Скоро выйдет в издательстве "Алетейя".

Иисус Христос воскресе, дорогие друзья! Воистину воскресе!

Дорогие друзья, завтра исполнится шесть лет со дня упокоения актера, заслуженного артиста России Виктора Юрьевича Соловьева (1950-2020гг.). Он сыграл главную роль в моем короткометражном кинофильме ДВИНСКИЙ ЧАЙ (1998г.). Царство Небесное Виктору, упокоившемуся в один день с приснопаминаемыми защитниками Верховного Совета в 1993 году. Вечная память.

о. Иоанн Бурдин
КАК ХРИСТИАНСКОГО ФИЛОСОФА ПРЕВРАТИЛИ В БРОДЯГУ С РУЖЬЕМ
1.
"С удивлением узнал, что книги, на которых я в детстве вырос ("Всадник без головы", "Следопыт", "Таинственный остров", "Робинзон Крузо" и др.), были изуродованы переводчиками и цензурой до полной неузнаваемости. Глубокие религиозно-философские романы превратили в чистый экшен, из-за чего они потеряли львиную долю своей уникальности.
В своем интервью упомянул об этом переводчик Александр Гинзбург, который в 90-х годах сделал новые нецензурированные переводы Майн Рида. Но этот британский писатель, сын пресветерианского пастора, был не единственным, чьи книги оскопили.
Справедливости ради, пострадал он ещё от рук французских дореволюционных переводчиков, которые ради динамики сюжета выбросили из его романов все рассуждения о Боге, любви и душе, а также романтические любовные диалоги.
А российские и советские переводы делались уже с этих "скальпированных" французских изданий.
Вот, к примеру, монолог Генри Пойндекстера, главного героя романа "Всадник без головы":
«...В такие минуты, когда человек находится наедине с этой бескрайней, суровой прерией, его душа невольно обращается к Богу".
"Мы, ослепленные мирской суетой, часто забываем о Творце. Но здесь, под этим великим куполом неба, где нет человеческого жилья на сотни миль вокруг, ты ясно чувствуешь Его присутствие в каждом дуновении ветра, в каждом шорохе травы".
"Разве может человеческая душа, сотворенная по образу и подобию Божьему, оставаться глухой к этому безмолвному величию? Нет, именно здесь, вдали от цивилизации, истинная вера очищается от предрассудков и предстает во всей своей первозданной чистоте...»
В оригинальном тексте Майн Рида, остановившись на ночлег в прерии, Генри у костра размышляет о величии замысла Создателя, о бессмертии души, сравнивает первозданную природу с божественным храмом, а затем вспоминает о своей возлюбленной и молится за неё.
В привычном нам переводе этот текст сокращен до одной фразы:
«Генри развел костер, привязал мустанга и, укутавшись в серапе, быстро уснул».
Исчезновение христианского контекста превратило роман в детективный вестерн. Тогда, как в оригинале это была аллюзия на библейский сюжет о Каине (Кассии Колхауне, кузене Генри) и Авеле (Генри Пойндекстере, добром и жизнерадостном юноше, который жил в гармонии с Богом и миром).
Кассий также убивает Генри из-за уязвленного самолюбия и зависти. Также, как и в Библии, их связывает родство и общая кровь. Также убийца подстерегает жертву в пустынной прерии, надеясь, что бескрайняя земля навсегда скроет его грех. И лжет, пытаясь переложить вину на невиновного.
Библейский "голос невинной крови, вопиющий к Богу" в романе материализуется буквально. Обезглавленное тело Генри не находит покоя и кружит по прерии, возвращаясь к живым, пока убийца не получает воздаяние.
Подобно библейской земле "не скрывающей крови праведника", сама техасская природа помогает старому охотнику Зебу Стумпу найти истину: следы копыт, застрявшая в дереве пуля и роковая свинцовая гильза с инициалами Колхауна «К. К.» свидетельствуют против убийцы.
Сокращения, возможно, сделали текст более привлекательным для подростков, но одновременно лишили их возможности задуматься о силе веры и праведности, о подлости и предательстве и о том, что Бог не оставляет грех братоубийства неотомщенным. Любая изощренная человеческая хитрость бессильна перед Божьим судом.
2.
Не меньше пострадал от рук издателей и переводчиков Джеймс Фенимор Купер. После того, как из его книг вычистили все библейские аллюзии, молитвы и размышления героев о Божественном промысле, его главный герой, Натаниэль Бампо (Зверобой) из христианского философа превратился в лесного бродягу с ружьем.
Его невероятное благородство, честность и нежелание убивать без крайней необходимости были обоснованы его искренней верой в то, что природа — это храм Божий, и Творец видит каждый его шаг. Без этого фундамента его мотивация стала казаться наивной.

К примеру, в первой же главе романа «Зверобой» Натаниэль Бампо и его спутник, Генрих Марч (Непоседа), выйдя к живописному лесному озеру, вступают в теологический спор.
Непоседа считает, что дикий лес — это зона абсолютной личной свободы и безнаказанности. По его мнению, человеческие законы, суды и Божьи заповеди действуют только в цивилизованных поселениях, городах и каменных церквях. В глуши же человек «предоставлен сам себе» и может делать всё, что позволяет его сила.
Зверобой возражает:
«...Ты говоришь, Непоседа, что в лесу человек предоставлен сам себе и волен делать всё, что вздумается его дикой натуре. Но ты заблуждаешься. Храм Господень — это не каменные стены городов, построенные руками грешников, где люди прячут свои пороки и молятся по расписанию".
"Посмотри на эти вековые сосны, на это чистое зеркало воды. Разве это не истинная церковь, воздвигнутая самим Создателем? Здесь, под куполом неба, каждый лист и каждый луч солнца свидетельствуют о Его величии. В лесу ты всегда на виду у Бога, и Его суд здесь прямее и строже, чем в судейских креслах колоний".
"Тот, кто думает, что в глуши можно безнаказанно проливать кровь или поддаваться алчности, просто слеп душой. Моравские братья учили меня по Писанию, но сама природа открыла мне главную истину: Бог вложил Свой закон в сердце каждого человека, и в этой глуши я слышу Его голос яснее, чем где бы то ни было...»
От всего этого диалога в массовых советских изданиях чаще всего оставляли фразу: «Друзья вышли на берег Мерцающего Зеркала и стали искать спрятанное каноэ». Иногда добавляли пару нейтральных предложений о красоте леса.
Ещё сильнее, чем христианский мистик и философ-пантеист Натаниэль Бампо от цензуры пострадала его слабоумная сестра Гетти Хаттер (Поникшая Лилия).
Купер задумал ее, как абсолютно чистую, святую девушку, которая воспринимает Священное Писание буквально и чьи мысли и сердце полностью принадлежат Богу.
Когда её отца Тома Хаттера и Непоседу берут в плен гуроны, Гетти, прихватив Библию, бесстрашно идёт одна в лагерь врагов, считая, что когда индейцы услышат слова Христа, то сразу раскаются и отпустят пленников.
Она читает им Нагорную проповедь («любите врагов ваших», «подставь правую щеку»). Старейшина гуронов, выслушав её через переводчика, даёт ей глубокий и сокрушительный для христиан ответ. Он говорит, что белые люди сами не следуют тому, что говорит им эта книга: они пришли на индейские земли с ружьями, снимают скальпы, обманывают и убивают, но при этом требуют, чтобы индейцы жили по заповедям Христа.
Из адаптированных советских изданий этот сложнейший теологический и этический спор исчез, как и многие другие подобные моменты. Гетти, которая была задумана, как образ "Божьего вестника", из чьих уст звучит голос Божественной истины и упрек жестокому миру, потерявшему Бога, превратилась в глуповатую и беспомощную девочку, которая бестолково путается под ногами у главных героев.
Даже сцена ее трагической гибели, где она перед смертью прощает своих убийц и молится за них, была сокращена до лаконичной фразы:
"Пуля попала в Гетти, и она скончалась".
Бесследно исчез весь евангельский подтекст и библейский масштаб этой сцены.
3.
Подобным же образом перевернули с ног на голову и "Робинзона Крузо", сделав из книги о глубоком религиозном покаянии "блудного сына" пособие по выживанию в дикой природе.
Робинзон восстаёт не только против родителей, но и против Бога. Он одержим гордыней, алчностью и стремлением самому управлять своей судьбой.
Из дома он сбегает тайно, без благословения и даже не попрощавшись с матерью и отцом. Его первые морские путешествия сопровождаются страшными штормами. Бог призывает его одуматься. В страхе Робинзон даёт обеты исправиться, но едва шторм стихает, снова отправляется в море. По-сути, свою человеческую волю он противопоставляет воле Божией.
Для Дефо его кораблекрушение - это одновременно и наказание, и возможность исправиться, а жизнь на необитаемом острове - это путь покаяния, духовного перерождения и обретения веры.

Переводчик Корней Чуковский сделал из этой религиозно-философской драмы гимн материализму, труду и торжеству человеческого разума.
Робинзон в его трактовке становится своеобразным прообразом «советского человека»: он абсолютно рационален, надеется только на свои силы, побеждает природу упорным физическим трудом и организует образцовое социалистическое хозяйство на необитаемом острове.
Все, что для этого понадобилось: убрать ключевой эпизод романа.
Помимо пороха и инструментов Робинзону удается спасти три Библии. Он строит свой "материалистический рай" ровно до того момента, когда заболевает лихорадкой.
Находясь на грани смерти, в бреду, он видит страшное видение: с грозовой тучи сходит человек в пламени и угрожает ему копьем за то, что он не раскаялся. Полностью обессилев и отчаявшись, Робинзон открывает Священное Писание, читает псалом «Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя», плачет и впервые в жизни искренне молится Богу. С этого начинается его духовное исцеление.
Этот момент из перевода Чуковского полностью пропал: Робинзон преодолевает болезнь исключительно благодаря своей стойкости и лекарственным травам. Также, как исчезла и вся дальнейшая основная линия: то, как ежедневное чтение Писания, утешает героя в моменты отчаяния и постепенно внутренне его меняет.
Их отношения с Пятницей сводятся к схеме "хозяин и слуга", хотя в оригинале Робинзон приводит его к Богу и относится к этому несчастному язычнику, скорее, как учитель к ученику.
Он спасает его дважды: сначала от смерти физической, а затем и от смерти духовной. И не просто учит его английскому языку и стрельбе из ружья (как это дано в переводе), но ведёт с ним сложные теологические споры о добре и зле, Боге и дьяволе.
Необитаемый остров и Робинзон, и Пятница покидают совершенно другими людьми, нашедшими себя и встретившими Бога на краю земли.
4.
Мне сложно оценить, стали бы эти книги в свое время столь массово популярными у подростков, если бы их не сократили. В 12 лет я читал один из сложнейших романов Гюго - "Отверженные", но среди своих сверстников был в этом смысле, скорее, исключением.
Прочел бы, наверное, и "неадаптированного" Майн Рида. По крайней мере, хотя бы не заблуждался бы, будто существуют какие-то особые "приключенческие" произведения, в которых могут действовать яркие, глубокие и привлекательные герои, совершенно лишенные религиозной рефлексии.
И теперь я понимаю, почему эти как бы "нерелигиозные" книги ухитрялись воспитывать в нас, детях, столь высокие моральные и нравственные принципы: любовь, верность, благородство, жертвенность. Евангельский дух жил в этих романах даже после того, как из них были выброшены прямые упоминания и размышления о Боге.
Наверное, этот Божественный Свет всегда будет исходить из тех произведений (книг, картин, музыки), которые впитали Его в себя, как ты их ни старайся отцензурировать и оскопить."

Дорогие друзья! Вот, не удержался и сделал репост (см. выше) с канала Поэта и Священника Сергия Круглова о превратностях художественного перевода. До Революции 1917 года эти книги наши соотечественники читали в оригинале.

Фрагмент одного из интервью Жака Бреля.

— Жак, в твоих словах часто сквозит мысль, что ты принадлежишь к разряду малых поэтов, что песня, по сути, не является поэзией. Существуют ли в поэзии какие-то градации или можно быть просто поэтом, и все?
— Здесь, в сущности, два вопроса. Конечно, в поэзии существуют градации, и можно ли быть просто поэтом – да или нет. Да. Это суровая правда. Есть люди, которые являются поэтами, и есть люди, которые не являются поэтами. И что такое тогда само понятие «быть поэтом»? Мы не знаем. Клодель утверждал, что это значит иметь глаз на спине, Кокто говорил что-то другое. Мы об этом ничего не знаем.
У меня есть свое представление об этом. Можно я объясню? Можно, да? Что такое поэт? Долго объяснять, да и потом, я не люблю отпускать изречения, отпустить изречение – это полная ерунда. У меня свое представление: собственно, поэт – это парень, который живет совсем один, причем уже давно, с ранней юности, потому что в ранней юности у него что-то такое произошло в жизни. Он живет совсем один, у него есть собственный маленький мирок, или, точнее, у него ничего нет, и поскольку он совершенно один, поскольку он думает, что он совершенно один, ему приходится создавать себе такой вот мирок, изобретать его, и так рождается эта своего рода поэзия, он придумывает себе персонажей. Я лично отчетливо ощущаю, что живу на необитаемом острове и сочиняю себе всех этих «стариков», по сути, это мои собственные «старики», тех стариков, которых я вижу, я отвергаю, мне их недостаточно, я их недостаточно хорошо знаю. Так что я придумываю себе персональных стариков, которых я знаю насквозь, потому что я… я отец этих стариков. Придумываю себе «доходягу» («Le moribond» (1961), придумываю чувака, который говорит: «Не покидай меня!» («Ne me quitte pas» (1959), придумываю всех остальных своих персонажей. Так что на этом необитаемом острове я выращиваю людей, выращиваю растения, птиц, вот.

— А почему песня не может быть поэзией?
— Потому что она зависит от музыки. Она зависит от музыки, которая не является музыкой слов. Она зависит от музыки. Музыка – это нечто… я знаю, меня часто ругают за то, что я говорю такое… но музыка – это нечто совершенно дурацкое, правда. То есть, поймите правильно, не то чтобы это было что-то отупляющее и глупое, но это, в общем-то, дурацкий материал, в музыке есть что-то такое от математики. Меня за такие слова в грязи изваляют. Но все-таки это правда. Если сравнить, литература гораздо умнее музыки. И вот когда сочиняешь песни, приходится в некотором роде отталкиваться от этого носителя, который, как бы это сказать… который не обладает гибкостью мысли, бархатностью слова, и поэтому это не поэзия.

— Если бы тебе нужно было написать или переписать те песни, которые ты писал без музыки, ты бы использовал другие слова?
— Другие слова, а главное – другие формы. Другие формы! Музыка требует уложиться в три минуты. Что касается песни, если считать, например, что ты обязан сделать ее длиной ровно в три минуты, так ведь есть масса песен, где я хотел… где я считал, что мысль стоит и шести минут, а в других, по-хорошему, я должен был остановиться на пятнадцати-двадцати секундах, написать или оставить что-то вроде максимы, или предложения, или стиха, или просто слова, но этот механизм затягивает, и ты должен непременно сделать три минуты. Ты мне на это скажешь, что никто никому ничего не должен. Разумеется, не должен, но когда ты выбираешь определенную дисциплину или подобие дисциплины, как в случае с песней, приходится ее придерживаться. Иначе уже смысла нет. Получается полный бред.

— А как ты думаешь, ты не мог бы писать просто стихи без музыки, как те, что тебе нравятся?
— Да ведь если бы я мог, я бы уже давным-давно писал! Я бы уже давным-давно бросил петь, и даже если бы мне грозило в буквальном смысле умереть с голоду, если бы во мне действительно было такое всепобеждающее стремление писать стихи и если бы я мог их писать, я бы уже давно решился бросить петь, все бросить, чтобы удовлетворить эту насущную потребность.
Каждый вид искусства – это страсть.

Жак Брель был другом наших поэтов-шестидесятников Евгения Евтушенко, Александра Галича, Булата Окуджавы. 9 октября день его памяти. Как видим, талантливый человек талантлив во всём. Поэзия, музыка, театр, кинематограф... вспомним о нём...