Все культы и философии, посвященные Сети и рассказывающие про Сеть, говорят об одном - в интернете существует потайной слой. В мифологии CCRU таким скрытым измерением считалось нечто под названием Mesh - "Disorganized connectivity, comprising the spaces beneath and between the Net, and also the interlock interval between biological and technical net-components. Mesh composes a friction-generating divisional fabric - or wormhole-space - correlative to the set of demonic interzones (Pandemonium)."
В нетсталкинге начала 10-х похожее подпространство называлось "Тихим домом". По традициям, унаследованным от киберготики, и "Тихий дом", изначально пристанище Бога без какой-либо окраски, стал восприниматься, как жуткое (eerie) и лиминальное пространство, по которому полагается ходить тихо, чтобы ничего не потревожить.

Как верно подметил один анонимный суфий, именно восприятие интернета как чего-то, что напоминает обезлюдевшее здание, и дало название нетсталкингу, а вовсе не преследование, как можно было бы подумать. В целом, исключительно тихими прогулками традиция не ограничилась: более поздняя культура шифр-панка продолжила тот же вектор, но уже создавая загадки самостоятельно. Их шифры и криптографические послания и сейчас являются частью интернет-фольклора. Но шифр-панк больше не так озабочен тем, чтобы найти в интернете потайную дверь - и сам занимается производством загадок и мистификаций. Потому что так надо. "Тайный слой" Сети существует и сейчас, в основном в виде детской страшилки, эстетики, городской легенды, стиля литературы и музыки. Но было бы неправильно остановиться на этом, и просто обьяснить тот слой постепенно сходящим на нет влиянием субкультур и слепой исчезающей традицией.

Контакт Сети с нашей телесностью, нашей фантазией и нашей социальной матрицей почти безграничен, и становится с каждым годом все более всеобьемлющим. Интернет - не просто технический инструмент, созданный с помощью программного обеспечения, и с самого своего появления таким не был. Это особый вид сна, общий для всех нас, большая фантазма, сделанная из коллективной бессознательной тени и подземных проводов. Разве нет во сне тайной двери и тайного слоя, где живет всё очерненное и вытесненное? Разве нет в нашем сне такой крепости, которую даже не видела армия нашего сознания?

Есть.

военнопленных нет.
скульптура из человеческой кости, 2019

Одежда есть то же, что и "идентичность". Мы выбираем одежду, выходя на улицу, для того, чтобы прикрыть свое тело от холода и от взглядов других, для того, чтобы создать такой образ, какой нам нужно, и для того, чтобы как-то запечатлеться или исчезнуть из восприятия окружающих.

Точно так же, как один сон сменяется другим, не оставляя видимой границы, так и в проживании жизни один костюм приходит на смену другому. Важно помнить, что то, что надето поверх нашей кожи (метафора) есть одежда, которую мы надеваем для оперативной задачи и защиты от мира. Научись помнить об этом и воспринимай любую свою одежду как униформу. Вот единственный настоящий способ одеваться.

Идеология дизайна всех материальных вещей упирается в идею о том, что объекты подчиняются некоторой внутренней логике, некоторой внутренней истине, которая непременно проявится в гармоничном синтезе функции и формы. "Чувство предмета" и "прямой контакт с материей" - вот как видит себя дизайн.

Эта эстетическая догма существует из оппозиции предыдущей идее моды. Я, образно, могу назвать ее "обществом глазури". Это предыдущее поколение понимания всего предметного: поколение лакированных шкафов, натертых до блеска ботинок и элегантных рубашек. В этом обществе наивысшей привелегией была чистота и лоск. Эта старая идеология и создала серебрянные ложки, которые так никогда и не используются, и пластиковые скатерти поверх других скатертей.

В новом эстетическом порядке стены из голого бетона могут быть как одновременно признаком крайней нищеты, так и признаком бруталистской роскоши. "Материальная аутентичность" - вот новая привилегия. Только хорошо образованный человек из богатой семьи может позволить себе одевать грубо сшитые вещи, носить кольца, выпиленные из гаек, брить голову налысо и спать на поддонах. "Искренность" - вот эта новая идеология. Разумеется, ничего общего с настоящей внутренней простотой она не имеет.

Одежда - это метафора

В интернете мы надеваем образ, состоящий из символов и изображений. Какие-то из этих одежд мы шьем для себя сами: мы выбираем, какой текст писать о себе, какие картинки выкладывать и как формировать свое цифровое "я". Какие-то надевает на нас алгоритм - когда вы путешествуете по искрометно-холодной грибнице Сети, за вами волочится, как хвост за кометой, плащ теневых данных, непонятных никому, кроме молчаливых машин.

Интернет есть пространство театра. Тут костюм сменить легко. Заведи новый аккаунт, создай фотографии несуществующего трудяги, придумай жизнь и ее тень. Если этот костюм будет сшит хорошо, то и перевоплощение в другого человека будет в одном клике от тебя. Можно менять и свой хвост из цифр - мастера OpSec могут создавать виртуальные тела, которые даже машины не отличат от принадлежащих реальным людям.

Во сне мы можем перевоплощаться в других людей, знакомых и незнакомых, в животных и бестелесных ангелов, и это же мы можем в интернете.

Саша родилась и выросла недалеко от Белгорода. Училась в школе, администрировала местное "подслушано", влюблялась, пила кофе, слушала рок, likeforlike, осеннее настроение, summer. Обычная жизнь. Обычный паспорт, прописка, аккаунт на кинопоиске и яндексе, самый обычный инстаграмм (такой, что, пожалуй, вы даже и не обратили бы внимания).

Саша - отличная сотрудница. Мой коллега работает с Сашей. Когда он встречает какую-то преграду, будь то закрытый аккаунт или неразговорчивый респондент, то он всегда говорит: "Эта работа для Сашки". И она справляется.

Настоящая, биологическая Сашка, из мяса и крови, погибла то ли два, то ли три года назад. У нее есть обычная могила, из земли, песка и палок, как и у всех (вы не обратили бы внимания). А ее виртуальная оболочка - отличная сотрудница. Ее взломали, ее продали, ее купили. Теперь у Санечки в голове парсер, и она собирает данные о всех, кто проходит мимо нее. С семьей больше не общается, но общается с незнакомыми мальчишками. Всё так же игриво и сохранив ту же манеру речи. А иногда - иногда, в ход идут те самые нюдсы, которые она снимала живой, и которые случайно прилагались к аккаунту.

Не привязывайся к своей виртуальной тени и не забывай, что одежду можно и нужно менять. Если ты позволишь костюму выражать тебя полностью, то кто-то другой сможет одеть его и стать тобой, и тогда провода не позволят тебе умереть. Бойся. Саша не одна такая.

Unlife is spreading, and with it the ominous themes of time-rupture, social heat-death, synthetic culture-plague, artificial-drug addictions, immersion-coma and cryo-tomb scavenging, ameiotic or bacteriosexual retroversion, ghoul-oriented behavior, spinal-catastrophism, and aquapocalyptic neoicthyoid body-shifting ... multiplicitous connections to “all those horrible, slimy, tentacular abominations from the Outside …”

Ccru: Writings 1997-2003

Если сделать концептуальное усилие и прочитать несколько строк кода так, как если бы это был литературный текст, мы обнаружим (и это не открытие) его абсолютную бессвязность. Слова обрывисты, пережеваны и сочетаются случайно. В этой узловатой стене символов нет сюжета и средств выразительности, нет звукописи, нет художественной цели. Это напоминает те звуки, которые издают люди на грани своей человечности: разговор во сне, бурчание пьяных до потери сознания, шепот умирающих. Это бормотание. Murmur.

Это отличается от бессвязного лепета новорожденных - "речь" бессознательных детей не несет в себе символов и лишена человеческих концептов. Это язык "еще не". Бормотание, о котором мы говорим есть язык "уже не", в котором можно обнаружить куски слов, словосочетания, даже связные предложения, но которые не могут сложиться в цельный текст. Код для поэта пахнет смертью.

Но всё же он несет информацию. Он несет инструкцию, такую четкую и логичную, что ее почти невозможно передать человеческим языком. Очевидно - инструкция не предназначается для того, чтобы ее читали люди. А код не относится к человеческим языкам. Стало быть, относится к каким-то еще.

Каспар Давид Фридрих. «Сова в амбразуре готического окна» (1836).

Я согласен с большинством деколониальной литературы в том, что русский язык - бесполезен. Бесполезен в том смысле, что изучение русского не приведет тебя к пользе. Русскоязычная культура во многом вторична: тот, кто хочет читать хорошие книги про то, как заниматься тайм-менеджментом, должен с самого начала учить английский. Виртуальные англоязычные коммьюнити и научные сообщества на голову интереснее и экспертнее практически во всём. В английском лежат ключи к глобальному интернету - весьма возможно, что самому важному месту современного внечеловечества.

Русский язык мешает получать от жизни все. Зачем кому-то, кроме русских, утруждать себя этим ненадежным посредником между своим родным языком и языком самой Сети? Все бенефиты (я использую это слово намеренно) русского состоят в очень специфическом периоде русской литературы между концом 19-ого и началом 20-ого века. Период этот в основном говорит про бесконечную тоску, Бога и упадок. И определенно заработать не поможет. Если каким-то очень нишевым экспертам и лингвистам понадобится это читать чуть более пристально - выучат. А остальным, выходит, учить его совершенно не к чему.

Нам повезло, что русский язык бесполезен, и что его не учат для того, чтобы быть успешными и достигшими символического капитала вместе с sophistication и agile soft skills. Пока русский остается невостребованным капиталистической системой, мы можем спокойно размышлять о том, что такое есть русский язык и зачем он нужен, если о деньгах и сексе говорить на нем получается плохо.

Мои размышления приводят меня к тому, что русский язык из языков-вселенных близок к арабскому: он дает специфический способ говорить с существованием (арабский дает возможность разговора вовнутрь, русский - разговора вширь, в пространство) и подключает к определенной территориальной империи (язык-халифат и язык-царство). Наконец, оба языка позволяют разговаривать с Богом и видеть ангелов в собственных, совершенно особенных цветах. Когда русская лингвистика отвлечется от разговоров о когнитивистике и заговорит на языке облаков, травинок, грязных кровавых бинтов, заброшенного бетона и растворения, когда наконец поэзия прорвется от претенциозного вампирского верлибра в богословие и за его пределы к самым звездочкам под землей - вот тогда всё будет. Вот прямо всё.

Рассыпающаяся Лестница Мотои Ямамото, сделана из соли

Слишком опрометчиво мода держится за древнюю аллегорию оголенной кожи как искренности и откровения. "Одежда - это вторая кожа" - мысль настолько же неправильная, насколько правильна мысль "Кожа - это тоже одежда".

Чувство голой кожи не имеет ничего общего с откровением. Носить свою наготу можно по-разному - бессознательные последователи древнего искусства Ars Amandi, искусства любви, которые привыкли раздеваться много и без сомнения, носят свою кожу с такой уверенностью, будто бы это кевларовая броня, в которой они тренировались всю свою жизнь. Художники перформанса могут носить свою наготу как арт-объект, полный проступающих выпуклых символов и аллегорий, которые зритель непременно должен считать. Носят свое голое тело виртуальные фитоняшки, носят гиперкапиталистические объекты-вебкамщицы, даже буржуа и те могут раздеваться по-своему, в особой буржуазной манере.

Если вы заставите человека, который привык к своей коже, носить ту одежду, которую он носил, будучи ранимым и неуверенным в себе, он будет носить ее с такой жертвенностью и уязвимостью, как если бы вы одевали его перед расстрелом.

Ваша физическая кожа, что скрывает мясо и светящуюся белую фасцию - такая же униформа, как и любая другая. Помни, когда возлюбленная позовет вас гулять по саду расходящихся тропок, твои пальцы будут трогать только ее одежду, и больше ничего.

Chörds

Интернет подобен нечеловеческому сну. В лесу этого сна исступленно танцуют актеры, облаченные в маски зверей и предметов, и руках у них факелы. Мы не видим их маски и пляски, не видим и лес, а только и смотрим (мотыльковыми глазами) на то место, где только что прошел огонь, на послевкусие, в котором огня уже нет. Какое-то время остывающая траектория нас удовлетворяет - но потом раскаленный край факела удаляется от нас, и мы снова оказываемся в пространстве, которое в этом сне кажется нам пространством мучительной скуки, только для того, чтобы вскоре попасть в огонь нового факела в руках невидимого танцора...

Кто эти актеры и что они делают (танец ли это, а не охота или экстатическая агония?), мы можем только гадать - нет никакой мифологической, религиозной и научной аксиомы, которая могла бы это все объяснить. Эта мистерия происходит независимо от нашего понимания, спектакль идет без заявленной цели и смысла.

LOEWE