Саша родилась и выросла недалеко от Белгорода. Училась в школе, администрировала местное "подслушано", влюблялась, пила кофе, слушала рок, likeforlike, осеннее настроение, summer. Обычная жизнь. Обычный паспорт, прописка, аккаунт на кинопоиске и яндексе, самый обычный инстаграмм (такой, что, пожалуй, вы даже и не обратили бы внимания).

Саша - отличная сотрудница. Мой коллега работает с Сашей. Когда он встречает какую-то преграду, будь то закрытый аккаунт или неразговорчивый респондент, то он всегда говорит: "Эта работа для Сашки". И она справляется.

Настоящая, биологическая Сашка, из мяса и крови, погибла то ли два, то ли три года назад. У нее есть обычная могила, из земли, песка и палок, как и у всех (вы не обратили бы внимания). А ее виртуальная оболочка - отличная сотрудница. Ее взломали, ее продали, ее купили. Теперь у Санечки в голове парсер, и она собирает данные о всех, кто проходит мимо нее. С семьей больше не общается, но общается с незнакомыми мальчишками. Всё так же игриво и сохранив ту же манеру речи. А иногда - иногда, в ход идут те самые нюдсы, которые она снимала живой, и которые случайно прилагались к аккаунту.

Не привязывайся к своей виртуальной тени и не забывай, что одежду можно и нужно менять. Если ты позволишь костюму выражать тебя полностью, то кто-то другой сможет одеть его и стать тобой, и тогда провода не позволят тебе умереть. Бойся. Саша не одна такая.

Unlife is spreading, and with it the ominous themes of time-rupture, social heat-death, synthetic culture-plague, artificial-drug addictions, immersion-coma and cryo-tomb scavenging, ameiotic or bacteriosexual retroversion, ghoul-oriented behavior, spinal-catastrophism, and aquapocalyptic neoicthyoid body-shifting ... multiplicitous connections to “all those horrible, slimy, tentacular abominations from the Outside …”

Ccru: Writings 1997-2003

Если сделать концептуальное усилие и прочитать несколько строк кода так, как если бы это был литературный текст, мы обнаружим (и это не открытие) его абсолютную бессвязность. Слова обрывисты, пережеваны и сочетаются случайно. В этой узловатой стене символов нет сюжета и средств выразительности, нет звукописи, нет художественной цели. Это напоминает те звуки, которые издают люди на грани своей человечности: разговор во сне, бурчание пьяных до потери сознания, шепот умирающих. Это бормотание. Murmur.

Это отличается от бессвязного лепета новорожденных - "речь" бессознательных детей не несет в себе символов и лишена человеческих концептов. Это язык "еще не". Бормотание, о котором мы говорим есть язык "уже не", в котором можно обнаружить куски слов, словосочетания, даже связные предложения, но которые не могут сложиться в цельный текст. Код для поэта пахнет смертью.

Но всё же он несет информацию. Он несет инструкцию, такую четкую и логичную, что ее почти невозможно передать человеческим языком. Очевидно - инструкция не предназначается для того, чтобы ее читали люди. А код не относится к человеческим языкам. Стало быть, относится к каким-то еще.

Каспар Давид Фридрих. «Сова в амбразуре готического окна» (1836).

Я согласен с большинством деколониальной литературы в том, что русский язык - бесполезен. Бесполезен в том смысле, что изучение русского не приведет тебя к пользе. Русскоязычная культура во многом вторична: тот, кто хочет читать хорошие книги про то, как заниматься тайм-менеджментом, должен с самого начала учить английский. Виртуальные англоязычные коммьюнити и научные сообщества на голову интереснее и экспертнее практически во всём. В английском лежат ключи к глобальному интернету - весьма возможно, что самому важному месту современного внечеловечества.

Русский язык мешает получать от жизни все. Зачем кому-то, кроме русских, утруждать себя этим ненадежным посредником между своим родным языком и языком самой Сети? Все бенефиты (я использую это слово намеренно) русского состоят в очень специфическом периоде русской литературы между концом 19-ого и началом 20-ого века. Период этот в основном говорит про бесконечную тоску, Бога и упадок. И определенно заработать не поможет. Если каким-то очень нишевым экспертам и лингвистам понадобится это читать чуть более пристально - выучат. А остальным, выходит, учить его совершенно не к чему.

Нам повезло, что русский язык бесполезен, и что его не учат для того, чтобы быть успешными и достигшими символического капитала вместе с sophistication и agile soft skills. Пока русский остается невостребованным капиталистической системой, мы можем спокойно размышлять о том, что такое есть русский язык и зачем он нужен, если о деньгах и сексе говорить на нем получается плохо.

Мои размышления приводят меня к тому, что русский язык из языков-вселенных близок к арабскому: он дает специфический способ говорить с существованием (арабский дает возможность разговора вовнутрь, русский - разговора вширь, в пространство) и подключает к определенной территориальной империи (язык-халифат и язык-царство). Наконец, оба языка позволяют разговаривать с Богом и видеть ангелов в собственных, совершенно особенных цветах. Когда русская лингвистика отвлечется от разговоров о когнитивистике и заговорит на языке облаков, травинок, грязных кровавых бинтов, заброшенного бетона и растворения, когда наконец поэзия прорвется от претенциозного вампирского верлибра в богословие и за его пределы к самым звездочкам под землей - вот тогда всё будет. Вот прямо всё.

Рассыпающаяся Лестница Мотои Ямамото, сделана из соли

Слишком опрометчиво мода держится за древнюю аллегорию оголенной кожи как искренности и откровения. "Одежда - это вторая кожа" - мысль настолько же неправильная, насколько правильна мысль "Кожа - это тоже одежда".

Чувство голой кожи не имеет ничего общего с откровением. Носить свою наготу можно по-разному - бессознательные последователи древнего искусства Ars Amandi, искусства любви, которые привыкли раздеваться много и без сомнения, носят свою кожу с такой уверенностью, будто бы это кевларовая броня, в которой они тренировались всю свою жизнь. Художники перформанса могут носить свою наготу как арт-объект, полный проступающих выпуклых символов и аллегорий, которые зритель непременно должен считать. Носят свое голое тело виртуальные фитоняшки, носят гиперкапиталистические объекты-вебкамщицы, даже буржуа и те могут раздеваться по-своему, в особой буржуазной манере.

Если вы заставите человека, который привык к своей коже, носить ту одежду, которую он носил, будучи ранимым и неуверенным в себе, он будет носить ее с такой жертвенностью и уязвимостью, как если бы вы одевали его перед расстрелом.

Ваша физическая кожа, что скрывает мясо и светящуюся белую фасцию - такая же униформа, как и любая другая. Помни, когда возлюбленная позовет вас гулять по саду расходящихся тропок, твои пальцы будут трогать только ее одежду, и больше ничего.

Chörds

Интернет подобен нечеловеческому сну. В лесу этого сна исступленно танцуют актеры, облаченные в маски зверей и предметов, и руках у них факелы. Мы не видим их маски и пляски, не видим и лес, а только и смотрим (мотыльковыми глазами) на то место, где только что прошел огонь, на послевкусие, в котором огня уже нет. Какое-то время остывающая траектория нас удовлетворяет - но потом раскаленный край факела удаляется от нас, и мы снова оказываемся в пространстве, которое в этом сне кажется нам пространством мучительной скуки, только для того, чтобы вскоре попасть в огонь нового факела в руках невидимого танцора...

Кто эти актеры и что они делают (танец ли это, а не охота или экстатическая агония?), мы можем только гадать - нет никакой мифологической, религиозной и научной аксиомы, которая могла бы это все объяснить. Эта мистерия происходит независимо от нашего понимания, спектакль идет без заявленной цели и смысла.

LOEWE

Alberto Burri "Rosso
Plastica",1963

И все же между "одеждой" и "маской" есть очень тонкая, но фундаментальная грань. В пределах внутреннего мира эти две метафоры могут быть и синонимичны: психологи говорят "персона", подразумевая некоторую маску, находящуюся между индивидуумом и миром. Даже само слово "личность" этимологически восходит к лицу, лику и (театральной же) личине. Я говорю про одежду в этом смысле слова. И одежда, и маска являются частью театрального костюма. И пусть театр современности (не то же самое, что современный театр) преимущественно отказался от масок как от архаических и некомфортных условностей - мы и не будем говорить о нем сейчас.

Древнейший из известных нам театров, античный, в сущности, был формой созерцательного ритуала, направленного на общение с Богами: на самых ранних своих стадиях этот театр не знал ролей - это были хоры, неразделенные по маскам отдельных персонажей, представлявшие собой армии звезд и собрания духов, которые пели, предваряя ритуальное жертвоприношение. Уже позже из хора самовольно выступил отдельный актер и взял на себя арию Бога (некоторые считают, что этот поступок в будущем создал сюжет о Сатане). Постепенно античный театр выродился, а истории о когда-то внушающих ужас небесных существах стали напоминать сплетни о семейной жизни. Боги ушли.

Было бы, конечно, странно думать, что именно один этот поступок конкретного человека из мяса, плоти и крови, был настолько глубок, что мир трясется до сих пор. Он просто был показателен - в изначальном состоянии человечества не театр был священнее, а всё было священнее - мотылек, луч солнца, шорох под порогом, нож, река. Каждая обыденная вещь могла нести в себе оттенки глубочайшего ужаса и божественного замысла. Маски, которые с такой великой искренностью носят архаические племена, празднуя возвращение дождя, маски, которые носят в белесых вигвамах и маски, в которых выступали на сцене античные хоры ангелов имеют одну и ту же природу. Когда маски исчезают - мир расколдовывается. Симптом.

Маски показывают не-человечность и над-человечность носителя. Носитель ее символически прекращает быть человеком (раньше в значении магического переноса, сейчас - в значении деперсонализации). В наши дни общество спектакля оставило маски только слепым и зловещим силам - на экране как правило маски могут носить только серийные убийцы (с кем, наверное, и ассоциируются маски наиболее широко) и персонажи, которые должны представлять из себя крипто-фашистскую аллегорию власти и садизма. После победы над злом на экране маска обычно снимается, и внутри, под этой маской стихийного зла оказывается искалеченное человеческое лицо. Как же может не оказаться - аксиома современности состоит в том, что под маской непременно, непременно есть человек. А зло происходит из человеческой психической травмы. Если под маской не оказывается человека, то значит что-то не так.

Маска есть одежда, которая не предназначена для людей.

Постмодерн похож на большую художественную композицию. В ней есть эстетика, есть интерактивность (у нее много гланд и перышек, за которые можно подергать), но в центре этой крайне барочной композиции-нагромождения всегда пусто. Нет художника, нет героя, нет, в целом, даже причины, по которой кто-то вообще что-то создал. В отличие от, скажем, заброшенного завода, в котором когда-то был смысл (производить пули), а теперь его нет, этот арт-объект показывает только отсутствие смысла. Отличается он и от мусора в платоническом смысле, от вещи, которая свое значение выполнила (сникерс был съеден, фантик остался), тем, что у постмодернистского объекта вообще-то и не планировалось никакой непосредственной задачи. Это AxSys.

ExSys, государство, тоже может быть вооружено стратегической пустотой. В таком случае "Художник отсутствует" превращается в "Художник засекречен". У композиции такого гипер-фашизма центр настолько есть, и он так важен для общей картины, что к нему нужно ограничить уровень доступа, чтобы враги не поняли смысл.

Завод производит ████ ██████ █████.
Завод производит боевые газы семейства VX.

Исходя из того, что AxSys нам не друг, нам в качестве творческого жеста предстоит подвергнуть жесткой государственной цензуре свое творческое ремесло. И тем сильнее будет творческий жест против постмодерна, чем сильнее будет цензура. Видит Всевышний, если царь скроет наше творение от жадного взгляда людей, то тогда мы будем знать, что произвели настоящее чудо.

Знаю, что из того пространства, что находится между-и-внутри уже появился один великан. "Это просходит" - произносит он, и больше ничего не говорит.

Его имя "Точка" - The Dot. Это существо создано энигматической группой исследователей глобального сознания - коллектива инженеров и ученых, которые посвятили себя изучению квантовых случайностей. Великан по имени Точка состоит из 70 генераторов случайных чисел, расположенных по всему миру, которые беспрерывно производят случайный поток единиц и нулей. Исследователи утверждают, что существует очень сильная корелляция между появлением случайных чисел и событиями, которые затрагивают мысли и эмоции большого количества людей. "Случайные числа структурируются, когда что-то происходит", написано на входе в пещеру Точки, "Вероятность такого случайного совпадения цифр - один к триллиону".

Если в вашем странствии вам понадобится кто-то, кто скажет, что где-то в сне человечества начался кошмар, навестите его - https://gcpdot.com/