И вот я снова одна посредине вечности

Я оказалась на станции «Римская» Московского метро абсолютно случайно — и сразу же поняла, что влюблена.

Мы вышли из поезда, посмотрели по сторонам и вдруг ощутила, что это пространство странным образом «моё»: хрупкое и тревожное, нежное и чуть пугающее одновременно.

Уже потом, разглядывая керамику Леонида Берлина, я заметила, что на станционной «иконографии» трижды повторяется фрагмент моего имени — MAR, вписанный в латинские надписи. И с этого момента у меня началась своя личная история с «Римской».

Первый визит был с частным гидом Светланой — и, как это часто бывает, глаза не успевали за словами. Я поймала себя на том, что слушаю, киваю, а сама цепляюсь за отдельные образы: Мадонна с младенцем, волчица, мальчики на колоннах, «Уста истины».

Этой ночью стало ясно, что я почти ничего толком не рассмотрела. Я не спала, мысленно возвращалась к станционному залу и к этим странным детям на обломках колонн, к трещинам, к пятнам, к латинским буквам. Захотелось вернуться не как пассажир и не как слушатель экскурсии, а как человек, который просто стоит и смотрит, вбирая в себя и интегрируя пространство.

В оформлении «Римской» поразила прежде всего честность материала и образа. Керамика Берлина далека от «глянцевого» метро в стиле парадного соцреализма, которое мы привыкли видеть на открытках. Его Мадонна с младенцем не сладкая, не «правильная», а словно прострелянная — покрытая трещинами и точками, как живое тело, прошедшее через насилие. Его дети — Ромул и Рем, или просто «обсоски», как сам Берлин их называл — одновременно милые и слегка уродливые, они смешны и трогательны, но от них веет какой-то неуютной, но правдой. Эта пластика не украшает реальность, она её вскрывает.

Особое удовольствие — читать станцию как текст. В медальоне с Капитолийской волчицей вокруг идёт латинская надпись «Urbs aeterna. Romullus Martis filus urbem Romam condit», а на Мадонне — молитва «Sancta Maria…».

Латинская вязь, римская мифология, христианские сюжеты и московский метрополитен вдруг оказываются в одном предложении.

И трижды всплывает знакомое «MAR» — фрагмент наших имен, случайный, но очень настойчивый.

В какой‑то момент я перестала воспринимать его как совпадение: как будто станция разговаривает лично со мной, а Берлин рядом вне своего времени.

Важно и то, как устроено пространство. В центральном зале еще недавно не было указателей и стендов, но теперь туда воткнули информационный столб, будь он неладен.

Фонтан в метро сам по себе кажется абсурдом, но здесь вода не бьёт вверх, а стекает по стене за спинами мальчиков, как подземный родник, тихий плач или поддержка - все выйдем из пучины и в нее уйдем. Всё это — на фоне довольно сдержанной архитектуры: невысокие мраморные колонны, диагональный рисунок пола, мягкая подсветка из овальных ниш, напоминающих яйца. Архитектура будто специально отступает на шаг, чтобы дать говорить скульптуре.

Зная биографию Берлина — историю расстрелянного отца, запрет выставок, ломанные «сварные» работы, его «железных» монстров, его ангела у Сахаровского центра, обнажённого Высоцкого и «Птицу в клетке» на Новодевичьем, — я иначе смотрю на его керамику в метро.

В «Римской» чувствуется опыт человека, который всю жизнь имеет дело с разрушением и насилием, и при этом упрямо сотворяет детей, ангелов, Мадонн. Их фигуры треснуты, покоцаны, гротескны — но они продолжат жить, и никакая империя, никакой режим не отменяет их права на существование.

С тех пор я думаю о «Римской» как о личном, почти интимном высказывании скульптора в пространстве массового внимания. Ты едешь по делам, опаздываешь, несёшь пакеты, а рядом — Мадонна, волчица, дети на руинах империи.

Если позволить себе на минуту замедлиться, станция превращается из «ещё одной» в точку встречи с человеком, который прожил XX век на своей коже и умудрился говорить о свободе в самом регламентированном пространстве города.

﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

© Мария Райдер: прогрессолог®