрожь, пробегающая по спине?

Это - камуфляж, кстати говоря

Ирис Ван Херпен, "Мумификация", 2009

Работа модели заключается в том, чтобы профессионально исчезнуть. Все так, потому что модная фотография (из тех, что можно назвать авангардной) поколение за поколением находит и ставит на пьедестал персонажей, стремительно несущихся к точкам невозврата - к шизофрении, передозировке, утрате сознания, и, в конечном итоге, к смерти.

А те модели, которые не движутся к своей конечной точке вот прямо сейчас, непременно выглядят так, будто они однажды начнут это превращение-в-смерть. Залезут где-нибудь в лесу в кокон, обнимут ноги в позе эмбриона и медленно, медленно начнут медленный, почти гравитационный, дрейф к своему концу. Даже без одежды (в обычном смысле) в них уже есть что-то глубоко расстрельное.

"Модная" модель должна выглядеть как детская рана, в которую можно запихнуть палец. Просто быть разделяемой на составные части недостаточно.

Модель - солдат, модель - военнопленный, модель - и расстрельная команда тоже. Какой восторг.

Еще веселее: есть такие языки программирования, которые в принципе не могут быть изучены и освоены людьми. Один из них - Malboge (ит. Зловонные Канавы), названный в честь восьмого круга ада, в котором наказывают лжецов.

Malboge устроен так, что на нем писать можно только с помощью специального программного обеспечения - строго говоря, переводчика; это необходимо, потому что язык зловонных канав выглядит вот так (это реальный код):

MGW xKCh(MsTH/LWkD PgjQ/ DPk)nYip RXbn"nXrG~GbX$lmQ)Chx+ hLf^eARQ YDsc|JytcmpbT^ hMXv fIpq oJf(GgxR<GDS nLcw\NUQ( MjR*bOYZ=UWC~pSFt Krl deO|Vjg. Clu>FuKN@kOE{vLjA-Gdfa\ aFLa!iMH?SNWN ZSEB*ZgC(opz@hbJW BZi]Yxo MHEv:WDV.MJg} Faf UpyL*CFt?yTpL@HRZa Qsr XsCm)tBgW lMz MxIa; iOs<KxO'PksB'kOqM wjeKuVqI_fIu= QNaA nHZc_rVUx|XisB\gowh[

Что интереснее, после каждого успешного запуска программы код переписывает сам себя заново (чтобы никто не заметил в нем никакого смысла). Кажется, на данный момент ничего написанного на Malboge не существует, но когда-то существовало написанное с его помощью существо под названием c0d3.Attorney, которое генерировало случайные картинки по комбинации из восьми букв. Зачем? Ради искусства.

Огромность пространства и плотность времени, которая ощущается в детстве и исчезает потом (и о чем лично я очень сожалел), создаются не тем, что "железо" ребенка работает таким образом, а тем, что каждый отдельно взятый объект в том мире тяжелее, плотнее, насыщеннее, и натянут, как спелая ягода крыжовника.

У куста в детстве есть огромное число применений и смыслов: листья можно использовать как деньги и как посуду, палочками можно воевать и рисовать, а ягодками - есть и кидаться... камни на дороге бывают красивые, если их облизнуть, а некоторыми можно рисовать на асфальте, а еще под ними можно прятать записочки. Куст может быть домиком, может быть территорией котов-воителей, базой, местом для пряток, камень может быть спрятан, потерян, да даже, при особом желании, сьеден - почему нет. Три таких куста, каменная дорога, ржавая старая машина, канава с бетонной пещеркой - они огромны, просто космологически значимы. У всего есть запах и звук, не менее важный.

Недавно я вспомнил, что на любую отдельно взятую горку до сих пор можно залезть и там лечь, каждого кузнечика все еще можно поймать и держать в спичечном коробке, по каждому ноготочку земли можно ходить. Просто я пока не хочу. Но могу... Последние три дня моей жизни тянутся так, так долго.

Это не fashion-related мысль, но ее, при желании, можно читать и так.

Любая одежда заколдована ровно настолько, сколько ты в нее вкладываешь: надень платье, которое можно на тебе порвать, в котором неудобно плавать, у которого есть вес, запах и текстура, в котором ты попала под тот самый град, в котором чуть не умерла, и платье раскроется для тебя павлиньим хвостом чуда, пока ты помнишь о его свойствах. Его же можно надеть и носить без всякого смысла.

И все-таки задача "не существовать" не может относиться к одежде вообще. Иногда существовать тоже хочется. В таком случае одежда все же текст. Стало быть, хороший аутфит - это тот, про который можно сказать больше всего текста?

Есть два комплекта одежды (с их носителями) - один состоит из джинсов и картофельного мешка, и, строго говоря, не очень-то хорош. Второй - грамотно технически выполненный из материалов хорошего качества, и, в целом, выглядит чистым. Допустим, Lychee. Девочка-личи говорит с тобой первой - она кратко описывает свой лук парочкой слов про носибельность и минимализм, а потом вы говорите про хюгге. Потом с тобой говорит та, в джинсах и картофельном мешке: она говорит, что ее одежда отсылает к страданиям иммигрантов в америке шестидесятых годов, которые использовали джинсы, чтобы быстрее слиться с неприветливыми местными. А картофельный мешок, однозначно, тонкая отсылка как на последнюю коллекцию Kapital, так artisanal-игра с текстилем, а еще, еще отсылает к телесным практикам насилия.

Как только вторая заканчивает неймдроппинг, перечислив впечатляющий интертекст своего концепта, ты понимаешь, что перед тобой была не девушка в мешке, а настоящий ценитель, connoisseur, а ее аутфит был носибельным искусством. Без всякой иронии, это работает именно так, по крайней мере если ты fashionista. Чем больше у тебя текста, тем моднее твой аутфит. Я, разумеется, сильно упрощаю - есть и достаточно внетекстовых способов донести текст: с помощью винтажной камеры, или Y2K-фильтра, или черно-белой зернистой картинки... все, разумеется, тоже часть практики донесения носибельного манифеста.

Содержание текста до определенного времени значения и не имеет, так что и притвориться очень просто!