Позавчера в Тбилиси хоронили Католикоса-Патриарха Илию II — человека, который возглавлял Грузинскую церковь с 1977 года и прошёл вместе со страной через распад СССР, войны, кризисы и весь постсоветский хаос.

Его похороны стали событием, выходящим далеко за церковные рамки. Это был редкий момент, который показал, насколько общество всё ещё зависит от немногих людей, удерживающих его символическую непрерывность. Проститься с ним, казалось, пришла вся Грузия. Страна провожала фигуру, рядом с которой несколько поколений знали: несмотря на смену режимов, катастрофы и внутренние расколы, Грузия всё-таки продолжается. За полвека его служения церковь из придавленной советской институции стала главной силой в стране.

Сегодня это почти роскошь. Не только для православия, но и шире — для христианства вообще, а может быть, и для любого живого общества. Мы привыкли к реальности, где людей собирают страх, ненависть и чувство угрозы. Здесь же мы видим нечто совсем другое. На улицы и в храм пришли люди самых разных взглядов, поколений и верований. С ним прощались не только грузины, но и азербайджанцы, армяне, русские — все, кто жил в Грузии и видел в нём не просто церковного иерарха, а общего отца. Даже празднование Новруза было отменено, а среди лично скорбящих был и его названый ингушский сын. В стране, особенно поляризованной в последние годы, где политическая ненависть стала почти формой повседневности, вдруг обнаружилось редкое общее чувство.

Но такой фигурой он был отнюдь не потому, что был удобен всем. Напротив, многие скажут, что он был человеком вполне определённых взглядов: стоял на стороне традиционных ценностей, спорил с либеральной повесткой, вызывал раздражение у части проевропейской публики, а в последние годы подвергался критике за слишком мягкую линию в украинском церковном вопросе и в отношении Москвы. Но именно это делает сегодняшнее прощание таким важным. Оно показало не искусственный консенсус и не казённое единодушие, а нечто гораздо более редкое — общий траур и общее уважение там, где обычно остаются только идеологические лагеря и взаимные обиды.

Для русского читателя есть ещё один важный момент. Илия II не был человеком цивилизационного озлобления. В 2008 году, во время российско-грузинской войны, он призывал остановить кровопролитие и сесть за стол переговоров. Его призыв к миру тогда отдельно отмечал и патриарх Алексий II. Позднее Илия встречался в Москве с Медведевым, а потом с Путиным — и речь здесь не о смене лояльности, а о типе мышления, для которого разговор не считается формой капитуляции. И в 2023 он вновь писал о необходимости мирного сосуществования и постепенного взаимного сближения. Это может раздражать людей, привыкших к простым моральным схемам. Но именно в этом и заключалась его сила: он не мыслил мир как награду победителю, а компромисс — как предательство.

И тем отчётливее его смерть демонстрирует, насколько современные общества обеднели на фигуры доверия. Партии собирают электораты, медиа — аудитории, вожди — секты. Людей же, способных стягивать страну поверх лагерей, в наши дни почти не осталось. Именно поэтому прощание с Илиёй II выглядело так поразительно: оно напомнило, что люди не утратили способности объединяться не только под барабан тревоги, но и вокруг общего чувства благодарной памяти.

Августин писал, что народ держится общими предметами любви и именно они говорят, каков он. Похороны Илии II стали редким современным напоминанием о том, что эта мысль не умерла. В такие дни яснее понимаешь, кого любили, что связывало людей и почему эта связь была важнее повседневных распрей.

В этом, наверное, и состоит главный смысл этих дней. Ушёл не просто глава церкви, а один из последних людей, рядом с кем народ ещё мог почувствовать себя народом, а не суммой раздражённых и напуганных индивидов. И если это прощание даёт хоть какую-то надежду, то вот в чём она: даже уход способен на мгновение сблизить людей. И, пожалуй, поэтому вчерашний день касается и нас, напоминая, насколько остро сегодня не хватает фигур, способных собирать общество доверием, а не его суррогатами.

Дорогие друзья, журнал Монокль выложил аудиоверсию недавнего интервью с Родионом Бельковичем. Как сионизм проник в американскую внешнеполитическую доктрину? Почему Трамп — последняя надежда Израиля? Есть ли у MAGA будущее без Трампа? Почему США заинтересованы в постоянных войнах? Почему изоляционисты постоянно проигрывают? И многое другое! Приглашаем к прослушиванию

Друзья, чтобы не потеряться, переходите по ссылке на наш канал в мессенджере Макс!

Пару дней назад инвестор и финансист Константин Малофеев выпустил статью на медиа-площадке "Царьград", в которой призвал российское государство окончательно решить украинский вопрос. Малофеев пишет: "Тактическое ядерное оружие и сейчас имеет примерно такую же мощность, как сброшенные на Японию "Малыш" (15 килотонн в тротиловом эквиваленте) и "Толстяк" (21 килотонна). В арсенале России более полутора тысяч таких боеголовок. И если одна из них может положить конец четырёхлетней войне – она должна это сделать".

Чем обеспечено такое нехитрое "долженствование" Российской Федерации в представлении Малофеева? Во-первых, примерами США и Израиля. "Политики перестали стеснять себя условностями", а "моральных и юридических границ" больше нет, так чего же мы ждём? Во-вторых, он приводит в пример Японию, премьер-министр которой спустя 80 лет после ударов по Хиросиме и Нагасаки возложила цветы к американской Могиле неизвестного солдата. Здесь идёт в ход блестящая в своей прямолинейности манипуляция, напоминающая сатиру на ремесло пропаганды: Малофеев называет поклон госпожи Санаэ Такаити "присягой" Штатам, а также утверждает, что Такаити "публично признала правоту" Америки и даже "поблагодарила американцев за победу над Японией, за ядерное стирание Хиросимы и Нагасаки". Для золотого стандарта оправдания грязных и преступных действий не хватает только указания на моральный и духовный долг агрессора, и это действительно есть: на Украине собираются разрешить гей-браки, а детей продают на остров Эпштейна. Дети и пол, дети и пол! два столпа государственной политики всех стран и народов, всё ради детей, всё ради защиты безвинных детей. Царь Ирод не обладал передовыми политтехнологиями и ещё не мог догадаться, что убийство детей необходимо объяснять защитой детей. И классический довод из области прагматизма: один ядерный взрыв сохранит тысячи жизней.

Доводы эти, конечно, собраны на коленке, наспех и как-то лениво, по всей видимости, времени на разъяснения уже ни у кого нет. Зачем это написано? Патриотов, людей добродушных и доверчивых, очень долго убеждали в том, что преступления США перед человечеством неисчислимы, что атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки является примером бесчеловечности капиталистического западного рацио, способного только на подсчёт купюр и холодные преступления. Русскому человеку из года в год объясняют, что украинской нации не существует, что это такие же русские, просто оказавшиеся в беде из-за геополитической катастрофы XX века. И кроме того, светлые умы нашей Родины не перестают цитировать "Великого инквизитора" Достоевского, указывая на то, что русской душе принципиально чужда и противна идея жестокого, лживого, инструментального прагматизма. Последний, согласно всем идеологам "русского кода" свойственен странам Запада. Это мы, мы, мы, наследники Святой Руси готовы терпеть страдания, которые неизбежно сопряжены с поисками истинной свободы и подлинного человеколюбия!

Неужели православный человек, защитник традиционных ценностей призывает своё Отечество уподобиться США и Израилю, взять на вооружение холодный расчёт мёртвых человеческих душ на один квадратный метр малоросской земли и сбросить ядерную бомбу на русских людей? Можно проанализировать эти невероятные трансформации с точки зрения "завершения Клаузевица" Рене Жирара, дескать, Россия втянута в миметический треугольник желания с Америкой, а потому оппоненты становятся почти неотличимы друг от друга. А можно не множить сущности там, где в этом нет необходимости: внутренние враги России попросту всегда завидовали неоконам, как националисты всегда завидовали Израилю. Что ещё ждать от человека, который не создал ни одного собственного полезного продукта и представляет собой самый сомнительный тип капиталиста с точки зрения наших гуманных нравов? Иными словами, чего хотят профессиональные перераспределители финансовых активов? По всей видимости, торжества смерти на русской земле и ультимативного подчинения заатлантическому суверену.

ХРИСТОСЪ ВОСКРЕСЕ ИЗЪ МЕРТВЫХЪ, СМЕРТIЮ НА СМЕРТЬ НАСТУПИ, И ГРОБНЫМЪ ЖИВОТЪ ДАРОВА

С 17 по 19 апреля в Шанинке пройдёт большая ежегодная конференция «Векторы». На секции по философии права по сложившейся традиции выступят многие члены ЦРИ — и в этом году наше представительство вновь будет заметным.

Всех желающих призываем изучать программу, регистрироваться и не планировать ничего на конец недели. Всех остальных призываем стать желающими.

Как Цицерона сделали «консерватором»

Цицерон – фигура особая, и вглядываться в его биографию для нас не менее важно, чем разбираться в его идеях: одно здесь подпитывает другое, контекст определяет текст. Тем показательнее, что его нередко описывают через формулы, которые многое схватывают, но всё же спрямляют логику его позиции. Так, А.В. Марей, ссылаясь на С.Л. Утченко (хотя у самого Утченко, как мне кажется, картина всё-таки сложнее), пишет, что Цицерон был «весьма консервативен», и что его позиция достаточно чётко отражала взгляды римского нобилитета той эпохи. На первый взгляд это выглядит убедительно: защитник традиций, человек, который «и письменно, и устно» спасал Республику от диктатуры Цезаря. Проблема в том, что такая формула слишком легко подменяет ценностное и политическое содержание сословной логикой.

Продолжение на Бусти

Сатиры Ювенала неизменно славились политической своевременностью, однако вместе с правлением Трампа наиболее актуально стали звучать те весёлые и страшные диатрибы, в которых ключевую художественную роль играет не просто гипербола или гротеск, а чуть ли не в дадаистском духе абсурдистские завязки. Так, в IV сатире сюжет завязывается вокруг забавного случая: ко двору Домициана приносят камбалу невероятного размера. Рыба на императорском столе запускает механизм избыточной политической серьёзности: для решения её дальнейшей судьбы император вынужден созывать consilium principis, настоящий правительственный совет! Сенаторы призваны сохранять внешнюю торжественность, но предмет их обсуждения унизительно пуст и ничтожен. Эта мизансцена вызывает смех и чувство горечи не потому, что элиты почти театрально потакают капризу тирана, а потому что вокруг самодура абсолютно всё должно быть раздуто до масштабов его эго. Камбала — огромна, проблема — ещё больше, масштаб реакции — разрастается вширь, и все эти преувеличения кружатся вокруг непомерно разбухшего самомнения властителя, хотя реальная сердцевина политического режима не имеет ничего общего с истинным величием.

Подобную комическую гигантоманию, отличающуюся несоразмерностью масштабов, следует ассоциировать с Дональдом Трампом уже почти без оговорок. Одним из последних примеров можно назвать проект возведения Триумфальной арки в Вашингтоне. Ещё в октябре один из корреспондентов CBS спросил у президента, кому именно должен быть посвящён монумент, на что Трамп ответил умилительно прямолинейно: «Мне».

«Going to be beautiful»

16 апреля комиссия по изящным искусствам (CFA) одобрила идею и общее архитектурное решение арки. Разумеется, памятник будет «the GREATEST and MOST BEAUTIFUL», но сбудется ли он в реальности? Маловероятно. Уже поданы судебные иски со ссылками на Закон о памятных сооружениях (CWA, 1986), который затрудняет любое масштабное строительство в Вашингтоне, — едва ли Конгресс одобрит подобный замысел. Макет проекта можно будет поставить на полку рядом с другими регалиями Трампа, чемпиона громких заявлений и плачевных результатов: где-то между завершением всех войн в мире и публикацией известных файлов. И всё же в истории искусства "бумажная архитектура" и утопические модели играют значительную роль.

Однопролётная триумфальная арка Независимости должна послужить в качестве дара, преподнесённого американскому народу в честь 250-летия США. Возрасту республики соответствует и высота монумента — 250 футов, то есть около 76 метров. Не только самая красивая, но и Самая Большая Арка в мире. По проекту архитектурного бюро Harrison Design памятник увенчан крылатой женской статуей, определяемой как «Lady Liberty-like figure», по сторонам от которой восседают два орла. Напротив пилонов должны быть установлены четыре льва, фланкирующие пролёт с обеих сторон. Все пластические элементы, подстать вкусу современного нувориша, одеты в позолоту. Примечательно, что Комиссия рекомендует избавиться от статуй на крыше. Это прекрасно, учитывая, что современной пластической культуре не под силу такие формы, однако без них мы имеем дело с огромной, шаблонно и схематически расчленённой массой камня, не одухотворённой вообще ничем. Да, чистая стена, несущая условный графический каркас ордерной поэтики может быть красива сама по себе, но не в таких масштабах. К тому же, в проекте ничего не сказано о материале. Главный архитектор Николя Шарбонно делится лишь гипотезами: может быть известняк, вероятно гранит, ну или мрамор. Материальность и соразмерность вещей не имеют никакого значения, мышление давно оторвано от предметности и ландшафта, модели уже в уме привязаны к пиксельной абстракции.

Вычурность и беспочвенность проекта очевидна, и мы уже писали о китче как узаконенной форме культурной политики. Многообещающие указы о возвращении к классической архитектуре на деле воплотятся в очередную Мар-а-Лаго, и превращение любого феномена в китч есть opus magnum главного алхимика позднего Модерна. Однако в случае с аркой проблема заключается даже не в нарциссизме, гигантомании и позолоте. Нет смысла обращать внимание и на бесполезные и жалкие выкрики левых либералов о фашизме и отсылки к австрийским художникам — в их представлении абсолютно вся культура до 1899 года представляет собой неразличимую и непознаваемую массу "классики", априорное качество которой — реакционность. Куда более значимым и опасным симптомом мне представляется нечто третье.

Сама форма триумфальной арки попросту неуместна в контексте уже созданного патриотического комплекса. В Римской империи арка увековечивала военный триумф полководца или императора, обеспечивая торжественный въезд в город, задавая новые топографические оси, по которым слава со всего мира стекается в Рим. Иными словами, сущность арки неразрывно связана не столько с памятной функцией, сколько с логикой процессии и символически значимого движения. Какую via sacra оформляет монумент Трампа? Ось пролёта соединяет неоклассический дорический периптер Линкольна, причём боковой (!) фасад, с Арлингтонским кладбищем — имперский триумфальный мотив в этом пространстве чудовищно неуместен. Выходит, что арка становится совершенно выхолощенным и пустотным знаком без означаемого и навязывает язык, чуждый сложившейся символике. Речь идёт о равнодушии к форме и пространству как таковым, что можно и нужно приравнять к неизлечимой слепоте в отношении мира. Трагедия тотальности китча связана не с проблемой дурного вкуса, кого это вообще волнует? Трагично безразличие к взаимной связанности слов и вещей. Формы не автономны, не бездомны, не послушны безмирным людям, и их принудительная атомизация аукнется нам всем ещё не раз.

Понарошку

В недавнем материале Дарьи Кормановской, посвящённом очередной градостроительной инициативе Дональда Трампа, была отмечена очень важная черта логики проекта американской администрации — вся она вращается вокруг одного ключевого принципа, заключающегося в том, что всё должно быть понарошку. Любовь действующего президента к ИИ здесь вполне органична — последний предоставляет бесконечное пространство для игры с несуществующим. Там можно притворяться Христом, а можно пилотировать бомбардировщик и сбрасывать с него дерьмо. В любом случае, всё это нереально, всё это только пища для глаз, привыкших к тому, что самым высоким градусом серьёзности обладает именно то, чего нет. Собственно «триумфальная арка» Трампа настолько понарошку, что её проект даже не предполагает никакой ясности в отношении материала, из которого она будет изготовлена, а вести она будет буквально на кладбище.

И тут США и Россия опять оказываются вовлечены в отношения странного капиталистического соревнования. Ведь мы ещё можем поспорить со Штатами за статус страны победивших иллюзий, гегемона невзаправды. Недаром у нас на эстраде всегда был так популярен жанр пародии — для талантов подобного толка здесь существует богатейшая почва. С иллюзиями русский человек сталкивается повсеместно. В поликлинике, обшитой отныне самым современным пластиком, вместо врачей он находит дивизию консультантов, создающих иллюзию беспокойства о его благополучии. Деньги, которые могли бы тратиться на содержание, конечно же будут потрачены на обёртку. В школе ребёнок вместо образования получает «проектную работу» и отупляющую, очерствляющую подготовку к ЕГЭ. В университете студент уже ожидает, что и экзамены будут понарошку — и часто этого дожидается, потому что в серьёзной работе никто не заинтересован, ведь и университет уже не университет, а место получения диплома. А если не дожидается, начинает возмущаться — как это так, ведь меня столько лет взрослые отучали от всего настоящего!

Будете ли вы доверять правоохранительным органам, прокуратуре, суду, если в процессе социализации узнаете про палочную систему, про телефонное право, про коррупцию? Все понимают, что разделение властей, верховенство права и прочие замечательные слова — всё это невсамделишнее, всё только в книжках. Реальность золотых слитков и квадратных километров собственности должна быть плотно обёрнута в очень интенсивный триколор. Когда арестовывают очередного генерала, никто не удивляется: ведь когда тот же генерал совсем недавно делал серьёзное лицо и говорил про славу оружия и защиту Родины, все тоже уже, конечно, понимали, что это он так, для форсу в духе нетленной слезоточивой песни Олега Газманова про офицеров. Когда самый важный репутационный проект решают рекламировать при помощи двух литер латинского алфавита, все понимающе кивают — ну потому что всем намекают, что это ведь так, поиграть. Когда Сталина на Таганской лепят из какой-то сметаны, все бегут с ним фотографироваться, потому что это ведь явно прикол, нельзя же так на самом деле видеть имперскую пластику.

Когда про русский код, смыслы и прочую красоту нам рассказывают лица, проживающие в США, когда о семейных ценностях, причмокивая, вещают педерасты, когда люди в рясах сообщают, что убийство уже не грех, мы уже не удивляемся, потому что знаем, что всё это — одно сплошное надувательство, Great Rock’n’Roll Swindle. Мы понимаем, что без этой страшной карикатуры, карикатуры буквально на всё, невозможно само существование системы, к которой присосалось такое гигантское количество ртов, что допустить хотя бы какой-то проблеск искренности — значит поставить под сомнение сам господствующий способ производства. Вот что такое настоящий дух Анкориджа, вот где Трамп может найти с нами точки не то что соприкосновения, а слияния до степени неразличимости.

Месяц назад в Москве состоялся Лекторий СВОП, посвящённый состоянию международного права в современном мире. Белькович Родион, Александр Филиппов, Александр Марей и Фёдор Лукьянов обсудили столько всего интересного, что лучше один раз увидеть. А увидеть можно здесь.

Ghostbusters!

Несколько дней назад Родион Белькович опубликовал заметку, посвящённую, возможно, самому распространённому политическому переживанию позднего модерна — повсеместному ощущению, что всё вокруг происходит "понарошку", невзаправду, невсерьёз. Люди тратят время и энергию на производство некой видимости: научного исследования, развития экономики и технологий, образовательного процесса, "продуцирования смыслов" (как сегодня принято говорить среди тех, кто прекрасно знает, что занят шарлатанством). Людям крепким и разумным, сохраняющим память об опыте реального — в религии и политике, в любви и дружбе, в ответственной работе и восприятии искусства, — им кажется, что вся эта машина лицедейства должна вот-вот обрушиться и обнажить свою выхолощенность. Не может же хоть сколько-нибудь долго воспроизводиться тип социальных отношений, основанный на принципиальной недействительности и очевидной абсурдности. Кажется, может.

Вспомните первые слова «Манифеста коммунистической партии»: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Бродит уже третий век. Первым человеком, с тревожностью обратившим внимание на эту фразу был не Жак Деррида или Марк Фишер (они посвятили этой метафоре специальные размышления), а певец и трагик республики, поэт Збигнев Херберт. Он служил в Армии Крайова — подпольной патриотической организации, которая сопротивлялась германской оккупации и воевала против нацистов УПА, то сотрудничая с Красной армией, то вступая с ней в открытое столкновение. Будучи последовательным антифашистом и антикоммунистом, Херберт написал немало стихотворений, в которых тоталитаризм осуждается не с политической и моральной точек зрения — в этом случае он бы не стал великим поэтом, — а с позиции гражданской, укоренённой в мире бытийно, а не идеологически. О «Манифесте» он говорил следующее: «Очень метко сказано — призрак. Ведь это нереальный, призрачный строй, и поэтому его так трудно победить. Я отказал ему в онтологическом статусе». Действительно, нечто неживое, но не умирающее до конца, непобедимо именно ввиду своей фантомности. У Херберта есть стихотворение о царстве, в котором не производят гвоздей — предельно бытовой и материальной вещи, без которой, кажется, может рухнуть любое здание, но не в этой фантастической стране:

несмотря на это а может именно этому благодаря
продолжается царство и даже иных удивляет
как можно жить без гвоздя бумаги верёвки
кирпича кислорода свободы и чего там ещё
видимо можно раз длится и длится

У Херберта достоинство вещей и признание бытийной значимости материи являются основанием для возможности обретения свободы, столь хрупкой из-за своей предельной реальности. Вещь можно уничтожить, человека можно одолеть, но привидения неуязвимы. Не в этом ли секрет устойчивости идеологий, государства, капитализма, китча? Они ведь причиняют равноценный ущерб не только людям, но и вещам, нанося им бесчисленные онтологические увечья, высасывая жизнь из мира. Недаром выходят статьи на тему Маркса как готического автора: призраки, вампиры, ожившие абстрактные понятия, конструирующие капитал. No, it's not just a period, mom, зомби-апокалипсис уже наступил.

Модерн вообще начинался с литературного оформления призрачности как объективной и фактической стороны мира, переоткрытой всерьёз: призрак отца Гамлета, ветряные мельницы Дон Кихота, сатанинские подделки, развлекавшие ум доктора Фауста, ожившая статуя командора, пришедшая судить Дон Жуана, не дожидаясь Суда божественного. Одновременно с этим статус первичной реальности и человеческий способ её восприятия начали критически пересматривать: Бэкон атакует "идолов" разума, Юм утверждает, что между нами и миром лежит сомнительный "пучок перцепций", а Декарта от гносеологического пессимизма спасает только Бог — Он «не может быть обманщиком». Иными словами, на заре Нового времени реальность как будто ускользает от нас, а призраки становятся пугающе полнокровными. Да и Левиафан ведь тоже, своего рода, юридическое привидение, и тоже persona, ставшая реальным субъектом понарошку.

Когда интернет перестает быть привычной вольницей и всё больше напоминает режим КПП, трудно не видеть очевидного. Растут экономические издержки, ломается повседневный ритм, сужается доступ к информации, усложняется рабочая и личная коммуникация. Романтизировать такие ограничения было бы и глупо, и наивно, потому что всемирная паутина давно уже тесно вплетена в рабочие, интеллектуальные, социальные и бытовые процессы. Вырвать её — оставить в привычном укладе зияющую дыру, которую не всякий сможет для себя залатать. И всё же подобный сбой позволяет увидеть не только потестарную логику власти и степень нашей зависимости, но и кое-что менее очевидное — меру незаметного отчуждения от непосредственного опыта.

Данило Дзоло когда-то точно описал эту ловушку позднемодерного мира: ускорение технологической среды не просто усложняет жизнь, но и делает человека всё менее способным удерживать внимание и самостоятельно мыслить. Массив сигналов растёт быстрее, чем механизмы их внутренней переработки, а онлайн-коммуникация начинает подменять собой непосредственный опыт, создавая его символический суррогат. В результате видимое расширение свободы оборачивается сенсорной и когнитивной недостаточностью, при которой СМИ и соцсети всё чаще задают рамки того, что вообще переживается как реальность.

Но именно здесь особенно важно не перепутать диагноз с оправданием. Ведь нас не возвращают из цифрового мира к реальности. Государство и не думает отказываться от цифровизации, наоборот, с высоких трибун только и разговоров что о «суверенном ИИ» и прочих радостях национального прогресса. Ему нужна не отмена интернета, а его одомашнивание, чтобы всемирная паутина стянулась до управляемой локалки, где каждый маршрут проходит через державный шлюз. Впрочем, есть и другая сторона. Запрет здесь редко бывает окончательным. Перекрытый маршрут почти сразу начинает обрастать обходами. Интернет чем-то похож на воздух — можно объявить его подконтрольным пространством, но удержать в кулаке всё равно не получится.

И всё же, когда перебои со связью уже становятся частью рекламной повседневности, а их причины выносят за скобки формулой «неважно из-за чего», не стоит сводить всё к простому ожиданию её возвращения. Тем более уныние, как известно, смертный грех, а десубъективирующая буддистская невозмутимость не совсем республиканская методология. Если цифровая коммуникация затруднена, остаются старые способы не выпадать из жизни: разговор лицом к лицу, встреча как событие соучастия, медленные практики старого мира — книги, дневники, большие тексты, а также малые формы совместности вроде прогулок, спорта и кружков. В общем, всё то, где общение снова требует присутствия, а не только подключения, и где тело и внимание становятся его частью.

Это важно ещё и потому, что свобода в информационном обществе всё больше зависит от когнитивной автономии — способности фильтровать, интерпретировать и удерживать опыт, а не просто получать доступ к новым потокам сигналов. Без этого право на информацию легко превращается в обязанность быть перегруженным, а коммуникация — в бесконечную реактивность без времени на осмысление. Для этой способности Дзоло предлагает формулу habeas mentem — неприкосновенность сознания. Блокировка интернета, конечно, не возвращает её сама по себе, но позволяет хотя бы на время выйти из режима мгновенной реакции и снова поставить вопрос о причинах там, где рекламный язык предлагает обойтись формулой «неважно почему».

Разумеется, ограничение доступа не становится благом от того, что мы нашли в нём побочный смысл. Это болезненное посягательство на свободу, а не духовное упражнение по заказу Минцифры. Но если такие ограничения всё же станут социальным фактом, неизбежно придётся провести своего рода damage control: сохранить доступ там, где его ещё можно сохранить, и удержать за собой те формы жизни, которые не требуют разрешения у цифровой проходной.

От осинки не родятся апельсинки

Второстепенным властителям дум теперь выдают новые инструкции — внезапно становится позволительной особого рода критика. Суть её состоит в том, что новый технологический уклад требует типа мышления, которого лишены «старые элиты». Этот тезис может проговариваться в разных формах, совокупность которых и создаёт новый общий фон пропаганды. Для массового зрителя его озвучивает Боня, для диванных войск — блоггеры на известную букву, для людей с претензией на интеллигентность — любители порассуждать про русский код и «смыслы» (если бы депутаты не зря ели свой хлеб, им следовало бы запретить публичное использование этих слов на ближайшие 30 лет, пока природа не обновится). Наиболее содержательные высказывания скрываются за рассуждениями о проблемах «зарубежных стран». Все они сходятся в одном: операционная система власти перестала быть адекватной стоящим перед обществом задачам. Какие задачи стоят никто объяснять не собирается, так как того не знает и знать не хочет. Потому по части задач у нас сохраняется всё тот же спектр: от условного комфорта для условного среднего класса до городов-дирижаблей и открыток из 1913 года для малахольных. В любом случае, текущее состояние административной машины не соразмерно никаким задачам.

Дело не в том, что этот тезис не соответствует действительности. Наоборот, он так очевиден, что мы устали проговаривать его на разные лады все эти годы. Задача воспроизводства своей среды обитания настолько вытеснила все остальные в сознании правящих слоёв, что давным-давно упущен момент, когда эти слои должны были обеспечивать не собственную безопасность, а стратегическую безопасность Отечества. Вся система взаимодействия с реальностью была построена вокруг логики «проектов», эффективность которых оценивалась по степени удовлетворённости самих правящих слоёв. И вот мы находимся в моменте, когда пациенту требуется не добрая улыбка терапевта, а грубые манипуляции в реанимационной. На это «старые элиты» неспособны — грубые манипуляции они умеют осуществлять только в отношении, а не в пользу собственного населения. Проблема усугубляется тем обстоятельством, что элиты не очень-то и старые, и в строгом смысле слова не элиты. Наследники позднего совдепа вряд ли могут рассматриваться в качестве таковых (и, как показывает новейшая история международных отношений, не рассматриваются). Если в Европе кто-то ещё должен что-то объяснять населению в силу устоявшихся традиций и банального чувства такта, то от нуворишей никакого такта ожидать не приходится, а традиции у них выражает группа «Любэ».

Огонь по штабам является тревожным не в силу своего содержания, а в силу его срежиссированности. Всех готовят к переменам, но, судя по тому, что никакого альтернативного политического класса у нас нет, перемены эти будут осуществлены людьми, взрощенными в рамках ровно той же модели мышления, в интересах групп, которые никакого отношения к гражданам России не имеют. Речь идёт о смене неэффективного менеджмента в корпорации, который будет вытеснен новой, столь же условной, «технократической» элитой. На места пузатых грубоватых завхозов приведут модных и молодёжных завхозов. Не потребуется даже менять ключевых пропагандистов — они очень умело колеблются вместе с линией партии. Менее влиятельные персонажи, которым даже не надо платить, сменят вектор в силу эффекта домино: сегодня они плачут над томиком Достоевского о судьбах русского мира, а завтра ничтоже сумняшеся достанут запылившуюся Дерриду.

Ничего хорошего ждать не приходится. От нового менеджмента потребуют ускоренных темпов модернизации, которым будут сопутствовать ускоренные темпы распродажи в стиле 90-х, но под благочестивыми предлогами. Под знаменем прогресса ускоренными темпами будет разворачиваться цифровой концлагерь, где народ, испугавшийся локального интернета, в рамках перезаключённого общественного договора примет все самые передовые механизмы контроля. Будьте бдительны, друзья! Мы помним, чем обернулся 91-й год для наивного русского человека — октябрём 93-го. Берегитесь волков в овечьих шкурах.

Я уже писал о странном симбиозе государственных охранителей и «борцов за всё хорошее»: запрет кормит не только власть, но и её антагонистов. С тех пор ничего нового мы, кажется, не узнали. Старый диагноз оброс ещё более острыми симптомами. Государство всё глубже уходит в логику запрета, а значительная часть его противников всё охотнее несёт моральную вахту у входа в «настоящее сопротивление». Заявленные враги синхронно берут новые высоты. Танго, как известно, танцуют вдвоём.

Именно поэтому так показателен эпизод с Александром Сокуровым на Венецианской биеннале. Его выступление на закрытой дискуссии «Инакомыслие и мир» было сорвано после открытого письма против его участия. Организаторы сослались на «внезапную недоступность», но история быстро переросла в спор о том, кто вправе говорить от имени инакомыслия. Письмо подписала узнаваемая эмигрантская культурная номенклатура, всё чаще меняющая искусство на обслуживание новой морально-военной ортодоксии. Один из заметных подписантов затем признал, что поддержал письмо, толком не вчитавшись в формулировки. Моральный суд, как выясняется, тоже можно отправлять пакетным голосованием.

Примечательно, Сокуров оказался неудобен почти для всех. Официальному миру он мешает самостоятельностью, а часть эмигрантской моральной сцены не прощает ему недостаточной чистоты, радикальности и неправильного места в иерархии страдания. Он живёт в России, говорит осторожно, но не растворяется в лояльности: спорил с Путиным, указывал на цензуру и сам сталкивался с запретами фильмов. В своё время Сокуров приходил поддержать Александру Скочиленко на суде, а теперь она сама оказалась среди подписантов письма против его участия. Когда-то Михаил Пожарский упрекал нас, что мы не разглядели в её акции почти сократовского согласия с собой. Тем выразительнее, что этот язык добродетели сегодня спокойно уживается с письмом против человека, чей жест солидарности ещё недавно был обращён к ней самой. Новая эмигрантская литургия не засчитывает несогласие как таковое. Ей нужен правильный тип несогласия, пригодный для международной витрины «настоящего диссидентства».

Ответ Сокурова прозвучал сильнее политических деклараций. По его словам, что бы эти люди ни писали о нём, как бы ни проклинали и ни демонстрировали ненависть, он всё равно полон сочувствия к ним. Россия, добавил режиссер, навсегда останется для них, если не Отечеством, то Родиной. Вместо очередного жеста отлучения он напомнил о связи, которую нельзя отменить петицией или правильной политической позой. Думаю, сегодня такой жест раздражает сильнее прямой пропаганды.

Так часть эмигрантской оппозиции всё чаще воюет уже не столько с режимом, сколько за право сертифицировать настоящее страдание. Когда политический проект выдыхается, на его месте вырастает почти религиозная практика взаимного отлучения. Там проверяют не аргументы, а степень ритуальной чистоты.

Отсюда и шум нынешнего распада. Одни требуют выгнать коллегу из либеральной платформы ПАСЕ за неполиткорректное слово. Другие обвиняют друг друга в финансовых схемах. Третьи вытаскивают сомнительные базы и компроматы. Спорить по существу незачем, куда важнее приклеить метку и показать, что человек уже внесён куда надо. В итоге эмигрантская оппозиционная среда всё чаще копирует худшие привычки того мира, против которого якобы борется: ведёт списки врагов, пишет моральные доносы, добивается признания через изгнание и снова решает, кто вправе говорить от имени «настоящего сопротивления».

Но дело не сводится к моральной деградации эмигрантской политсреды. Если всерьёз принять гипотезу о взаимозависимости запретителя и борца за правильность, власти и русофобской части оппозиции за рубежом, то клиническое состояние одной части уравнения должно говорить и о другой. Возможно, мы действительно стоим на пороге перемен (правда, не обязательно к лучшему). Старое диалектическое единство власти и её внешней моральной тени начинает поедать само себя. Один партнёр всё ещё запрещает, другой всё ещё отлучает, но танец становится всё менее убедительным. В таких уравнениях разложение редко остаётся строго односторонним