Во время систематизации материала по тихоньку отходишь.
Но я все еще слишком нервная для документалистики.

Мы месяц снимали жизнь станции скорой помощи в Горловке. Каким-то чудом все на это согласились: и герои, и администрация города, и моя команда. У нас есть два главных героя: молодой врач, приступивший к работе во время СВО, и взрослый фельдшер, работающий уже 30 лет. Два совсем разных поколения.

Вообще изначально как будто понятно, что мировоззрение и мироощущение людей, которые остались  в своем доме, несмотря на войну, абсолютно особенные. И экзистенциальный выбор (у кого он есть) — это совершающееся изо дня в день душевное усилие, тихое рутинное осознанное преодоление.  Но знать и оказаться в контексте такой жизни —принципиальная разница. Есть вещи, которые познаются исключительно эмпирически.

Интенсивность артиллерии и ударов бпла во время съемок была ниже, чем обычно. Я думала, что получится кино про жизнь на фоне затухающего чудища военных действий.

Но, к сожалению, не получилось. Через три недели после конца съемок в центре города два украинских бпла ударили по бригаде скорой помощи. Фельдшер и санитарка были убиты, водитель выжил, машина сожжена.

Эти смерти мгновенно затерялись в сводках новостей. Мое сознание отчаянно пытается вычислить закономерность и рационализировать, почему они были убиты, но нет никаких причин.

Коллеги погибших продолжают выходить на работу каждый день. Жители в наших кадрах всегда говорят, что надо жить. Дети машут из выбитых взрывной волной окон.