Всем привет!

Меня зовут Александр Левчук. Здесь я буду писать про реляционную перспективу в психоанализе и психотерапии.

Слово «реляционный» может звучать непривычно для русскоязычного уха. Это калька с английского «relational» и дословно означает «отношенческий» («связанный с отношениями»).

В чем его фишка? Как ее сформулировать в двух словах?

Для меня это очень трудные вопросы, потому что я люблю описывать вещи их в целостности, а здесь мне нужно «выдрать» несколько аспектов и ограничиться ими. К тому же реляционный психоанализ не представляет собой единую и стройную систему, а, скорее, набор теоретических и клинических моделей. Эти модели могут отличаться друг от друга (порой, весьма существенно).

Буду делать это «по кусочкам».

Прежде всего это про позицию терапевта (на птичьем языке – про эпистемологическую позицию).

Ты не можешь находиться «вне» отношений с клиентом. Нет никакого «снаружи», куда ты можешь пойти и «объективно» посмотреть, а что тут у нас происходит. Все наши самые «непредвзятые» интервенции насквозь пропитаны нашей субъективностью.

Моя личная терапия не избавляет меня от бессознательного. Я всегда частично слеп(а) к тому, что происходит в терапевтических отношениях. Более того, я всегда частично слеп(а) к своим способам разобраться с тем, что я частично слеп(а).

Это существенным образом меняет расстановку сил, власти, авторитета в системе клиент(ка)-терапевт(ка). Это не субъективный-объективный, больной-здоровый, неполноценный-полноценный и так далее.

Это также сильно меняет то, что принято называть "техникой" работы (про это я буду писать отдельного и много). Здесь лишь отмечу что в реляционной традиции сам концепт "техники" (как чего-то, что может быть взято "извне" и "применено" к отношениям) деконструирован.

Сегодня я хотел бы поговорить о терминах «психология одной персоны» (one-person psychology) и «психология двух персон» (two-person psychology).

Впервые они были представлены в североамериканской психоаналитической литературе Джоном Рикманом в 50-х годах, но активно начали использоваться с 80-х и к настоящему моменту стали клише.

Их взяли на вооружение реляционные аналитики первого поколения и с их помощью отграничивали себя от остальных коллег по цеху. Мол, мы мыслим и работаем в рамках модели two-person psychology, а они (все остальные) – в рамках модели one-person psychology.

О чем речь?

Как я говорил в голосовых сообщениях (слушайте выше), реляционный поворот в психоанализе начинался как эпистемологическая критика так называемой классической (a-ka традиционной/объективистской/позитивистской) психоаналитической позиции (так, например, критике подвергались концепты «чистого экрана», нейтральности и т.д.).

То есть это про психотерапевтическую ситуацию и то, каков в ней аналитик.

Но почему количество людей разное (один и два)? Кого не хватает у тех, кто one-person?

Не хватает аналитика – отвечают реляционщики. Но в каком смысле его не хватает?! Он же тоже находится в кабинете и что-то делает.

«Делать-то он делает, - говорят они, — но вот вопрос в том, ЧТО он делает, чего НЕ делает и ПОЧЕМУ». А самое главное – как осмысляется его терапевтическая позиция (то есть это не только/не столько про поведение аналитика, сколько про его статус).

[И здесь я снова отсылаю к голосовым сообщениям выше]. Короче говоря, с самого начала психоаналитики пытались «выпрыгнуть» из отношений с клиентом и из своей собственной субъективности.

Считалось, что аналитик изучает психику клиента с определенной дистанции, контролирует большинство переменных, и - если действует правильно - не подвержен влиянию собственной личности и предубеждений.

Будто бы действуя извне системы клиента, можно достичь ясности, не попадая в мир клиента и не становясь этим захваченным.

В каком-то смысле историю психоанализа можно рассматривать как постепенное «притягивание за уши» терапевта в (1) свою непреодолимую субъективность и в (2) отношения с клиентом. Так было с контрпереносом, так в 90-х будет с разыгрываниями (enactment), а сейчас (начало 80-х) так происходит с его объективистским эпистемологическим статусом.

Терапевт больше не обладает привилегированным доступом к объективной реальности на фоне субъективного пациента, и он больше не может располагаться снаружи отношений и непредвзято изучать их извне.

Нейтральные аналитики, незапятнанные переносы, чистые интерпретации объявляются мифологическими сущностями, которые не могут существовать в поле взаимного влияния между двумя со-участниками терапевтических отношений (со-конструкторами этих отношений).

Всё контекстуально. То, что человек видит, в какой-то степени зависит от того, кто он, куда и когда смотрит.

Аналитик оказывается испорченным инструментом для интерпретации.

Отзвуки внутрипсихического можно обнаружить через межличностное. Через разделенное «на двоих».

Все, что он хочет найти, приходится искать не «внутри» психики клиента, а «между» ними (в частности, перенос теперь тоже про МЕЖДУ, это со-творенный продукт; он не разворачивается изнутри психики и не обнаруживается, а совместно-конструируется).

Когда-то считалось, что если ты следуешь принципам анонимности и нейтральности, это дает тебе шлем Персея, который делает тебя невидимым.

Шлем отобрали с концами, а под ним - слон в посудной лавке, который не может остаться незамеченным, не задеть предметы интерьера, не повлиять на обстановку.

Раньше слоном был только клиент. Теперь в кабинете два слона. И какая-то разворачивающаяся между ними непонятная история, в которой оба идут спиной вперед.

Мне прислали несколько вопросов, на один из которых я хотел бы записать здесь ответ.

"Я не знал, что в США произошло критическое переосмысление позиции терапевта.
Было бы интересно узнать то, как это происходило с конкретными психоаналитиками".

Ответ ниже ——>>>

[Ниже сообщение из рубрики – проблемы 1980-х или реляционный психоанализ как радикальная теория поля]