Дугин в одном из недавних интервью разворачивает тезис о «конце суверенитета» предельно жёстко: в «трёхполярном мире», по его логике, суверенен лишь тот, кто способен защитить себя силой, а всё остальное неизбежно превращается в «форпост чужих полюсов». Отсюда и формула «национальные государства отошли в прошлое»: для «малых» суверенитет в этой картине лишь временная поблажка.

Даже если принять дугинскую логику силы, вывод не обязан быть абсолютным: многополярность не отменяет «малых», скорее делает их предметом торга. Суверенитет в таком мире не исчезает, он распадается на пучок зависимостей — и поэтому внешняя агентность нередко оплачивается внутренним усилением аппарата.

На длинном горизонте трудно спорить в одном: вестфальский язык государства-нации действительно исчерпан, и тем резче проступает репрессивная природа модели, которая два столетия умела придавать насилию приличный вид и ставить на него печати легитимности. Эту конструкцию последовательно размывают технологии, миграции, экономика, живущая поверх границ, и новые формы лояльности, которые плохо помещаются в строку паспорта. Глобальная социальная пересборка выглядит неизбежной.

Но важно не перепутать перспективы. Смерть национального государства — не вопрос завтрашнего дня. В обозримом будущем нас, наоборот, ждёт всплеск суверенитета: рост внутреннего контроля, расширение полномочий аппарата, новые ограничения частной жизни. Это не эксцесс «плохих режимов», а общая логика эпохи. Чем непредсказуемее мир, тем охотнее государства отвечают усилением надзора, а не самоограничением. И вчерашние «законодатели мод», разного рода просвещённые автократы, с удовлетворением смотрят, как «демократические» эпигоны сегодня активно осваивают инструменты контроля, делая это порой эффективнее своих учителей. Советский анекдот про Рейгана перестает быть анекдотом про одну систему.

Внешнее напряжение и раскол внутри блоков могут стать неожиданным спасательным кругом и для невнятных западноевропейских политиков: появляется возможность заговорить о собственной субъектности (на фоне пробуксовки украинской повестки), но цена ясна — придётся разрывать привычную вассальную связь с США и брать на себя риски. Фраза бельгийского премьера в Давосе: «Быть счастливым вассалом — это одно дело, быть несчастным рабом — совершенно другое», — звучит почти как инструкция. Зависимость проговаривают вслух, а дальше её либо преодолевают реальной самостоятельностью, либо — что вероятнее — превращают в «суверенную демократию», где внешняя независимость почти всегда оборачивается внутренним контролем и языком осаждённой крепости. Под шум разговоров о безопасности и сюжетов вроде гренландского легко переносить ответы на накопившиеся вопросы «на потом», списывать управленческие провалы на внешние обстоятельства, расширять полномочия аппарата и до упора закручивать гайки.

Вестфальский порядок не остановил рост власти, наоборот, он дал государству язык и форму тотальности. Через поколение-два суверенитет перестал быть лишь принципом международного признания и стал внутренней технологией управления. Территориальные монархии, закрепившие себя в новой рамке, постепенно двигались к абсолютизму, а уже потом — через революции — «эмансипировали» нацию от монарха. Но революции вовсе не отменили государство; они лишь сменили источник легитимации — с династии на «народ» — и усилили аппарат, сделав его всеохватным и идеологически заряженным. Иными словами, социальная революция сама по себе ещё не означает, выражаясь марксистским языком, смены макроформации.

В этой логике «отмирание государства» (если оно вообще случится) начнётся не до, а после фазы укрепления. Борьба за место во внешнем мире почти неизбежно ведёт к внутренней консолидации: государство вернёт себе язык суверенитета на новом уровне, закрепит дисциплину как норму, доведёт до совершенства перевод цифровых технологий в административные преимущества и заставит усвоить новые границы допустимого. И лишь затем станут возможны новые политические и социальные разломы, которые переведут «конец государства» из лозунга в институциональный факт.

Всенародная любовь

Как известно, блаженный Августин, оспаривая знаменитое цицероновское определение народа, предложил совершенно особенное понимание такой загадочной и ускользающей от схватывания в уме общности как populus. Согласно епископу Гиппонскому, народ — это собрание разумных людей, объединённых не согласием в вопросах права и общностью интересов, а общим предметом любви. Империя переживает затяжной кризис, и на место юридического и конкретного мышления приходит теологическое основание высшего блага.

Populus est coetus multitudinis rationalis rerum quas diligit concordi communione sociatus (De civitate Dei, XIX, 24).

Народ хорош или плох в зависимости от того, что люди почитают истинно достойным, где лежит их сердечное сокровище, — общность определяется не жизненной практикой и не нормативным абстрактным идеалом, а чем-то тайным, что задаёт направление их действиям. Это ключ к августиновскому учению о двух градах: если народ любит Бога, его политическая и духовная реальность (civitas) принадлежит горнему Граду, а если люди объединены почитанием власти, славы, себя самих, то их воля направлена к граду земному. Ни один город не осуществлён в исторической реальности окончательно, их нельзя распознать в рамках времени, территорий, языка или формы правления. Христианская паства Августина физически была частью тела Римской империи, но скрепить в нечто единое их могла Евхаристия.

У Данте августиновский порядок любви пронизывает весь космос, включая Ад — там царит не отсутствие любви, а её искажение, многообразие превратно истолкованных желаний сердца. В каком-то смысле каждый круг представляет собой отдельный «populus», а знаменитый Дит — и есть настоящий град, обнесённый высокими стенами и живущий любовью к ересям, насилию и предательству. Ещё раз, любовью не как «чувством» (аффектом), как это часто интерпретируют, а ориентацией воли. Данте лишь приводит вектор сердца в согласие с физическим пространством, а не «наказывает» людей за грехи по своему усмотрению.

Очевидно, что в нововременной логике суверенных государств народов в смысле πόλις/civitas не существует. Но если допустить, что остатки того, что называлось нациями, всё ещё имеют духовную реальность, то как их описать? Что такое ordo amoris в сердцах людей, связанных современными институтами? В современной политической теории разработкой августиновской идеи любви занимается Джон Милбанк — довольно знаменитый в теологических кругах англо-католик, сформировавший интеллектуальное движение «радикальной ортодоксии». В его понимании даже секулярное общество остаётся фундаментально теологичным (имеет свой «культ»), так как воля людей всегда направлена к чему-то, что они любят — сама любовь сакрализует тот или иной предмет почитания. Земной порядок в этой картине мира представляет собой арену конкурирующих и неизбежно воинствующих амурных привязанностей. Не без эллинизированной меланхолии добавлю от себя, что может быть слепой Купидон определяет не только личную жизнь, друзья, но и политический климат вашего содружества, его summum bonum.

Когда идеологи Просвещения начали мыслить народ как нацию, а романтики захотели распознать в этой общности историческую индивидуальность, любовь к тем или иным вещам стала предписываться от имени политиков и поэтов. У Августина и Милбанка истинный предмет любви божественен и вечен, у строителей наций — историчен, как бы ни пытались его трансцендировать отчаянные патриоты. Нет нужды пересказывать эти нарративы, каждый из вас легко вспомнит десяток тезисов из школьного курса истории или литературы: Чаадаев, славянофилы, Герцен, Достоевский — вся эта долгая тяжба длиной в целый век о том, каков русский народ или каким ему быть должно, от почти анархической соборности до почитания государства как едва ли не сакрального порядка. Ordo amoris русских осциллировал между покаянным каноном и чистосердечным «авось» да «как бы чего не вышло». Но что можно сказать о народе, чья единственно достоверно зафиксированная на сегодняшний день любовь, — это, неловко и говорить, «Чебурашка»?

Не осуждения или насмешек ради, а ради понимания.

Пока над телеграмом сгущаются тучи, ЦРИ продолжает традиционное воскресное вещание на волнах своего канала Бусти. Там Быстров и Белькович каждую неделю обсуждают актуальные события в контексте вечных проблем рода человеческого. Споры о насущном, беседа о вечном, вопросы о наболевшем — эти разговоры о важном вы точно не захотите прогуливать!

Ближайший выход в эфир состоится 15 февраля в 21:00 по Москве — подписывайтесь, если до сих пор искали повод!

ЦРИ всегда настаивал, что добродетельные люди для республики ничуть не менее важны, чем работающие институты, поэтому о таких фигурах стоит напоминать.
Мюррею Ротбарду в этом году могло бы исполниться 100 лет, и в Москве пройдут академические чтения, посвящённые его жизни и идеям.

На конференции выступят члены ЦРИ: Олег Пырсиков расскажет об эволюции взглядов Ротбарда, а Андрей Быстров поговорит об актуальности наследия американского философа и его месте в либертарной правовой традиции

Если вы соскучились по очным встречам — в ближайшее время это, пожалуй, один из лучших поводов.

1 марта, 14:00
Москва, Искра Холл
РЕГИСТРАЦИЯ

Весна уже близко!

Родион Белькович в эфире RTVI о ежегодном послании Дональда Трампа Конгрессу

Yes, he did it again

Дональд Трамп всё же принял решение вновь ввязаться в авантюру на Ближнем Востоке. Причём на этот раз, кажется, уже всерьёз признавая масштаб возможных последствий — во всяком случае, применительно к потенциальным жертвам среди американских граждан. Решение это, конечно, не просто неудачное, а катастрофическое. Если у США и Израиля всё выйдет быстро и относительно безболезненно, если за счёт превосходящей огневой мощи и специальных операций удастся в кратчайший срок подавить сопротивление и свергнуть режим аятолл, перед всем миром откроется совершенно чудовищная перспектива развития событий в регионе: у Израиля попросту не останется никаких серьёзных оппонентов, которые смогли бы его сдерживать.

Такое доминирование одного предельно агрессивного государства в регионе неизбежно повлечёт за собой масштабирование ситуации с Палестиной. Если быстрой и победоносной войны не выйдет, возможна истерическая ответная реакция Израиля на упущенный шанс — кто гарантирует, что по Ирану в случае чего не будет нанесён удар теми самыми средствами, о наличии которых Израиль предпочитает загадочно молчать несколько десятилетий? На волне успеха с Ираном в самом Израиле резко укрепят свои позиции радикально правые, для которых окончательное решение иранского вопроса станет только началом. Не стоит при этом полагать, что Израиль будет в дальнейшем как-то соотносить свои действия с советами администрации США — этот ресурс неизбежно будет исчерпан. Уже сейчас мы видим, как долго и чувственно Биби обнимается с Моди, главой ещё одного государства, развёртывание агрессивной ультранационалистической политики которого — лишь вопрос времени. Что получат США? Ничего, так как никакой угрозы Иран для них не представляет, и его поражение не решает никакой проблемы.

Дружба США с Израилем имела только один положительный аспект — относительная зависимость давала возможность старшему товарищу успокаивать невменяемого соратника по борьбе с авторитарными режимами. В этом смысле летнюю операцию США следовало бы рассматривать, скорее, в положительном ключе — как возможность расставить все точки над i: всё плохое в Иране уничтожено, никаких причин продолжать обострять ситуацию нет. Но этот шанс угомонить Израиль теперь, к сожалению, упущен. Благодаря кому? Судя по всему, опять сработал принцип «кадры решают всё». Проблема в том, что в администрации Трампа нет никого, кто был бы готов лично последовательно противостоять израильскому лобби — все «новички» слишком хотят быть yes-men’ами для любимого начальника. А вот те, кто всегда отстаивал в Белом Доме интересы избранного народа, никогда не устают бегло переводить с иврита на английский.

14 февраля, например, в день всех влюблённых, влюблённый в Израиль неутомимый сенатор Линдси Грэм практически плясал в Мюнхене перед собравшимися на митинг за восстановление власти шахов. Огромная толпа, конечно, не могла не произвести впечатления на Трампа, который увидел в ней тот самый beautiful народ Ирана, который только и ждёт (в Мюнхене) когда США нанесут удары по Тегерану. И Грэм делал всё возможное, чтобы перебороть сомнения президента. Помогал ему в этом ещё один фанат шести концов — одиозный Марк Левин, получивший при новом режиме передачу на Fox. Капслоком (чтобы заметил Трамп) в X он требовал покончить с гадиной — и Трамп заметил, ретвитнул. Сомневающиеся военные на действующего главу государства производят попросту меньшее впечатление, а ждать чего-то даже от Вэнса, задача которого — тихо пересидеть президента, не приходится. Да его там и не слушают.

Всё это очень плохо, всё это настолько плохо, что, к сожалению, приближается к апокалиптическому сценарию.

Преступное взаимопонимание

Американская администрация всё глубже увязает в никому не нужной войне. По опросам только четверть населения США поддерживает удары по Ирану, и если для народа в целом это лишь очередное досадное подтверждение последовательности внешней политики последних ста с лишним лет, для многих сторонников МАГА — это повод для глубокого разочарования в проекте «Трамп». В июле американцы будут отмечать 250 лет Декларации независимости, но ни о какой независимости речь сегодня идти не может — Белый дом, а вместе с ним и вся американская государственность, остаются заложниками дружбы с одним ультраагрессивным ближневосточным государством. Всё это напоминает страшные истории о родителях маньяков, которые порой не просто скрывают преступления своих детей, но даже принимают в них сами активное участие.

Войной это, разумеется, никто не называет. Это вообще сейчас уже не очень модно — объявлять кому-то войну. Везде теперь антитеррористические, специальные и прочие другие операции. «Война» звучит страшно, а операция — почти буднично. Если ещё совсем недавно будничными в США были операции по смене пола, инициированные сотрудниками органов опеки и попечительства, сегодня почти так же буднично чиновники меняют режимы в зарубежных странах.

Продолжение на бусти

Дорогие друзья, приглашаем вас на лекторий Совета по внешней и оборонной политике, посвящённый злободневной теме международного права в современном мире. Ведущий — председатель Президиума СВОП, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» и добрый друг ЦРИ Фёдор Лукьянов. В дискуссии примут участие Родион Белькович, Александр Марей и Александр Филиппов. Мероприятие состоится 19 марта, регистрируйтесь и приходите.

Интервью Родиона Бельковича журналу Монокль о теологии Армагеддона, абсурдности концепции "иудео-христианской цивилизации" и о том, какую (трагическую) роль в политической жизни США играет еврейское лобби.