Недавно на конференции мою коллегу попросили описать реляционный психоанализ двумя словами. «Вот у нас в классическом психоанализе это перенос и сопротивление».

Я поднял руку и произнес: «Интерсубъективность и разыгрывание».

Описание - ниже, в следующем посте

На семинарах по разыгрыванию (enactment) я стараюсь уделить немного времени его сравнению с отыгрыванием (acting out). Делать это непросто. Оба концепта достаточно популярны, и, как это бывает с популярными понятиями, они кочуют от автора к автору и от подхода к подходу, обрастая разными значениями. И, например, если мы зададимся сегодня вопросом, что же такое разыгрывание, и обратимся к литературе, то найдем поразительно отличающиеся ответы (поэтому в наше время невозможно говорить о значении разыгрывания – только о диапазоне его значений).

Также важно понимать, что каждое из этих понятий родом из определенной теоретической системы, органичной частью которой оно является. Каждое вытекает из определенных базовых допущений своего концептуального дома и т.д. В посте все это не охватить, поэтому сразу же перейду к «голому» сравнению.

I. Разыгрывание отличается от отыгрывания тем, что оно понимается как (1) совместно созданное (2) взаимодействие, подпитываемое бессознательными процессами как клиента, так и терапевта. Термин «отыгрывание» (что вовне, что вовнутрь) всегда использовался для обозначения (1) поведения (2) клиента, а не интерактивного процесса, который происходит между терапевтом и клиентом.

II. У отыгрывания всегда были соответствующие коннотации (постуральные, моторные движения, импульсивное действие, разрядка и пр.). Разыгрывание не ограничено этим, оно гораздо шире по своему содержанию и вбирает в себя любые действия и бездействия, реплики или молчание – события или серии событий в терапевтической паре.

III. В рамках старых психоаналитических моделей считалось, что отыгрывание противостоит коммуникации и нарушает аналитическую задачу. Раньше считалось, что ты либо мыслишь, свободно ассоциируешь, вспоминаешь, и выполняешь аналитическую работу, либо ты действуешь, отыгрываешь, отреагируешь – и не выполняешь аналитическую работу. Теории коммуникации и лингвистики во второй половине 20-го века объяснили нам, что слова – это тоже действия, словами можно ранить, обнять, приласкать, ударить, толкнуть, пощекотать, порой убить. И с другой стороны – любые действия несут в себе коммуникативный аспект, они всегда о чем-то сообщают, что-то передают (особенно когда нет возможности сообщить об этом другим способом).

Итак, еще раз – отыгрывание противостоит коммуникации и нарушает аналитическую задачу. А в рамках новых психоаналитических моделей разыгрывание и есть коммуникация. Просто одна из ее форм. Один из регистров нашего общения с клиентом. Который раньше было концептуально трудно впихнуть в психоаналитическую теорию.

IV. Еще важный момент – разыгрывание может обитать даже в технически корректном функционировании терапевта. Например, разыгрывание может происходить не через какое-либо экстраординарное для терапевтической ситуации действие, а в ходе аналитической интерпретации или молчания.

Первый вебинар из цикла про разыгрывание (enactment). 29 марта 2020 года.

На этой встрече я рассказывал, откуда взялось это понятие, кто и когда впервые использовал его в «современном» смысле, почему его так приняли в американском психоанализе, чем этот концепт отличается от отыгрывания и пр. Чтобы лучше понять все это, мы окунулись в контекст американской психоаналитической мысли 80-х – начала 90-х гг.

На этой встрече я сосредоточился на взглядах авторов, которых называли «левыми» фрейдистами-интеракционистами той поры (James McLaughlin, Theodore Jacobs, Judith Chused). И их понимании разыгрывания (учитывая сходства и отличия между ними).

https://youtu.be/R7mARWvasjo

Илья Розов @IliaRozov (резидент «Чистых Когниций» и создатель книжного клуба «Read and ACT») пригласил меня пообщаться о книжных клубах в прямом эфире в субботу (31.10) в 13:00 (МСК). Мы поговорим о собственном опыте участия, а также создания подобных групп среди коллег, обсудим различные форматы работы с профессиональной литературой, текущие группы чтения по реляционному психоанализу, терапии принятия и ответственности и другие вопросы.

https://youtu.be/LMszIhsEJsc

Коллеги, в группах чтения мы временно переходим от теоретических текстов к клиническим дискуссиях.

В большинстве групп завершается чтение «Клинического момента» Джея Гринберга в котором клиентка, находясь в остром состоянии, попросила его прогуляться с ней по парку. Опираясь на этот материал, Гринберг рассуждает о потенциальных рисках и возможностях бытия старым и новым, отличающимся, объектом для наших клиентов; о зонах опыта, где работает только подлинная со-разделенность состояния с клиентом, а не интерпретация или эмпатический отклик, какими бы точными они ни были (потому что при этом терапевт будет переживаться как находящийся «снаружи»).

Теперь на очереди большая (более 60 страниц) дискуссия между тремя реляционными аналитиками о трудной работе одного из них (Мэтта Айбеля).

Вот кусочек мыслей одного из комментаторов, Роберта Гроссмарка (другая коллега, Дарлин Эренберг, представит прямо противоположный и не менее убедительный взгляд):

"У меня есть убеждение, что когда мы внимательно слушаем своих клиентов - слушаем нашим телом, нашей психикой, нашим разумом, нашим тотальным бытием - они покажут, какая психотерапия и какой психотерапевт им требуется.

Michael Balint говорил, что пациентам, подобным Полу, приходится найти свой собственный путь к своим собственным объектам, и мы должны предоставить им этот процесс, а не, словами Ogden, "украсть" это у них посредством нашей собственной потребности вторгаться и формировать опыт.

Мне интересно позволить процессу разворачиваться.
Чтобы оказаться в полной мере втянутыми в мир клиента, и чтобы вместе с клиентом создать "поле", внутри которого мы оба живем. Работа включает в себе проживание и выживание внутри этого мира таким образом, чтобы такой пациент, как Пол, мог - впервые в жизни - почувствовать себя сопровождаемым и познаваемым, а самое главное - живым.

Такие клиенты, как Пол, долгое время не могут нам рассказать о своем опыте, они, скорее покажут. Абелю была показана (с полным погружением и прочувствованием) эта поврежденная и повреждающая жизнь.

Пол в самом лечении индуцировал то, что являлось его внутренним состоянием (которое он не мог сформулировать и от которого он страдал в детстве и сейчас) - тотальный распад. Распад психического функционирования. Состояния бытия не совсем живым, но еще не мертвым. То, что Bruce Reis в недавней статье упоминает как "состояние зомби", "мертвая жизненность".

Абель сопровождает Пола в этой Мертвой Зоне. Но он выживает. Отношения выживают. Некоторые могут сказать, что это и есть лечение. Абель цитирует Bromberg, который говорит нам, что мы должны "жить в беспорядке", и Абель действительно находится в этом беспорядке. Это невыносимо для него. Он борется настолько сильно, насколько и я со многими клиентами, подобными этому. Нас ударяет туда, где нам больнее всего. Мы сомневаемся в самих себе, ужасающе теряем точки опоры, чувство собственной адекватности; мы постоянно "недостаточно хорошие". Но это, я считаю, единственный путь с таким пациентом как Пол. Это его мир. То, что описывает Абель, это мир разыгрываемой взаимной регрессии (неразвитых и невыразимых состояний самости, которые окрашивают внутреннюю жизнь пациента и управляют ей, а также его взаимодействиями в мире).

Наша работа состоит в том, чтобы установить рамки и окружающую среду, в которой регрессия смогла бы прийти. И мы находимся с ней вместе с клиентом, по-своему. Есть так много способов, с помощью которых можно затушевать, избежать или урезать эти переживания. И почему бы и нет? Как известно, это чертовски больно. И здесь Абель проделывает огромную работу, чтобы продержаться - ему приходится выживать и выносить невыносимое. Можно предположить, что для Пола это и является целебным. Он был заполнен этим распадом; он жил в этой не-мертвой-и-не-живой зоне, и, наконец, кто-то может разделить это с ним, кто-то может взять это и не упасть замертво, не нанести ответный удар и не сбежать.

Абель позволил себе войти внутрь разыгрывания. Он не боролся с этим, действительно "сдался" и был доставлен куда-то к откровению.

"Пол полностью внедрился в меня, и я абсорбировал ошеломляющую тревогу и был затоплен чувствами беспомощности и бесполезности. Его "сладкое забытье" и "кома под транквилизаторами" чувствовались тогда единственным способом остаться неповрежденным и вернуться к себе. Я думаю, что в этот момент я окончательно понял и принял, насколько же беспомощным он себя чувствовал. Когда я закрывал глаза, я входил в забытье, я сдавался".

Таким образом Пол передал Абелю свое преобладающее состояние бытия: не живой и не мертвый. И Абель, после свирепой внутренней работы, стал способен принимать и метаболизировать это состояние бытия. Это, я бы сказал, и является контейнированием и, более того, двигателем психотерапии.

...

Пол не выносит эмпатическую со-настроенность Абеля по отношению к своим болезненным переживаниям. Его самость не может выдерживать свои чувства уязвимого, травмированного ребенка внутри. Действительно, Пол словно жертва ожога: он не может, чтобы к нему прикасались. Даже добрыми словами. На самом деле, такая доброта и эмпатия могут словно опалить его. Это страшный парадокс: ему приходится кусать руку, которая кормит.

...

Область, в которой Пол начинает развивать пространство рефлексии - это область отвержения. Травма, которую Пол неосознанно повторяет с самим собой и с теми, кто его окружает, - это травма бессознательно отвергающей матери. Его мать была невидима в отчете Абеля, но если мы послушаем эту и другую сессии как будто мы видим сон, сон, в котором клиент и терапевт участвуют вместе, то мы можем услышать ужасающий крик боли Пола:

Почему меня отвергли? Это то раннее отвержение, к которому очень трудно присоединиться. Потому что в отличие от травмы, нанесенной действиями, в жизнях клиентов, подобных Полу, травма расположена в вещах, которые никогда не происходили, в пустых пространствах жизни. То, что НЕ произошло, оставило Пола живым, но мертвым. Повторяющим психическое убийство своих жертв.

Самым болезненным из всего является, как описывал Ференци в своей безвременной статье "Путаница языков", - то, что Пол чувствует себя ответственным за свою собственную неосмысленную травму. Что я сделал, чтобы быть отвергнутым подобным образом? Теперь он начал рефлексировать, освещать то, что с ним произошло. Он был отвергнут. У него не было никакого другого варианта, кроме как идентифицироваться с отвергающим, повреждающим другим.

....

С тех пор дела пошли хорошо. Эти два мужчины узнали многое, и, я уверен, продолжают делать это. Абель учится как быть психотерапевтом, а Пол учится как быть живым человеческим существом среди других живых человеческих существ."

Когда говорят о самораскрытии терапевта, то, как правило, подразумевают преднамеренное/произвольное самораскрытие. А не то, которое непроизвольно, неизбежно и вездесуще (оформление офиса, внешний вид, лексика, тон голоса … выбор теории, который многое говорит о личности терапевта, включая его проблемы, и множество других переменных).

Ситуация осложняется тем, что любое преднамеренное самораскрытие неизбежно влечет за собой значительную степень непреднамеренного раскрытия. Каким способом, в какое время это делает терапевт, его многочисленные лингвистические и паралингвистические измерения - все это и многое другое превышают способность терапевта к сознательному контролю, именно поэтому каждое преднамеренное и сознательное раскрытие также неизбежно содержит элементы непреднамеренного.

Но дело в том, что преднамеренное НЕ-раскрытие чего-то также сопровождается непреднамеренным раскрытием чего-то, что делает терапевта «известным» клиенту (есть ситуации, когда терапевт гораздо сильнее обнажается через не-раскрытие чего-то, чем через раскрытие в этой же ситуации).

_____

Если подходить к вопросу о месте и роли самораскрытия в психоаналитической терапии основательно, то:

о нем стоит рассуждать только с учетом понимания эпистемологической позиции терапевта, модели терапевтического действия психоанализа, содержания терминов «перенос» (там, где им еще пользуются), «бессознательное» и др., а также места так называемых «реальных» отношений в терапевтической ситуации.

Психоаналитические школы смотрят по-разному на эти пункты, отсюда многочисленные разногласия. Не учитывая их, легко запутаться.

«Закрытие двери собственного дома не сделает его безопасным. Но, возможно, вы сможете закрыть дверь самого себя. Спрятаться в одной из тех комнат, возможно, даже на чердаке. Ползать внутри и укрываться от боли. Через некоторое время, если повезет, никто даже не заметит, что вы пропали … Все, что остается – решить, когда, если когда-либо вообще, возродиться». (Thane Rosenbaum)

Коллеги, на следующей неделе с некоторыми из групп чтения мы приступаем к статье Филипа Бромберга «Не нужно быть домом, чтобы быть населенным призраками: о разыгрывании, диссоциации и ужасе «Не-Я».

Кусочек оттуда:

«…хаотическое затопление аффектом, который имеет свою собственную жизнь, происхождение которого нельзя вспомнить в спокойствии, потом что он не переживается в спокойствии.

«Истина», которая удерживается в диссоциативном виде как аффективная память без связного автобиографического описания ее травматического происхождения, преследует остальную часть самости. Она остается призрачным ужасом, даже в случае успешного анализа, до тех пор, пока между пациентом и аналитиком не создается новая перцептивная реальность, которая меняет структуру нарратива, поддерживающего диссоциацию (как если бы прошлое все еще было настоящей опасностью).

…локус терапевтического действия находится не в материале, который рассказывается аналитику, как если бы это была похороненная фантазия, раскрытая (обнаруженная) соединением кусочков связей между ассоциациями пациента.

Скорее, терапевтическое действие организуется аффективно, через процесс разыгрывания между пациентом и аналитиком, где у него есть шанс стать символизированным вербальным значением, прикрепленным к аффективному восприятию того, что происходит здесь-и-сейчас.

… часть терапевтического действия зависит от свободы аналитика оптимально использовать диссоциацию как межличностный процесс, включающий диссоциативный опыт аналитика, а также пациента, при этом увеличивая способность пациента к само-регуляции аффекта в тех областях, где травма оставила свой след.

Одна из наших целей как аналитиков – дать нашим пациентам возможность пережить спонтанное переполнение сильными чувствами как безопасное, а не внушающие страх и постыдное. Если терапия должна обеспечить спокойный контекст для перепроживания эмоций, если мы хотим помочь трансформировать травматический аффект в потенциал для «поэзии» – что нужно?»

Обо всем этом и многом другом будет читать и общаться в ближайшие недели.

Когда я открыл для себя жанр психоаналитических дискуссий, он захватил меня на всю жизнь. И отучил от того, что есть единственный верный взгляд на вещи.

Особенно это касается клинических обсуждений. Как по-разному специалисты смотрят на один и тот же случай. Как по-разному пытаются дотянуться, доскрестись до того, как же оно там, за кулисами души, у клиента и как ему помочь.

Как говорил Стивен Митчелл, психоаналитическая теория – это рамка для упорядочивания данных, которые могут быть организованы многими другими способами. Все мы пронизаны трафаретами, через которые пропускаем происходящее в кабинете. Каждая школа снабжает нас своим фирменным пакетом из теории личности, развития, психопатогенеза, терапевтического действия и прочих штук, управляющих тем, что увидят и чего не увидят наши глаза, что мы сделаем и чего не сделаем в терапевтических отношениях.

Каждый из нас выбирает конкретный «профессиональный» способ смотреть на вещи, исходя из личных предпочтений и ограничений. Поэтому в дальнейшем важно «вентилировать» лелеемые теории – смотреть на них чужими глазами, читать критику со стороны оппонентов и деконструировать кажущиеся незыблемыми представления. Закулисье красивой прически лучше всего видно, когда гладят против шерсти. Все это неизбежно будет приводить и к открытиям о себе, порой неприятным.

Последние несколько месяцев на группах чтения мы знакомились с очень разношерстной компанией реляционных аналитиков, которые смотрели на клинический случай с разницей в 180 градусов. Роберт Гроссмарк, с мощным винникоттовским/балинтовским бэкграундом, и Дарлин Эренберг, демонстрирующая сильные стороны интерперсональной традиции.

Когда молодой терапевт, представляющий сложный случай с доминирующим клиентом, оказывает вдавлен в кресло и не способен вымолвить и слова, но при этом на грани возможностей старается «обеспечить пространство для разглагольствования» клиента – что это?

Бесполезное повторение патогенных паттернов клиента? Бессознательный сговор? Необходимое и неизбежное попадание в разыгрывание, из которого потом придется выкапываться и в этом и будет целебная работа? Часть процесса холдинга? Целебное познание клиента изнутри и со-разделение его прежде одиноких состояний?

Когда разыгрывание на службе роста, а когда является бесполезным топтанием на месте? И есть ли эта черта?

Где эта тонкая линия, когда мы плодотворно отсутствуем, предоставляя пространство клиенту, и когда мы на самом деле его покидаем? Когда позволяем ему разрабатывать опыт на своих условиях и когда просто формируем зону вход воспрещен, куда невозможно сунуться вслух?

Где эта тонкая линия, когда мы плодотворно присутствуем, предъявляясь своим опытом, который позволяет узнать/пережить что-то в новом ключе, и когда мы навязываем свою субъективность клиенту, бесполезно интерактивно «шумя» в кабинете?

Какие состояния самости никогда не покажут своего носа на активно присутствующего в отношениях терапевта и так и останутся не познанными? А какие ни за что не выпрыгнут в существование с едва мерцающим, безлико аккомпанирующим терапевтом?

А как докладчику случая было обходиться с его откровенным засыпанием на сессиях? Бороться с этим, пытаясь не ре-травмировать клиента, или открыто привнести для обсуждения? Или отдаться процессу, не пытаясь его как-то понять и транслировать это понимание?

Когда интерпретации несут пользу, а когда грабят клиента в его попытках сформулировать опыт собственными средствами?

Когда соваться с расспросом, отваживаясь прикоснуться к тому, что клиенту прежде было не с кем разделить, а когда вся эта активность будет просто зудящим шумом терапевта, который не выносит неопределенности?

А когда - наоборот - молчание будет являться провалом в способности выдерживать труднопереносимое? То есть когда необходимо будет личностно выдвинуть себя вперед?

Когда мы обходим что-то через активность, а когда прячемся от чего-то в пассивности?

(продолжение)

На все эти и другие многочисленные вопросы мы и пытались отвечать в предыдущие месяцы. Ответов было много, порой они не совпадали, а иногда и вовсе были несовместимыми. На мой взгляд, именно в такой противоречивой множественности психоанализ и встает в полный рост.

В моей голове всегда звучит множество голосов, включая аккомпанирующего Гроссмарка, призывающего предоставлять клиенту максимальное количество пространства для поиска «своего собственного пути в мир объектов», и Эренберг, заставляющую постоянно держать руку на пульсе, не прячусь ли я в этом от прямого взаимодействия с чем-то очень важным.

Наши теории способны оправдать любые действия и бездействия. На каждую оправдывающую теорию важно иметь ее антагонистку, которая создавала бы диалектическое напряжение и объемный взгляд на все, что бы ни происходило в кабинете, позволяя нам помнить, что все всегда может быть чем-то еще.

Все эти месяцы мы спорили, приходили к взаимопониманию, а затем снова теряли его. Хотя иногда градус обсуждения у нас может зашкаливать, спасибо всем за уважительное отношение к инаковости друг друга.

Когда инаковость другого не угрожает собственной идентичности, наши различия могут быть источником взаимного роста.

Впереди нас ждут клинические дискуссии между реляционными аналитиками и Фонаги/Таргет (терапия с опорой на ментализацию). А также между реляционщиками и пост-бионианцами по поводу так называемых витализирующих разыгрываний (анализировать их или пусть происходят и не надо туда даже лезть, они сами по себе «лечат»).

Спасибо всем коллегам за участие, благодаря вам я узнаю много нового!

О РЕЛЯЦИОННЫХ ТЕРАПЕВТАХ В РОССИИ

Слово «реляционный» все чаще звучит в русскоязычном профессиональном пространстве. Если 5-7 лет назад в тогдашней информационной пустыне мелькали редкие посты с его упоминанием, то сегодня мы имеем две крупные образовательные программы (от Института Вайта и Киевской международной школы) и множество частных проектов (группы чтения, семинары, теоретико-супервизорские группы и др.).

Как это обычно бывает, становясь популярным, термин кочует среди коллег, обрастая множеством значений. Усилиями наиболее активных популяризаторов со временем «намывается» его публичный общий знаменатель – народный образ «реляционщины» и «реляционщиков», который со временем обретает собственную жизнь.

Позже с этим образом вступают в отношения другие люди. Я бы хотел остановиться на одной из форм этих отношений.

В последнее время ко мне все чаще обращаются коллеги с просьбой порекомендовать «реляционного терапевта». Я хочу подчеркнуть, я пишу сейчас о коллегах и для коллег.

В самой формулировке я слышу два допущения.

1) Что «реляционный» значит хороший (более «человечный», «отношенческий», «инновационный» и др.).

2) Что реляционные терапевты – это гомогенная группа специалистов, работающих похожим образом. Что если этот терапевт реляционный, то он точно «А, Б, В». Поэтому можно идти к любому, потому что все они будут демонстрировать в своей работе «А, Б, В».

На первом допущении я остановлюсь в другом посте. Здесь лишь кратко отмечу, что когда мы хотим рассказать (или нам хотят рассказать) про что-то новое, то делается это, как правило, через проведение отличий с чем-то старым. Отличий, конечно, в лучшую сторону. Таким образом, реляционный подход часто презентуют не по горизонтали (как стоящий рядом с другими психоаналитическими/психотерапевтическими школами, обладающий своими сильными и слабыми сторонами), а по вертикали (как очередную улучшенную версию психоанализа). Это приводит к идеализации подхода и его одномерному восприятию.

Для здорового развития реляционной перспективы в России сейчас очень не хватает ее критики со стороны русскоязычных оппонентов (это связано с отсутствием публичного диалога и не только, но об этом – в другом посте).

Здесь я хотел бы подробней остановиться на втором допущении. Что реляционные терапевты – это якобы гомогенная группа специалистов, которые унифицировано осуществляют в своей работе что-то «реляционное», поэтому не так важен конкретный терапевт, как то, чтобы он был «реляционный».

Здесь есть две сложности. Первая касается особенностей самого подхода, вторая –ситуации со специалистами и образованием в России.

Начнем с первой. Реляционная перспектива не является унитарной системой мысли. Она не организована вокруг единой теоретической модели или унифицированного набора теоретических принципов. И не поставляется с предписанной терапевтической позицией (не существует реляционной техники).

Отсюда – множество разнообразных, а порой противоречивых реляционных голосов, звучащих в этой «большой палатке» (как они сами себя называют) с вывеской «реляционный психоанализ». Дарлин Эренберг, Роберт Гроссмарк, Карен Марода, Стивен Купер, Тони Басс, Кен Корбетт, Льюис Арон, Пол Вэхтел – некоторые из этих специалистов работают с вывертом в 180 градусов по отношению друг к другу, но все они – реляционные.

(продолжение)

Вторая сложность.

Для русскоязычных специалистов возможность учиться реляционному психоанализу/психотерапии появилась совсем недавно. И образовательные программы пока что построены по моделям повышения квалификации, проф.переподготовки для специалистов с уже имеющимися знаниями по психотерапии.

Слушателями подобных программ выступают коллеги с разными взглядами и психотерапевтическими бэкграундами (психологи психоаналитической ориентации, гештальт-терапевты, транзактные аналитики, психоаналитические терапевты того или иного направления и т.д.).

Пройденное обучение не отменяет прошлое и не стирает различий между коллегами. Они не начинают работать одинаково «реляционным» образом, реализуя в своей работе унифицированную модель «реляционного терапевта». Каждый терапевт работает, исходя из своих личностных особенностей, своего предыдущего образования, опыта личной терапии и супервизии.

Учитывая вышеописанное нюансы, когда коллеги просят меня посоветовать «реляционного терапевта», я всегда в ответ прошу уточнить, какой именно терапевт и для чего нужен? И затем стараюсь лаконично объяснить то, что развернуто написал выше. Теперь буду ссылаться на этот пост.

«Ты – такая сука», - настаивает Карен, - «Ты холодная, бесчувственная и не дающая. Ты никогда не была для меня – никогда. Я имею ввиду, иногда ты притворяешься, но это всё поверхностно. Глубоко внутри … там просто лёд. Наименьшее, что ты можешь сделать – это признать это».

Я ошеломленно смотрю на Карен, пораженная интенсивной ненавистью в её голосе. Я думаю о внеурочных сессиях, о дополнительных телефонных звонках, о многих героических попытках «быть для неё», которые, кажется, исчезают в такие моменты.

Я стараюсь держаться за её ненавистный образ меня, работать с ним клинически, понимать его смысл и историю. Но параллельно с моей терапевтической самостью, я вскипаю от её описания меня и борюсь с ним. Мне стыдно за то, что я чувствую.

Есть что-то в понятии «работа через отрицательный перенос» или «бытие плохим объектом», что кажется каким-то не соответствующим этому моменту – слишком в прошлом, слишком в другом, слишком определяемо через искажение – чтобы ухватить то, что сейчас происходит.

Ибо в этот момент не просто Карен ненавидит меня, или что я добралась до места, где я её ненавижу. Я считаю, что самым важным здесь является то, что мы вместе добрались до места, в котором я ненавижу ту себя, которой я стала с ней.

Я и есть та сука, которую она описывает, и я ужасаюсь и холодею от льда, который лежит под поверхностью, застыв над колодцем добрых намерений и симпатии, которые в другие времена характеризуют наши более любящие отношения, которые у нас «также» есть.

...

Я давно считаю, что стать «плохим объектом» для пациента, вызывать «негативный перенос» - не такая уж сложная терапевтическая задача. На самом деле, это гораздо более простая задача, чем многие из нас предпочли бы, несмотря на всё наше понимание важности этого для терапевтической работы.

Но простое становление плохим объектом для пациента не подрывает в аналитике ощущение здравомыслия, границ и внутреннее терапевтическое намерение. Сам язык предполагает, что мы позволяем пациентам использовать нас для какой-то терапевтической задачи.

Плохой объект, которым мы становимся, является плохим объектом пациента, спроецированным на нас или в нас; находящимся там временно; временным арендатором или взломщиком.

Мы можем «удерживать» такие плохие объекты, не теряя способности к само-рефлексии и более умеренного осмысления значений таких переносных/контрпереносных ситуаций. Мы можем думать о том, кем являются эти объекты для пациента. Мы можем исследовать наш контрперенос в качестве подсказок к такому пониманию. Наши границы остаются неизменными. Наше мышление, хотя измененное и аффектированное, остается ясным.

Даже когда нами руководит проективная идентификация, и мы оказываемся захвачены проекцией, которая пускает корни и процветает внутри нас, мы понимаем, что этот опыт является частью терапевтического процесса, чем-то болезненным, но исходящим от пациента, чем-то, что оставит нас, когда час закончится.

По сути, мы чувствуем, что делаем хорошую, трудную, но необходимую терапевтическую работу, наполненную какой-то разновидностью плохости, которая принадлежит прошлому пациента – к его внутреннему объектному миру. Мы остаемся сосредоточенными. Мы чувствуем себя терапевтами. Мы не теряем рассудок.

А вот что не так уж легко и что, на мой взгляд, представляет собой гораздо большую терапевтическую сложность, так это найти способ вызвать и справиться с проявлениями наших самых секретных и постыдных «плохих самостей» (наших собственных и пациентов) – тех нуждающихся, жадных, завистливых, ненавидящих, манипулятивных, заносчивых частей самости, которые выросли в отношениях с нашими плохими объектами, в отношениях с диссоциированными и вынесенными вовне плохими состояниями самости наших родителей.

Я считаю, что именно эти самости терроризируют нас изнутри, наполняют нас стыдом, ненавистью и отвращением к себе, питают неустанные повторения и внутренне составляют моменты непереносимого терапевтического тупика.

...

(продолжение)

...в такие обостренные моменты тупика что-то в моем текущем взаимодействии с этим пациентом вынуждает меня осознавать то, что является и всегда являлось «плохим» внутри меня, что-то, что я знаю и всегда знала, что относится к той части меня, которую я последовательно выбираю избегать и отрицать.

Я предполагаю, что страстной миссией этих заполненных виной и стыдом состояний самости (как в пациенте, так и в аналитике) является стремление предсказать, найти и спровоцировать всё самое худшее в другом, чтобы буквально выгнать всё плохое из себя – убедиться, что плохость комфортно лежит за пределами самости.

...

Я часто ловлю себя на том, что участвую в какой-то битве не на жизнь, а на смерть за свое здравомыслие и душевную целостность.

Я часто чувствую себя загнанной в положение, в котором единственный способ подтвердить здравомыслие пациента и его восприятие реальности – это принять видение себя, которое настолько ядовито и злокачественно, что кажется угрожающим моему собственному чувству стабильности и идентичности, и я сама начинаю чувствовать себя сумасшедшей.

Присутствие психически ненормального родителя – того, кто навязал уязвимому ребенку принятие безумной реальности в качестве необходимого условия для любовных отношений – витает в приемной, источая злокачественное и серное зловоние, подпитывая игру в проективно-интроективную горячую картошку, из которой мы с пациентом изо всех сил пытаемся выйти невредимыми.

В нашей борьбе есть отчаянное неистовство, как будто мы играем в детскую карточную игру «Старая Дева», в которой темная и зловещая Пиковая дама крадется вокруг стола – то в одной руке, то в другой, то во мне, то в тебе, выскакивая то тут, то там: «Не я, она мне не нужна. Избавьтесь от нее, передайте её кому-нибудь другому. Я не хочу, чтобы меня оставили с ведьмой-королевой».

Возможно, дилемма в диадических отношениях такова: если это не я, то это должен быть ты. И как мы можем допустить наличие такой токсичности, если королева живет в нас обеих и ни в одной из нас одновременно?
________________________________

Коллеги, в группах чтения реляционной литературы мы добрались до культовой статьи Джоди Дэвис «И вообще, чьи мы плохие объекты на самом деле?». На очереди ее дискуссия с Питером Фонаги и Джессикой Бенджамин.

Когда инаковость другого не угрожает собственной идентичности, наши различия могут быть источником взаимного роста.

Если на заре жизни ребенка (в начале строительства домика его личности) что-то пошло не так, он становится в какой-то степени бездомным, ему не на что опереться внутри себя.

Порой к такому исходу могут приводить события, с которыми его психика справиться не в состоянии, а заботящиеся лица не смогли помочь своему чаду "переварить" случившееся.

В результате в его домике разгуливает ураган, грозящий разрушить и без того еще хрупкие помещения. Чтобы справиться с нависшей катастрофой, психика "замуровывает" комнаты, на которые обрушилось стихийное бедствие, оставляя для проживания небольшие кусочки жилплощади, островки безопасности.

Завывание сквозняков, возня крыс, скрипы, шорохи испуганно принимаются за присутствие чудищ-юдищ за заколоченной дверью. И мне приходится прятаться от самого себя.

Диссоциация, засучив рукава, укутывает целые куски меня в забытье, изолируя то, что невозможно пережить, туда, где его невозможно найти. «Ты себя больше не побеспокоишь».

В результате сужается экспериентальный размах себя, возможность быть живым определенным образом. Теперь разнообразия Кать/Петь внутри этого Кати/Пети становится меньше.

В этом плане диссоциация – это всегда маленькая смерть. Ради жизни. Мне нужно стать немного мертвым, чтобы продолжать оставаться «живым».

«Умерщвляет» не травма, «умерщвляет» диссоциация (травма – это когда ты последний раз был живым). Мощные диссоциативные защиты ответственны также и за последующее горестное знание, что существует жизнь, которая чувствуется отобранной, непрожитой.

Несмотря на все эти выселения, с травматическим опытом есть парадоксальная проблема: он не забывается. Он не просто спокойно лежит за каменной стеной. Все наоборот, он никак не может быть здоровым образом забыт, это — узник, который навечно застрял в настоящем.

Он беспризорник. Который отчаянно стучится в дверь нашего сознания, чтобы наконец обрести дом. Быть услышанным, пережитым и осмысленным в контексте первоначальных событий.

Мне здесь всегда вспоминаются страшилы из фильмов ужасов. Какая-нибудь девочка-привидение, которая достает всех, пока те наконец не узнают ужасную историю о ее жизни и смерти, после чего она перестает мучить героев фильма. Как будто все, что хотел этот призрак, этот быть познанным и соразделенным в своей невыносимой истории.

Травма - это не только когда произошло то, что не должно было произойти, но и когда не произошло то, что должно было произойти.

Коллеги, в ближайшее время начну публиковать свои размышления о реляционном психоанализе в формате аудио-сообщений. Так было в самом начале, пока я не начал просто дублировать сюда посты из своей страницы на Фейсбуке.