Сон Сципиона | ЦРИ

Не республиканские институты

В лиходейские времена Кали-юги трудно сохранить рассудок. Среди бесконечных раздоров и междоусобиц, переместившихся из честного мира фактов в темный мир языка и мнений, человеку становится все труднее с осмыслить свое положение. Чтобы усыпить органически присущую разуму бдительность, эпоха щедро предлагает вязкие увеселения и пошлые проблемы. А для умов более взыскательных, не испорченных бытом и индустрией развлечений, в ход идут инструменты потоньше, например, язык, который любую попытку разума описать действительность превращает в языковую игру с неясными правилами.

Наша эпоха боится разума и ненавидит его. Любое суждение о том, что А – это хорошо, а В – плохо, разъедается релятивистскими риторическими приемчиками наподобие «ну, может, и так, а, может, и иначе»; «ты так говоришь потому что ты принадлежишь к определенному классу, времени и т.д., принадлежал бы к другим – говорил бы по-другому». При этом, что любопытно, status quo, который точно так же не прошел бы испытание риторикой релятивистов, нисколько не страдает. Напротив, эта риторика помогает ему, выжигая на идеологическом поле ростки любой рациональности, которая отлична от господствующей. В ситуации, когда преобладающие паттерны мышления блокируют любую попытку разума утвердить свою правду, властвующему порядку не нужно даже обосновывать свое господство – ему достаточно инерции, в силу которой он продолжает существовать.

Возможно, «инерция» – это хорошее слово для описания логики, которая возобладала ныне в человеческом умвельте. По крайней мере потому, что оно может объяснить господствующие взгляды на современный социальный и политический быт человека. Еще до Адама Смита, писавшего о невидимой руке рынка, ряд общепризнанно умных авторов вроде Вико, Паскаля, Гоббса и т.д. умилялись тому, как человеку из его страстей и пороков удалось построить цивилизацию. Для человека подобные суждения очень удобны: потакать страсти легче, чем воспитывать в себе добродетель. И, к большому человеческому счастью, в краткосрочной перспективе (и к совершенно неясному исходу в долгосрочной) ставка на человеческие страсти и пороки сыграла – мотивированный собственной жадностью человек обустраивает свое благополучие и быт окружающих с удивительным темпом. Он приятен и понятен другим подобным людям. Чего еще можно желать?

Оборотной стороной подобного существования является его инерционность, отсутствие возможности контролировать процесс. В связи с этим кажется совершенно понятным существующий сегодня пиетет по отношению к такому понятию как институт. В течение последних столетий это слово стало ключевой объяснительной конструкцией для большинства социальных и политических наук. На институты возлагают надежды там, где люди по каким-то причинам не могут самостоятельно организовать свой политический быт. Вокруг институтов образовались отдельные дисциплины, как, например, институциональная экономика. Во всем этом особенно любопытно то, как люди, называя отдельные социальные практики институтами, начинают изучать их так, будто эти практики всегда были частью природного порядка. А те практики, которые по какой-то номенклатурной ошибке или по чьему-то злому умыслу не получили институциональной прописки, вызывают у приличной публики подозрение.

Институты как набор самовоспроизводимых социальных практик, выходящих за пределы разумного целеполагания и индивидуальной ответственности конкретных людей, по определению чужды республиканской идее. Социальная и политическая инерция, усыпляющая разум и преисполняющая людей недоверием к его пробуждению, должна вызывать праведное отвращение у республиканцев.

Республиканизм исходит из того, что разум – это единственное, что есть у человека для его обустройства в этом мире.
Разумный субъект может и должен нести ответственность за то, что он делает в этом мире и делает с этим миром. Именно от этой ответственности бежит субъект, движимый страстями, а не разумом.

2.13K views20:45