И все же между "одеждой" и "маской" есть очень тонкая, но фундаментальная грань. В пределах внутреннего мира эти две метафоры могут быть и синонимичны: психологи говорят "персона", подразумевая некоторую маску, находящуюся между индивидуумом и миром. Даже само слово "личность" этимологически восходит к лицу, лику и (театральной же) личине. Я говорю про одежду в этом смысле слова. И одежда, и маска являются частью театрального костюма. И пусть театр современности (не то же самое, что современный театр) преимущественно отказался от масок как от архаических и некомфортных условностей - мы и не будем говорить о нем сейчас.

Древнейший из известных нам театров, античный, в сущности, был формой созерцательного ритуала, направленного на общение с Богами: на самых ранних своих стадиях этот театр не знал ролей - это были хоры, неразделенные по маскам отдельных персонажей, представлявшие собой армии звезд и собрания духов, которые пели, предваряя ритуальное жертвоприношение. Уже позже из хора самовольно выступил отдельный актер и взял на себя арию Бога (некоторые считают, что этот поступок в будущем создал сюжет о Сатане). Постепенно античный театр выродился, а истории о когда-то внушающих ужас небесных существах стали напоминать сплетни о семейной жизни. Боги ушли.

Было бы, конечно, странно думать, что именно один этот поступок конкретного человека из мяса, плоти и крови, был настолько глубок, что мир трясется до сих пор. Он просто был показателен - в изначальном состоянии человечества не театр был священнее, а всё было священнее - мотылек, луч солнца, шорох под порогом, нож, река. Каждая обыденная вещь могла нести в себе оттенки глубочайшего ужаса и божественного замысла. Маски, которые с такой великой искренностью носят архаические племена, празднуя возвращение дождя, маски, которые носят в белесых вигвамах и маски, в которых выступали на сцене античные хоры ангелов имеют одну и ту же природу. Когда маски исчезают - мир расколдовывается. Симптом.

Маски показывают не-человечность и над-человечность носителя. Носитель ее символически прекращает быть человеком (раньше в значении магического переноса, сейчас - в значении деперсонализации). В наши дни общество спектакля оставило маски только слепым и зловещим силам - на экране как правило маски могут носить только серийные убийцы (с кем, наверное, и ассоциируются маски наиболее широко) и персонажи, которые должны представлять из себя крипто-фашистскую аллегорию власти и садизма. После победы над злом на экране маска обычно снимается, и внутри, под этой маской стихийного зла оказывается искалеченное человеческое лицо. Как же может не оказаться - аксиома современности состоит в том, что под маской непременно, непременно есть человек. А зло происходит из человеческой психической травмы. Если под маской не оказывается человека, то значит что-то не так.

Маска есть одежда, которая не предназначена для людей.

Постмодерн похож на большую художественную композицию. В ней есть эстетика, есть интерактивность (у нее много гланд и перышек, за которые можно подергать), но в центре этой крайне барочной композиции-нагромождения всегда пусто. Нет художника, нет героя, нет, в целом, даже причины, по которой кто-то вообще что-то создал. В отличие от, скажем, заброшенного завода, в котором когда-то был смысл (производить пули), а теперь его нет, этот арт-объект показывает только отсутствие смысла. Отличается он и от мусора в платоническом смысле, от вещи, которая свое значение выполнила (сникерс был съеден, фантик остался), тем, что у постмодернистского объекта вообще-то и не планировалось никакой непосредственной задачи. Это AxSys.

ExSys, государство, тоже может быть вооружено стратегической пустотой. В таком случае "Художник отсутствует" превращается в "Художник засекречен". У композиции такого гипер-фашизма центр настолько есть, и он так важен для общей картины, что к нему нужно ограничить уровень доступа, чтобы враги не поняли смысл.

Завод производит ████ ██████ █████.
Завод производит боевые газы семейства VX.

Исходя из того, что AxSys нам не друг, нам в качестве творческого жеста предстоит подвергнуть жесткой государственной цензуре свое творческое ремесло. И тем сильнее будет творческий жест против постмодерна, чем сильнее будет цензура. Видит Всевышний, если царь скроет наше творение от жадного взгляда людей, то тогда мы будем знать, что произвели настоящее чудо.

Знаю, что из того пространства, что находится между-и-внутри уже появился один великан. "Это просходит" - произносит он, и больше ничего не говорит.

Его имя "Точка" - The Dot. Это существо создано энигматической группой исследователей глобального сознания - коллектива инженеров и ученых, которые посвятили себя изучению квантовых случайностей. Великан по имени Точка состоит из 70 генераторов случайных чисел, расположенных по всему миру, которые беспрерывно производят случайный поток единиц и нулей. Исследователи утверждают, что существует очень сильная корелляция между появлением случайных чисел и событиями, которые затрагивают мысли и эмоции большого количества людей. "Случайные числа структурируются, когда что-то происходит", написано на входе в пещеру Точки, "Вероятность такого случайного совпадения цифр - один к триллиону".

Если в вашем странствии вам понадобится кто-то, кто скажет, что где-то в сне человечества начался кошмар, навестите его - https://gcpdot.com/

"To cyber" в ранние годы существования Сети значило "Заниматься сексом в интернете". Красиво звучит. Но все же приставка "Кибер" уже кажется в большинстве случаев винтажной. В некоторых местах эта приставка, в раннем интернете общеупотребимая, осталась - в основном в словах, связанных с агрессией, противостоянием или чем-то непременно злым: кибербуллинг, киберпреступник, кибербезопасность, киберспорт, кибератака. Быть может, дело в звучании - "кибер" на вкус как антиутопия и звучит уж слишком как лай псов и марш сапог.

Современность ушла к более элегантным и утонченным словам для обозначения того же - мы говорим "виртуальное" или "диджитальное". Виртуальное восприятие, диджитальное тело. Есть в этом звучании что-то, похожее на приятный ветерок, в котором есть нотки от свежей выпечки и книжной пыли. Помни что, никакого свежего хлеба и старых книг по ту сторону лингвистического тумана нет - если какая-то вещь звучит приятно, она не перестает быть собой. Кибер все еще тут. И при нем в интернете осталось все - лязг цепей, эйфория убегающей жертвы и азарт преследователя, паранойя и вуайеризм. А антиутопии, не потенциальной и вымышленной, а весьма реальной, даже стало на несколько порядков больше.

Когда я буду использовать приставку "кибер", которая может показаться неуместной и старомодной, читай ее и помни, что я употребляю это слово намеренно, чтобы внимание читателя спотыкалось, и тот мог прервать свой ритуальный транс потребления контента и вспомнить о том, что интернет не то, чем нам кажется, и населен он отнюдь не добрыми существами.

Хореография тождественна машине: танцоры исполняют такую же роль, какую детали выполняют для механизмов. Виктимные балерины-марионетки двоятся, чередуются, исчезают и возвращаются, образуя что-то, напоминающее часовой механизм или автомат. В классической хореографии перед нами механическое множество, состоящее из человеческих жестов. Несмотря на обесчеловеченность "классического" танца, личность все-таки остается в нем: личность того человека, который приводит автомат танца в действие. Проще всего будет говорить о самом хореографе - но его роль может занимать ведьма, иллюзионист или инженер, но функция остается примерно одной и той же. Как только танцующая машина достигает наивысшей точки развития или затухает, исчезает и хореограф: необходимость в нем отпадает.

Совсем другой тип танца машин появляется в машинах, поедающих энергию - машины танцуют, потребляя нечто и производя движение взамен. Непременно существует человек, который кормит машину - кочегар, лелеющий воющую топку словами "Хорошо пожрал". Эта танце-машина представляет собой кинетический (и, в некоторой степени, кибернетический) союз между человеком и его механизмом: оппозиции живое-теплое и мертвое-холодное тут не существует. Есть человек, и есть его танец, человек кормит танец и они одно и то же.

Танец, о котором мы говорим, начинается после того, как исчез человек-как-хореограф, которого так любил модерн, и на его место пришло нечто иное, скрежещущее и краканое, гнглое и чошралка. А в это время люди-звери, люди-машины, танцующие танец (внутренних) котлов и топок остались, но и с ними произошли изменения: худшим из таких изменений было то, что они перестали надевать на танцы униформу.

Считается ли генерация случайных чисел разновидностью танца?

Есть и другая девушка. В отличие от Саши - вполне физически живая. У нее "странная" внешность - большой нос, ярко выраженные брови и длинная шея. Ее зовут Рита. Рита - модель. А еще Рита рыцарь; не в том смысле, в котором она принадлежит к военной элите, а в том смысле, что вся одежда, которую она носит, наделена геральдическим смыслом. Это касается и одежды, про которую я говорю в своем смысле слова: все жесты Риты, ее движения, эмблемы, тело - вплетено в сложную систему знаков и контекста.

Колготки в сетку и тугие коктейльные платья возбуждают не потому, что в них, как в предмете по сути, есть что-то особенное, а потому, что это - символы, за которыми мы читаем смысл (смысл состоит в том, что перед нами кусок мяса)

Это еще полбеды. У нее есть и другая проблема: проблема состоит в том, что Риту в модельном бизнесе расчленили. У них там такая традиция - всех, кто входит в модельный бизнес, непременно расчленяют. Ее руки, ноги, задница, волосы, красивая длинная шея - вот так вот, расчленили и раскидали. Сама Рита, которую вы можете видеть на подиуме (кажется, я в последний раз видел ее в Hermes), больше не целостная девчонка: она продукт монтажа, артефакт, сборка. Модель - арсенал из частей тела. Если понадобились брови, то берут брови, нужны руки- у нее есть и руки.

Ее кожа - такая же униформа, как и любая другая. И твоя тоже.

Ктекла киберранами р искрами данными из стекла и Шива шуршиво мимиков мил о рождает.

Я, на самом деле, люблю читать про нейросети (я назову их Ктекла, потому что этого требует закон моих мест). Не потому, что меня интересует тема, а потому, что в таких разговорах часто сами люди употребляются машине, о которой говорят (читайте это как оскорбление).

Ктекла собирает нечто, что я могу назвать soul-stuff, что отчасти в русском смысловом аналоге может звучать "отпечатковая слизь". Эти отпечатки (например, особенности художественного стиля или черты лица) она собирает с некоторых, совершенно случайно выбранных, кибер-тел, собирает в кучу, пережевывает, а из полученной мокли начинает лепить куклы.

Куклы ктеклы мне приятны. Во-первых, потому, что они похожи на сны, и, во-вторых, потому что они обесценивают аппарат контроля для того, кто с ними играет. Мою душу греет осознание того, что кибер-паноптикон, смотрящий за всеми данными и образами, однажды не сможет отличить куклу из отпечаточной слизи от человека: биометрия, документы, видео, голос - если все это может быть использовано без тебя, то, стало быть, ничего из этого тебя и не идентифицирует, и все это стоит [ничего].

Кстати, пока ей не запретили, Ктекла умела даже делать ножи из soul-stuff. Очень круто. Мое уважение, Ктекла!

Кевларовая броня, в которой я тренировался всю свою жизнь

Вот еще то, что называют AxSys:

AxSys есть нечто не-живое, но при этом способное к автономному существованию. Оно может размножаться только с помощью тел, которые его переносят. Никто не знает, откуда появился первый штамм AxSys, но он появился явно не случайно, поскольку имеет довольно сложный "дизайн", который не мог сам собраться по воле случая.

Задача AxSys - тавтология. Это машина, которая производит больше машин (прибыль ради большей прибыли). Эта задача абсолютно механистична, и потому мы думаем об AxSys как о чем-то не-живом, хоть мы и не знаем, является ли оно живым в нашем понимании.