Открыл для себя, что военная киллология кроме "убийства в ближнем бою" close-combat kill знает такой термин как "убийство на расстоянии сексуального контакта", который иногда в оригинале интересно формулируется как "skin-to-skin kill". Думаю об этом много последнее время.

Киллология - удивительная (жуткая) наука. Как следует из названия, это нечто, что изучает убийства; если попытаться еще конкретизировать, то убийства на войне и в ходе полицейских операций.

Сама наука, если ее вообще можно такой назвать, циркулирует в основном от одного ковена вампиров-капиталистов в ВПК США до другого: сам дискурс, если очень кратко, крутится вокруг необходимости обоснования (не легального, скорее философски-этического) того, почему дроны "Хищник" и "Жнец" должны бесконечно прокладывать выжженые дорожки через деревни Йемена и Пакистана. Ответ в целом крутится вокруг того, что операторам дронов тоже грустно.

Что больше всего меня поразило - так это то, что моя привычная биполярность маскулинного, которая раньше строилась на оппозиции отношения и стороны насилия "солдат = виктимный цветочек, полицейский = садист-доброволец" не учитывала типажа, который изучает киллология.

Для меня красота солдата заключалась в его возможности кроваво и жестоко погибнуть - как я и говорил многим, мальчишка в военной форме всегда похож на Святого Себастьяна перед расстрелом. Солдат - нечто беспомощное и жертвенное. Полицейский есть что-то обратное солдату: он не рискует собой, а, наоборот, только добровольно причиняет боль (но не смерть) всем подряд.

Киллология вводит типаж, который я назвал бы "Unmanned" в честь одноименного дрона. "Пусть умирают другие" - написано на шевроне такого пилота. "Unmanned" - худший из возможных гибридов мента и солдата - это полицейский, который способен, в отличие от мента, наносить исключительно летальные повреждения, и в отличие от солдата, не может ради этого права умереть - его "Жнец" в Ираке, а он - в Неваде.

А еще они практически не получают удовольствия (если удобнее - читайте "ужаса") от своих убийств. В этом и состоит дилемма дистанционного убийства - убив одного человека "кожа-к-коже", искупавшись в крови и ихоре, перевернув ножом внутренний орган, заглянув в белок глаза, солдат переживет нечеловеское откровение. На дистанции "Unmanned" убийца не чувствует ни жуткого откровения, ни страха, ни изощренного удовольствия, смотря на то, как кого-то по движению его пальца разрывает на кусочки.

Unmanned-men (?) сидят в своих дереализационных куполах. Пьют кофе и шутят. Их униформа - крылья ракеты, их присутствие - за тысячу километров отсюда. Можно ли в качестве одежды надеть летающего дрона-убийцу? Можно! Ах, милые провода, любимые провода, ни дня без обновки.

Хватит мне писать в личку и спрашивать - "почему ты не говоришь о предметах как о предметах". Предметы, конечно, существуют, и вот список весьма достойных предметов: соковыжималка, холодильник, коврик перед входной дверью, лампочка, банка без варенья. Говорить о них можно и нужно - о том, как и с какими мыслями их купили, какое место они занимают в доме, как их обслуживают и как обслуживают они.

Но предметы, которые интересуют меня, есть что угодно, кроме предметов (точно так же как коты есть что угодно кроме собственно котов, а озера - что угодно, а не просто большие массы воды). Есть колечки, которыми обшивают подземные кабели, а есть колечки, которые носят на руках.

Кольца на руки попадают по ряду причин. Самый простой из них - человек притворяется, будто бы он всегда носит кольца. Все, кто его видят, по его задумке, должны сразу подумать - "Это тот человек, который носит на руках много колец. Должно быть, он такой, каким хочет притвориться".

Вторая причина состоит в том, что для человека кольцо - символ, гиперссылка, которая разворачивается в стену текста, если необходимость есть. В этом предмете можно спрятать что-то - расставание, наступание на гвоздь, реку, тихое подвывание ветра, потную кровать, березу. Особенно приятно бывает уместить в предмете одежды человека целиком. Таких заколдованных колечек может быть много - можно выражать с их помощью и тропинку и лесок, в поле каждый колосок, речку, небо голубое -

Но есть предметы (и вот причина, почему я говорю именно о кольцах), которые показывают наличие какого-то статуса. К примеру, обручальное кольцо непосредственно относится к тому, кто такой ее носитель - "она замужем", и всё. Носить два таких бессмысленно, ведь подразумевается, что муж у тебя один. Короны и цепи магистров мальтийского ордена работают так же. У тебя может быть одно государство и один орден. Одежда-иннициация, одежда-титул - ожерелья из бисера, жемчужин и совиных крыльев носят только шаманы - один раз и навсегда.

Я часто выкладываю Маржелу - чаще, чем любого другого дизайнера. Обычно я делаю это, чтобы проиллюстрировать обезличенность (в значении анонимность, диссоциация, отказ от себя) которую можно достичь с помощью одежды. А я такое люблю.

Но есть и другой мотив - мотив деконструкции. Не гендерной или классовой деконструкции, хотя ей, конечно, Маржела тоже занимается - это признак хорошего тона - а деконструкция в прямом смысле слова; сборка, разборка, разрушение текстур и форм. Иногда на подиум попадает процесс работы над прототипом (proposition) или нечто, что было до того, как работа вообще началась (mannequin).

Читать одежду нужно как текст, как нарратив, как сюжет, начинающийся в какой-то момент и заканчивающийся в другой. Эти можно прочитать так, что они расскажут о том, что началось и никогда не закончилось, застыв где-то посередине. Как катакомбные святые. Что-то, что начинается с конца, о чем-то, что застыло, о рыбной кости, о неприготовленном мясе, об изнаночной стороне кожи, белой-белой внутри (посмотри, ты, да, ты).

Одежда - это метафора.

Maison Margiela S/S 2065. На показе - мы.

Я живой - просто вместо того, чтобы думать о том, чтобы делать одежду, я думаю о том, чтобы делать одежду. Огромная разница.

Пришел не совсем согласиться с собой в том, что одежду нужно читать только как текст. Одежда может трактоваться и как способ включить себя и в себя пространство. Встроить свое тело в нечто, что по своей сути напоминает архитектурный ансамбль, который расположен, используя местность, способ построить отношения между внутренним пространством и внешним.

Открою секрет: на самом деле камуфляж у животных никак не относится к их выживанию, ведь серые бражники так же заметны в полете, как и лунно-бледные капустницы... Камуфляж нужен только затем, что он позволяет растворяться в пространстве, растопыривать свои конечности по горизонтали и так восторженно ощущать свое отстутствие и свое соприсутствие теплому камушку, веточке, коричневому торфянистому дну.

Мода, мода, мода, создает пограничных существ: они уже не совсем человек, они замаскированы под груду бетона, они пыльца, озоновая дыра, ребенок - и вместе с этим не являются ни человеком, ни чем-то еще. Красивее всего, конечно, это делает Ирис ван Херпен. Посмотри как дрожит. Как будто бы самой одежде страшно. Посмотри на потолок - это гортань, которая глотает, или дрожь, пробегающая по спине?

Это - камуфляж, кстати говоря

Ирис Ван Херпен, "Мумификация", 2009

Работа модели заключается в том, чтобы профессионально исчезнуть. Все так, потому что модная фотография (из тех, что можно назвать авангардной) поколение за поколением находит и ставит на пьедестал персонажей, стремительно несущихся к точкам невозврата - к шизофрении, передозировке, утрате сознания, и, в конечном итоге, к смерти.

А те модели, которые не движутся к своей конечной точке вот прямо сейчас, непременно выглядят так, будто они однажды начнут это превращение-в-смерть. Залезут где-нибудь в лесу в кокон, обнимут ноги в позе эмбриона и медленно, медленно начнут медленный, почти гравитационный, дрейф к своему концу. Даже без одежды (в обычном смысле) в них уже есть что-то глубоко расстрельное.

"Модная" модель должна выглядеть как детская рана, в которую можно запихнуть палец. Просто быть разделяемой на составные части недостаточно.

Модель - солдат, модель - военнопленный, модель - и расстрельная команда тоже. Какой восторг.

Еще веселее: есть такие языки программирования, которые в принципе не могут быть изучены и освоены людьми. Один из них - Malboge (ит. Зловонные Канавы), названный в честь восьмого круга ада, в котором наказывают лжецов.

Malboge устроен так, что на нем писать можно только с помощью специального программного обеспечения - строго говоря, переводчика; это необходимо, потому что язык зловонных канав выглядит вот так (это реальный код):

MGW xKCh(MsTH/LWkD PgjQ/ DPk)nYip RXbn"nXrG~GbX$lmQ)Chx+ hLf^eARQ YDsc|JytcmpbT^ hMXv fIpq oJf(GgxR<GDS nLcw\NUQ( MjR*bOYZ=UWC~pSFt Krl deO|Vjg. Clu>FuKN@kOE{vLjA-Gdfa\ aFLa!iMH?SNWN ZSEB*ZgC(opz@hbJW BZi]Yxo MHEv:WDV.MJg} Faf UpyL*CFt?yTpL@HRZa Qsr XsCm)tBgW lMz MxIa; iOs<KxO'PksB'kOqM wjeKuVqI_fIu= QNaA nHZc_rVUx|XisB\gowh[

Что интереснее, после каждого успешного запуска программы код переписывает сам себя заново (чтобы никто не заметил в нем никакого смысла). Кажется, на данный момент ничего написанного на Malboge не существует, но когда-то существовало написанное с его помощью существо под названием c0d3.Attorney, которое генерировало случайные картинки по комбинации из восьми букв. Зачем? Ради искусства.

Огромность пространства и плотность времени, которая ощущается в детстве и исчезает потом (и о чем лично я очень сожалел), создаются не тем, что "железо" ребенка работает таким образом, а тем, что каждый отдельно взятый объект в том мире тяжелее, плотнее, насыщеннее, и натянут, как спелая ягода крыжовника.

У куста в детстве есть огромное число применений и смыслов: листья можно использовать как деньги и как посуду, палочками можно воевать и рисовать, а ягодками - есть и кидаться... камни на дороге бывают красивые, если их облизнуть, а некоторыми можно рисовать на асфальте, а еще под ними можно прятать записочки. Куст может быть домиком, может быть территорией котов-воителей, базой, местом для пряток, камень может быть спрятан, потерян, да даже, при особом желании, сьеден - почему нет. Три таких куста, каменная дорога, ржавая старая машина, канава с бетонной пещеркой - они огромны, просто космологически значимы. У всего есть запах и звук, не менее важный.

Недавно я вспомнил, что на любую отдельно взятую горку до сих пор можно залезть и там лечь, каждого кузнечика все еще можно поймать и держать в спичечном коробке, по каждому ноготочку земли можно ходить. Просто я пока не хочу. Но могу... Последние три дня моей жизни тянутся так, так долго.