Любая метапсихология всегда начинается как чья-то личная метафора (будь то Фрейда, Салливана, Винникотта, Митчелла и др.).
И в какой-то момент, если она достаточно убедительна для достаточного количества коллег, то становится институциализированной.
А затем - со временем - отрывается от своего «частного» происхождения (как ракурса, несущего в себе частичную «истину»). И рискует превратиться в универсально верный способ смотреть на мир и объяснять вещи. Некоторые теории могут даже мумифицироваться и канонизироваться.
Ну а мы можем забывать (или вовсе не подозревать), насколько личностными являются психоаналитические теории и сколько в них самовыражения автора.
[Если на секунду перепрыгнуть на другой уровень абстракции, то ровно столько же «личного» в каждой нашей интервенции и «понималке» в терапии с клиентом]
Это «личностное измерение», конечно, пронизывает и «технику» работы.
Знаете, например, почему Салливан предпочитал работать вне матрицы переноса-контрпереноса (по сути он полностью и целенаправлено позиционировал себя «снаружи» переноса клиента)?
Причин много (включая вполне рациональные и те, которые привели к последующим важнейшим теоретическим развитиям в интерперсональном психоанализе), но здесь я хотел бы остановиться следующих двух.
В его описаниях клиент настолько хрупок, а тревога дезорганизует. С чего бы это?
Салливан действительно знал, что клиенты, с которыми он работал (в основном диагностируемые как страдающие теми или иными формами шизофрении) не могли получить пользу от прямой и интенсивной аффективной встречи с терапевтом, потому что уровень не символизированного аффекта, который мог быть запущен, был слишком высок.
Поэтому он работал «вне» переноса и поддерживал то, что можно назвать «контрпроекцией».
Ну если мы чуть ближе познакомимся с личностью самого Салливана, то становится ясно, что он работал так в равной степени исходя из собственной потребности в аффективной безопасности (а также из конкретного набора ценностей и организующих принципов).
И эти два фактора (в совокупности с другими) позволяют нам более контекстуально (объемно) посмотреть на то, что может показаться в его работе экстремальным вариантом обеспечения безопаности для его клиентов.
Подобная деконструкция конкретного психоаналитического взгляда (в данном сообщении - крупица деконструкции) позволяет нам более осознанно и избирательнг обращаться с тем, что он нам может дать.
Наши теоретические предпочтения коренятся в личных вкусах, ценностях и эстетике, в идентификациях со значимыми учителями и личными терапевтами, и, конечно, в наших собственных зонах уязвимости, областях комфорта и дискомфорта.
Деконструировать свои взгляды (в том числе с помощью коллег) не менее полезно - чтобы рефлексировать винтики, из которых строятся наши собственные «правды» и «истины».
И в какой-то момент, если она достаточно убедительна для достаточного количества коллег, то становится институциализированной.
А затем - со временем - отрывается от своего «частного» происхождения (как ракурса, несущего в себе частичную «истину»). И рискует превратиться в универсально верный способ смотреть на мир и объяснять вещи. Некоторые теории могут даже мумифицироваться и канонизироваться.
Ну а мы можем забывать (или вовсе не подозревать), насколько личностными являются психоаналитические теории и сколько в них самовыражения автора.
[Если на секунду перепрыгнуть на другой уровень абстракции, то ровно столько же «личного» в каждой нашей интервенции и «понималке» в терапии с клиентом]
Это «личностное измерение», конечно, пронизывает и «технику» работы.
Знаете, например, почему Салливан предпочитал работать вне матрицы переноса-контрпереноса (по сути он полностью и целенаправлено позиционировал себя «снаружи» переноса клиента)?
Причин много (включая вполне рациональные и те, которые привели к последующим важнейшим теоретическим развитиям в интерперсональном психоанализе), но здесь я хотел бы остановиться следующих двух.
В его описаниях клиент настолько хрупок, а тревога дезорганизует. С чего бы это?
Салливан действительно знал, что клиенты, с которыми он работал (в основном диагностируемые как страдающие теми или иными формами шизофрении) не могли получить пользу от прямой и интенсивной аффективной встречи с терапевтом, потому что уровень не символизированного аффекта, который мог быть запущен, был слишком высок.
Поэтому он работал «вне» переноса и поддерживал то, что можно назвать «контрпроекцией».
Ну если мы чуть ближе познакомимся с личностью самого Салливана, то становится ясно, что он работал так в равной степени исходя из собственной потребности в аффективной безопасности (а также из конкретного набора ценностей и организующих принципов).
И эти два фактора (в совокупности с другими) позволяют нам более контекстуально (объемно) посмотреть на то, что может показаться в его работе экстремальным вариантом обеспечения безопаности для его клиентов.
Подобная деконструкция конкретного психоаналитического взгляда (в данном сообщении - крупица деконструкции) позволяет нам более осознанно и избирательнг обращаться с тем, что он нам может дать.
Наши теоретические предпочтения коренятся в личных вкусах, ценностях и эстетике, в идентификациях со значимыми учителями и личными терапевтами, и, конечно, в наших собственных зонах уязвимости, областях комфорта и дискомфорта.
Деконструировать свои взгляды (в том числе с помощью коллег) не менее полезно - чтобы рефлексировать винтики, из которых строятся наши собственные «правды» и «истины».
16 февраля в 19:00 в Москве
22 февраля в 19:00 онлайн
буду рассказывать об интерперсональном психоанализе.
Кому интересно, вот ссылки с более подробным описанием:
https://www.facebook.com/1016919734/posts/10218535292626355/?d=n
https://vk.com/wall172765132_1189
https://www.b17.ru/training.php?id=67981
22 февраля в 19:00 онлайн
буду рассказывать об интерперсональном психоанализе.
Кому интересно, вот ссылки с более подробным описанием:
https://www.facebook.com/1016919734/posts/10218535292626355/?d=n
https://vk.com/wall172765132_1189
https://www.b17.ru/training.php?id=67981
Коллеги, спасибо большое, что пришли! Спасибо всем за интерес, внимательное отношение и теплый прием.
Мы вместе создали такое межличностное поле, в котором было приятно находиться и делиться знаниями.
Повторю эту лекцию в онлайне в субботу в 19:00.
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10218761093871245
https://vk.com/lev_chuk?w=wall172765132_1193
Мы вместе создали такое межличностное поле, в котором было приятно находиться и делиться знаниями.
Повторю эту лекцию в онлайне в субботу в 19:00.
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10218761093871245
https://vk.com/lev_chuk?w=wall172765132_1193
На последней лекции я уделил много внимания тому, почему классической теории было так трудно объять интерактивное измерение психоаналитического процесса. И какие ее организующие принципы ответственны за это.
Тем не менее, годы шли, и теоретическое здание классического психоанализа сильно трансформировалось, и в 1980-е годы появился термин "взаимодействие" как технический внутри этого подхода.
Однако они снова столкнулись со старой проблемой - как утвердить место взаимодействия, не оставляя центральности исследования внутрипсихического опыта? Другими словами, может ли классический аналитик признавать центральность взаимодействия, не становясь при этом интерперсональщиком?
Ответ - не может.
И поэтому получилась палка на двух концах . С одной стороны, все эти новые фрейдистские термины 80-х ("актуализация", "взаимодействие", "разыгрывание") использовались, чтобы создать концептуальное пространство, способное объять интерактивное измерение. И это расширение классического подхода.
Но!
В то же самое время все эти термины использовались, чтобы сдерживать и ограничивать интерактивное измерение психоанализа.
Почему?
Да потому что вместо признания центральной и ключевой роли взаимодействия и его непрерывного и вездесущего характера, оно опечатывалось в отдельные зоны, для него как будто бы очерчивались пределы.
И это странно: как будто вот тут есть взаимодействие, а вот тут его уже нет.
Как будто бы в терапевтических отношениях есть регистр, где мы - это система взаимного влияния и воздействия.
И есть какой-то регистр, где это каким-то странным образом не так (то есть мы по-прежнему видим остатки древней модели объективного наблюдателя, способного располагаться "снаружи" отношений и преодолевать систему взаимного влияния).
К 00-м ситуация изменится. И классический подход станет еще ближе к интерперсональному.
Тем не менее, годы шли, и теоретическое здание классического психоанализа сильно трансформировалось, и в 1980-е годы появился термин "взаимодействие" как технический внутри этого подхода.
Однако они снова столкнулись со старой проблемой - как утвердить место взаимодействия, не оставляя центральности исследования внутрипсихического опыта? Другими словами, может ли классический аналитик признавать центральность взаимодействия, не становясь при этом интерперсональщиком?
Ответ - не может.
И поэтому получилась палка на двух концах . С одной стороны, все эти новые фрейдистские термины 80-х ("актуализация", "взаимодействие", "разыгрывание") использовались, чтобы создать концептуальное пространство, способное объять интерактивное измерение. И это расширение классического подхода.
Но!
В то же самое время все эти термины использовались, чтобы сдерживать и ограничивать интерактивное измерение психоанализа.
Почему?
Да потому что вместо признания центральной и ключевой роли взаимодействия и его непрерывного и вездесущего характера, оно опечатывалось в отдельные зоны, для него как будто бы очерчивались пределы.
И это странно: как будто вот тут есть взаимодействие, а вот тут его уже нет.
Как будто бы в терапевтических отношениях есть регистр, где мы - это система взаимного влияния и воздействия.
И есть какой-то регистр, где это каким-то странным образом не так (то есть мы по-прежнему видим остатки древней модели объективного наблюдателя, способного располагаться "снаружи" отношений и преодолевать систему взаимного влияния).
К 00-м ситуация изменится. И классический подход станет еще ближе к интерперсональному.
Коллеги, для тех, кто хотел, но не смог попасть на вебинар по разыгрыванию, я буду его повторять.
Пишите на почту
levchuk.psy@gmail.com
Эта встреча будет первой из цикла про разыгрывание (как его понимают в разных психоаналитических традициях). На ней мы окунемся в американский фрейдизм конца 80-х-первой половины 90-х – время и место рождения этого концепта.
В те годы контрперенос уже стал «общей почвой» для всех психоаналитических подходов. Клиенты забираются терапевту под кожу – это признавалось не только неизбежным, но и необходимым для успешного процесса. Есть опыт, который не передается на языке слов. Что-то можно «понять» только через «прожить». И наши совместные аффективные состояния выступают почтальонами невербального.
Контрперенос – это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие. К тому времени звучало все больше о вплетенности терапевта и клиента друг в друга, изнутри отношений. Теперь не только отдельные школы, но сам психоаналитический мейнстрим в США двигался на «интерсубъективную» территорию (вне зависимости от того, использовалось ли там это слово).
В так называемой эпистемологической позиции терапевта оставалось все меньше «снаружи», которое гарантировало бы ему позицию незамутненного (и не влияющего) наблюдателя. Отныне он мыслился как одной-ногой-соучастник возникающих отношенческих конфигураций в кабинете.
С другой стороны, в ткань психоанализа просачивался постмодернизм, который ставил под сомнение идеалы Истины, рациональности, объективности. И становилось все трудней допускать, что терапевт может находиться в объективной позиции относительно опыта клиента и – что еще важней! – своего собственного опыта. Если у тебя есть бессознательное, ты по определению слеп на один глаз. И на один глаз не отдаешь себе отчет в том, что делаешь и что все это значит.
Между тем стиралась старинная и когда-то непроходимая грань между действием и мышлением. Когда-то считалось, что ты либо мыслишь, ассоциируешь, вспоминаешь и пр. и выполняешь аналитическую работу, либо действуешь, отыгрываешь, отреагируешь и не выполняешь аналитическую работу.
К началу 90-х изменились представления о самом коммуникативном процессе. Слова – это тоже действия. Словами можно погладить, оттолкнуть, пощекотать и ударить, поперхнуться и даже убить. И с другой стороны – любые действия несут в себе коммуникативный аспект, они всегда о чем-то сообщают, что-то передают (особенно когда нет возможности «рассказать» об этом другим способом).
Все это сделало терапевтов менее уверенными, но более любопытными. И позволило объять те регистры взаимодействия, которые до этого вообще исключались из рассмотрения, потому что на них в психоанализе лежало концептуальное вето. Отныне не только внутренний опыт терапевта, но и его способы бытия с клиентом становятся предметом анализа.
Может ли мое поведение сказать мне о том, что не улавливают мои мысли и чувства?
Пишите на почту
levchuk.psy@gmail.com
Эта встреча будет первой из цикла про разыгрывание (как его понимают в разных психоаналитических традициях). На ней мы окунемся в американский фрейдизм конца 80-х-первой половины 90-х – время и место рождения этого концепта.
В те годы контрперенос уже стал «общей почвой» для всех психоаналитических подходов. Клиенты забираются терапевту под кожу – это признавалось не только неизбежным, но и необходимым для успешного процесса. Есть опыт, который не передается на языке слов. Что-то можно «понять» только через «прожить». И наши совместные аффективные состояния выступают почтальонами невербального.
Контрперенос – это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие. К тому времени звучало все больше о вплетенности терапевта и клиента друг в друга, изнутри отношений. Теперь не только отдельные школы, но сам психоаналитический мейнстрим в США двигался на «интерсубъективную» территорию (вне зависимости от того, использовалось ли там это слово).
В так называемой эпистемологической позиции терапевта оставалось все меньше «снаружи», которое гарантировало бы ему позицию незамутненного (и не влияющего) наблюдателя. Отныне он мыслился как одной-ногой-соучастник возникающих отношенческих конфигураций в кабинете.
С другой стороны, в ткань психоанализа просачивался постмодернизм, который ставил под сомнение идеалы Истины, рациональности, объективности. И становилось все трудней допускать, что терапевт может находиться в объективной позиции относительно опыта клиента и – что еще важней! – своего собственного опыта. Если у тебя есть бессознательное, ты по определению слеп на один глаз. И на один глаз не отдаешь себе отчет в том, что делаешь и что все это значит.
Между тем стиралась старинная и когда-то непроходимая грань между действием и мышлением. Когда-то считалось, что ты либо мыслишь, ассоциируешь, вспоминаешь и пр. и выполняешь аналитическую работу, либо действуешь, отыгрываешь, отреагируешь и не выполняешь аналитическую работу.
К началу 90-х изменились представления о самом коммуникативном процессе. Слова – это тоже действия. Словами можно погладить, оттолкнуть, пощекотать и ударить, поперхнуться и даже убить. И с другой стороны – любые действия несут в себе коммуникативный аспект, они всегда о чем-то сообщают, что-то передают (особенно когда нет возможности «рассказать» об этом другим способом).
Все это сделало терапевтов менее уверенными, но более любопытными. И позволило объять те регистры взаимодействия, которые до этого вообще исключались из рассмотрения, потому что на них в психоанализе лежало концептуальное вето. Отныне не только внутренний опыт терапевта, но и его способы бытия с клиентом становятся предметом анализа.
Может ли мое поведение сказать мне о том, что не улавливают мои мысли и чувства?
[в продолжение предыдущего поста - часть 1]
В 1995-м году в Международном журнале психоанализа вышла знаковая статья, подытожившая существующие на тот момент взгляды на контрперенос. Именно там Глен Габбард обозначил его как «common ground» (общую почву, область, в которой сходятся взгляды) для всех психоаналитических направлений.
Еще 40 лет назад такое невозможно было представить.
В середине XX века (на протяжении буквально трех лет с 1949 по 1951 гг.) трое психоаналитиков за пределами северной Америки (Винникотт, Хайманн, Литтл) сформулировали свои взгляды на контрперенос. Идея заключалась в том, что собственный опыт терапевта в контакте с клиентом мог быть источником ценной информации о последнем. Похожие (но не слышимые) голоса раздавались и в США (из интерперсональной вселенной Клара Томпсон писала об этом в 1950). Чуть позже к этому хору присоединится и южная Америка (Рэкер в 1953).
Североамериканский эго-психологический мейнстрим решительно отвергал такую позицию. В те далекие годы контрперенос оставался для них «загрязнением» работы, продуктом личных трудностей терапевта, которые «вываливаются» в поле наблюдения и мешают ему ясно мыслить. Контрперенос продолжал объявляться преградой для терапевтического процесса.
В итоге, в 1950-х психоаналитический мир оказался с множеством «контрпереносов» и отсутствием каких-либо переговоров по этому поводу. Каждое сообщество жило в своей изолированной вселенной. В 1960-х некоторые британские кляйнианцы начали посещать (а в некоторых случаях и присоединяться) к лос-анджелесскому психоаналитическому обществу и институту. Дискуссии были бурными. Споры часто заканчивалось тупиком: кляйнианцы говорили, что они работают с более «тяжелыми» клиентами (а в частном порядке подразумевали, что фрейдисты имеют дело с тривиальными проблемами и работают поверхностным образом). Фрейдисты говорили, что кляйнианцы требуют от своих клиентов слишком многого (а в частном порядке подразумевали, что то, что делают кляйнианцы, не является психоанализом). В крайних случаях некоторые аналитики называли своих оппонентов психопатами. Дело дошло до того, что Американская психоаналитическая ассоциация сочла необходимым вмешаться.
В 1995-м году в Международном журнале психоанализа вышла знаковая статья, подытожившая существующие на тот момент взгляды на контрперенос. Именно там Глен Габбард обозначил его как «common ground» (общую почву, область, в которой сходятся взгляды) для всех психоаналитических направлений.
Еще 40 лет назад такое невозможно было представить.
В середине XX века (на протяжении буквально трех лет с 1949 по 1951 гг.) трое психоаналитиков за пределами северной Америки (Винникотт, Хайманн, Литтл) сформулировали свои взгляды на контрперенос. Идея заключалась в том, что собственный опыт терапевта в контакте с клиентом мог быть источником ценной информации о последнем. Похожие (но не слышимые) голоса раздавались и в США (из интерперсональной вселенной Клара Томпсон писала об этом в 1950). Чуть позже к этому хору присоединится и южная Америка (Рэкер в 1953).
Североамериканский эго-психологический мейнстрим решительно отвергал такую позицию. В те далекие годы контрперенос оставался для них «загрязнением» работы, продуктом личных трудностей терапевта, которые «вываливаются» в поле наблюдения и мешают ему ясно мыслить. Контрперенос продолжал объявляться преградой для терапевтического процесса.
В итоге, в 1950-х психоаналитический мир оказался с множеством «контрпереносов» и отсутствием каких-либо переговоров по этому поводу. Каждое сообщество жило в своей изолированной вселенной. В 1960-х некоторые британские кляйнианцы начали посещать (а в некоторых случаях и присоединяться) к лос-анджелесскому психоаналитическому обществу и институту. Дискуссии были бурными. Споры часто заканчивалось тупиком: кляйнианцы говорили, что они работают с более «тяжелыми» клиентами (а в частном порядке подразумевали, что фрейдисты имеют дело с тривиальными проблемами и работают поверхностным образом). Фрейдисты говорили, что кляйнианцы требуют от своих клиентов слишком многого (а в частном порядке подразумевали, что то, что делают кляйнианцы, не является психоанализом). В крайних случаях некоторые аналитики называли своих оппонентов психопатами. Дело дошло до того, что Американская психоаналитическая ассоциация сочла необходимым вмешаться.
[в продолжение предыдущего поста - часть 2]
В середине века любые представления о контрпереносе было значительно проще тех, которые сформировались к 1995-му году. Тогда для американцев контрперенос являлся загрязнением, а для британцев – нечто, полученным целиком от клиента, без какого-либо влияния личности терапевта (именно за это интерперсональные аналитики, стоявшие в стороне от этих дебатов, критиковали британцев за то, что они заменили «чистый экран» на «пустой контейнер»).
За последующие годы произошло много чего, каждая психоаналитическая традиция не стояла на месте и продолжала развиваться, преодолевая собственные ограничения и выходя за их рамки. К тому же границы между теориями становились все более проницаемыми. Диалоги заканчивались не только обвинения оппонентов, но и переосмыслением собственных взглядов. Несмотря на главенство эго-психологии в США, появлялись такие авторы, как Левальд, которые интегрировал идеи из «местного» структурного подхода с положениями из теорий объектных отношений; интерперсональные психоаналитики тянулись в сторону независимой (средней) британской группы и т.д.
Внес свою лепту и постмодернизм с его деконструкцией больших Истин. Становилось понятней, что за каждым «истинным психоанализом» стоит субъективность его создателя с определенными личностными особенностями, слепыми пятнами и пр., социальный, экономический, политический и др. контексты, которые оказывают влияние на облик теории, и множество других факторов.
Именно влияние постмодернизма ответственно за то, что психоанализ превратился из набора «истинных психоанализов» в «психоаналитический плюрализм». Применительно к состоянию психоаналитической теории это слово («плюрализм») впервые зазвучало в публичном поле в 1987-м году в (знаковая статья Арнольда Купера в Журнале американской психоаналитической ассоциации).
Теперь появилось законное место для разных психоаналитических перспектив (порой противоречащих друг другу и даже противоположных в каких-то аспектах), каждая из которых считалась одинаково легитимным психоанализом. Началась новая эра.
Ну и возвращаясь к контрпереносу…
В середине века любые представления о контрпереносе было значительно проще тех, которые сформировались к 1995-му году. Тогда для американцев контрперенос являлся загрязнением, а для британцев – нечто, полученным целиком от клиента, без какого-либо влияния личности терапевта (именно за это интерперсональные аналитики, стоявшие в стороне от этих дебатов, критиковали британцев за то, что они заменили «чистый экран» на «пустой контейнер»).
За последующие годы произошло много чего, каждая психоаналитическая традиция не стояла на месте и продолжала развиваться, преодолевая собственные ограничения и выходя за их рамки. К тому же границы между теориями становились все более проницаемыми. Диалоги заканчивались не только обвинения оппонентов, но и переосмыслением собственных взглядов. Несмотря на главенство эго-психологии в США, появлялись такие авторы, как Левальд, которые интегрировал идеи из «местного» структурного подхода с положениями из теорий объектных отношений; интерперсональные психоаналитики тянулись в сторону независимой (средней) британской группы и т.д.
Внес свою лепту и постмодернизм с его деконструкцией больших Истин. Становилось понятней, что за каждым «истинным психоанализом» стоит субъективность его создателя с определенными личностными особенностями, слепыми пятнами и пр., социальный, экономический, политический и др. контексты, которые оказывают влияние на облик теории, и множество других факторов.
Именно влияние постмодернизма ответственно за то, что психоанализ превратился из набора «истинных психоанализов» в «психоаналитический плюрализм». Применительно к состоянию психоаналитической теории это слово («плюрализм») впервые зазвучало в публичном поле в 1987-м году в (знаковая статья Арнольда Купера в Журнале американской психоаналитической ассоциации).
Теперь появилось законное место для разных психоаналитических перспектив (порой противоречащих друг другу и даже противоположных в каких-то аспектах), каждая из которых считалась одинаково легитимным психоанализом. Началась новая эра.
Ну и возвращаясь к контрпереносу…
[в продолжение предыдущего поста - часть 3]
К середине 1990-х появилось пространство для публикаций и заявлений о том, что есть почва, которая является общей для всех психоаналитических направлений. Аналитики всех школ принимали идею о том, что контрперенос мог быть полезным источником информации о клиенте (интересно, что «победила» исторически кляйнианская точка зрения).
Но.
Контрперенос это не телепатический «чистый» доступ к внутреннему миру клиента. Субъективность терапевта никуда не девается. И она влияет на готовый продукт.
Как любят в таких случаях говорит интерперсональные психоаналитики, произошла «интерперсонализация» концепта контрпереноса. То есть контрперенос (как и перенос) – это продукт взаимодействия субъективностей терапевта и клиента. Это некий суммирующий опыт, совместно созданный феномен, который включает вклад обоих участников пары.
Несмотря на отличия в том, может ли терапевт отличить контрперенос от другой части своей личности (как, считали, например, американские фрейдисты) или не может (как считали реляционные психоаналитики), все сходились в том, что опыт терапевта помогает ему понять что-то важное про клиента.
К середине 1990-х появлялось все больше публикаций не только о контрпереносе как внутреннем опыте терапевта, но и как об особой форме вовлеченности и действования в отношениях (то есть в него включался поведенческий регистр).
В эти годы в США стремительно набирал популярность концепт разыгрывания (enactment), существовал концепт ролевой откликаемости (Сандлера), расширенная версия концепта проективной идентификации (рожденного в руках Кляйн как внутрипсихическая фантазия, затем расширившегося в руках Биона до способа взаимодействия и формы коммуникации).
Все они говорили о том, что терапевт не только постоянно что-то чувствует в контакте с клиентом, но и неизбежно ведет себя каким-то особым образом (порой невольным и бессознательным), что также может говорить о чем-то важном (до чего порой не дотянуться другими способами познания).
К середине 1990-х появилось пространство для публикаций и заявлений о том, что есть почва, которая является общей для всех психоаналитических направлений. Аналитики всех школ принимали идею о том, что контрперенос мог быть полезным источником информации о клиенте (интересно, что «победила» исторически кляйнианская точка зрения).
Но.
Контрперенос это не телепатический «чистый» доступ к внутреннему миру клиента. Субъективность терапевта никуда не девается. И она влияет на готовый продукт.
Как любят в таких случаях говорит интерперсональные психоаналитики, произошла «интерперсонализация» концепта контрпереноса. То есть контрперенос (как и перенос) – это продукт взаимодействия субъективностей терапевта и клиента. Это некий суммирующий опыт, совместно созданный феномен, который включает вклад обоих участников пары.
Несмотря на отличия в том, может ли терапевт отличить контрперенос от другой части своей личности (как, считали, например, американские фрейдисты) или не может (как считали реляционные психоаналитики), все сходились в том, что опыт терапевта помогает ему понять что-то важное про клиента.
К середине 1990-х появлялось все больше публикаций не только о контрпереносе как внутреннем опыте терапевта, но и как об особой форме вовлеченности и действования в отношениях (то есть в него включался поведенческий регистр).
В эти годы в США стремительно набирал популярность концепт разыгрывания (enactment), существовал концепт ролевой откликаемости (Сандлера), расширенная версия концепта проективной идентификации (рожденного в руках Кляйн как внутрипсихическая фантазия, затем расширившегося в руках Биона до способа взаимодействия и формы коммуникации).
Все они говорили о том, что терапевт не только постоянно что-то чувствует в контакте с клиентом, но и неизбежно ведет себя каким-то особым образом (порой невольным и бессознательным), что также может говорить о чем-то важном (до чего порой не дотянуться другими способами познания).
О Фрейде №1 и Фрейде №2 (Часть I)
Самые важные вещи про клиента можно узнать изнутри отношений с ним. Это требует от нас полнокровного вовлечения при сохранении осмысления.
С «отношениями» и «полнокровным вовлечением» у психоанализа исторически были проблемы. Это то, в чем психоаналитики обнаружили себя с самого начала, но что долгое время недо-признавали (потому что это невозможно было концептуально «впихнуть» в исходное здание психоаналитической теории).
Ниже рассмотрим одно из многочисленных противоречий в этой области. Давайте посмотрим на двух разных Фрейдов. На самом деле их больше, но в данном контексте я возьму двух.
Я определю их как Фрейда №1 (позитивиста) и Фрейда №2 (интерсубъективиста и немножко конструктивиста).
Фрейд №1 очень хотел видеть психоанализ научной дисциплиной своего времени (как мыслитель он сформировался во второй половине XIX века). И боролся за его утверждение таковой.
Это большая и сложная тема, но если мы обратимся к тому, что нас здесь интересует (психоаналитическая ситуация и позиция терапевта в ней), то важно вот что.
Научные дисциплины фрейдовского времени базировались на строгом разделении предмета научного исследования и обособленного и поэтому объективного наблюдателя, который располагается «снаружи» (тогда считалось, что исследовать может занимать такую позицию).
Все это соответствовало методологическому принципу «изолятов» того времени. Этот принцип гласил о том, что если ты хочешь получить доступ к внутренней сути явления, то самый надежный способ получить информацию – это исследовать его в вакууме, в пробирке, в чистом и простейшем виде.
В соответствии с этими воззрениями Фрейд №1 концептуализировал психоаналитическую ситуацию. Она образовывалась психикой только одной человека (клиента). Это и являлось предметом исследования. Терапевт располагается снаружи и никак не влияет на возникающие процессы. Он в позиции объективного наблюдателя.
Самые важные вещи про клиента можно узнать изнутри отношений с ним. Это требует от нас полнокровного вовлечения при сохранении осмысления.
С «отношениями» и «полнокровным вовлечением» у психоанализа исторически были проблемы. Это то, в чем психоаналитики обнаружили себя с самого начала, но что долгое время недо-признавали (потому что это невозможно было концептуально «впихнуть» в исходное здание психоаналитической теории).
Ниже рассмотрим одно из многочисленных противоречий в этой области. Давайте посмотрим на двух разных Фрейдов. На самом деле их больше, но в данном контексте я возьму двух.
Я определю их как Фрейда №1 (позитивиста) и Фрейда №2 (интерсубъективиста и немножко конструктивиста).
Фрейд №1 очень хотел видеть психоанализ научной дисциплиной своего времени (как мыслитель он сформировался во второй половине XIX века). И боролся за его утверждение таковой.
Это большая и сложная тема, но если мы обратимся к тому, что нас здесь интересует (психоаналитическая ситуация и позиция терапевта в ней), то важно вот что.
Научные дисциплины фрейдовского времени базировались на строгом разделении предмета научного исследования и обособленного и поэтому объективного наблюдателя, который располагается «снаружи» (тогда считалось, что исследовать может занимать такую позицию).
Все это соответствовало методологическому принципу «изолятов» того времени. Этот принцип гласил о том, что если ты хочешь получить доступ к внутренней сути явления, то самый надежный способ получить информацию – это исследовать его в вакууме, в пробирке, в чистом и простейшем виде.
В соответствии с этими воззрениями Фрейд №1 концептуализировал психоаналитическую ситуацию. Она образовывалась психикой только одной человека (клиента). Это и являлось предметом исследования. Терапевт располагается снаружи и никак не влияет на возникающие процессы. Он в позиции объективного наблюдателя.
О Фрейде №1 и Фрейде №2 (Часть II)
Что же являлось «сутью явлений» в данном случае, к которой аналитик должен был получить доступ? Перенос (после того, когда он из преграды довольно быстро превратился в сердце аналитической работы).
Считалось, что перенос «хранится» внутри в готовой форме, и мы можем получить к нему «чистый» доступ, если не «загрязним» его своим влиянием.
Все переносные реакции клиента рассматривались как четкое воспроизведение более ранних событий в его жизни подобно записи на кассете или флэшке. То, что записано на флэшке, будет идентично по содержанию, в какой ЮСБ-порт ее не втыкай.
Психоаналитическая позиция того времени – ЮСБ-порт. Который никак не влияет на содержание флэшки. Главное, убрать себя с пути как «реальную» личность. Все остальное «развернется» в готовом виде.
По большому счету терапевт как человек, как отдельная личность, тогда был не нужен. Он был нужен как инструмент для отражения истинной природы вещей внутри клиента.
Его собственная субъективность (в любом ее проявлении) была не более, чем помехой, которую необходимо было устранить.
Неудивительно, что контрперенос в то время объявляется значительной проблемой. Более того, дисквалифицирующим фактором для психоаналитика. Контрпереносу приписывается психопатологическая природа. Говорят, что он означает наличие личных непроработанных конфликтов у аналитика.
Ситуация осложняется тем, что все это происходит в 1900-е и 1910-е, а требование обязательной личной терапии появится только в 1920-м. Тогда решают, что контрперенос – это стимул к самоанализу. Убери проблемы, возвращайся и не реагируй как личность на своего клиента. Потому что иначе это не психоанализ (для того времени).
Как мы видим, в это время в психоанализе официально не было места взаимодействию, взаимному влиянию, отношениям. Единственные «отношения», которые здесь признавались, это между клиентом и его спроецированным фантазийным образом. Аналитик мог появиться на мгновение, когда давал понять, что клиент искажает реальность, и он (аналитик) – «не такой».
Что же являлось «сутью явлений» в данном случае, к которой аналитик должен был получить доступ? Перенос (после того, когда он из преграды довольно быстро превратился в сердце аналитической работы).
Считалось, что перенос «хранится» внутри в готовой форме, и мы можем получить к нему «чистый» доступ, если не «загрязним» его своим влиянием.
Все переносные реакции клиента рассматривались как четкое воспроизведение более ранних событий в его жизни подобно записи на кассете или флэшке. То, что записано на флэшке, будет идентично по содержанию, в какой ЮСБ-порт ее не втыкай.
Психоаналитическая позиция того времени – ЮСБ-порт. Который никак не влияет на содержание флэшки. Главное, убрать себя с пути как «реальную» личность. Все остальное «развернется» в готовом виде.
По большому счету терапевт как человек, как отдельная личность, тогда был не нужен. Он был нужен как инструмент для отражения истинной природы вещей внутри клиента.
Его собственная субъективность (в любом ее проявлении) была не более, чем помехой, которую необходимо было устранить.
Неудивительно, что контрперенос в то время объявляется значительной проблемой. Более того, дисквалифицирующим фактором для психоаналитика. Контрпереносу приписывается психопатологическая природа. Говорят, что он означает наличие личных непроработанных конфликтов у аналитика.
Ситуация осложняется тем, что все это происходит в 1900-е и 1910-е, а требование обязательной личной терапии появится только в 1920-м. Тогда решают, что контрперенос – это стимул к самоанализу. Убери проблемы, возвращайся и не реагируй как личность на своего клиента. Потому что иначе это не психоанализ (для того времени).
Как мы видим, в это время в психоанализе официально не было места взаимодействию, взаимному влиянию, отношениям. Единственные «отношения», которые здесь признавались, это между клиентом и его спроецированным фантазийным образом. Аналитик мог появиться на мгновение, когда давал понять, что клиент искажает реальность, и он (аналитик) – «не такой».
О Фрейде №1 и Фрейде №2 (Часть III)
А теперь переходим к Фрейду №2. Фрейду, который исходно понимал, что психоанализ – это про эмоционально заряженные отношения между двумя людьми. Про то, что психоанализ про взаимную коммуникацию и воздействие двух психик друг на друга.
К Фрейду №2, который писал:
«Никто из тех, кто, подобно мне, вызывает самых злых из тех частично приручённых демонов, что населяют человеческую душу, и пытается бороться с ними, не может рассчитывать на то, что пройдет через эту борьбу невредимым» [перевод мой, поэтому может отличаться от тех, которые вы видели в литературе].
Это цитата 1905-го года. Уже тогда Фрейд №2 открыло заявлял, что сухим из этой воды не выйдешь. Клиенты дотягиваются до нас, порой проникают под кожу. В человеческих отношениях невозможно избежать взаимного влияния.
В частных переписках тех лет мы видим регулярные сообщения психоаналитиков о собственном специфическом субъективном опыте, которые они переживают в контакте со своими клиентами.
Это приводит в 1910-м году к публичному заявлению о контрпереносе, в статье, где Фрейд №2 пишет, что:
«…такие чувства возникают у аналитика в результате воздействия пациента на его бессознательные чувства».
И здесь мы снова видим систему взаимного влияния Фрейда №2, которая совсем не соответствует тому позитивистскому идеалу Фрейда №1 с двумя изолированными субъектами, один из которых находится в обособленной позиции «снаружи» и объективно изучает «незапятнанную» психику клиента.
И еще через пару лет - в 1912-м - Фрейд №2 пишет:
«Он [аналитик] должен обратить свое собственное бессознательное, как восприимчивый орган, к передающему бессознательному пациента ... таким образом, бессознательное врача способно из сообщаемых ему производных бессознательного [пациента] реконструировать то бессознательное, которое определило свободные ассоциации пациента».
То есть Фрейд №2 говорит, что между мной и клиентом происходит бессознательная коммуникация. Которая (см. цитату выше) оказывает на меня воздействие. Что снова противоречит взглядам Фрейда №1.
Понятно, что все это чрезмерно упрощенное разделение, но, мне кажется, оно высвечивает важные вещи. И помогает ответить на вопрос, почему от первого публичного упоминания о контрпереносе (1910 год) потребовалось почти пол века (1950) до его публичного признания как неизбежного и полезного фактора в психотерапевтической работе (на самом деле до всеобщего признания прошло еще больше времени, смотрите предыдущие посты о второй половине 1980-х и потом 1995-м годе).
Несущие конструкции самого теоретического здания психоанализа были исходно выстроены на платформе, которая не позволяла полноценно концептуально объять регистр отношений между терапевтом и клиентом (со всеми вытекающими).
Поэтому понадобилось столько времени - ведь чтобы теоретически это все впихнуть, приходилось «курочить» само здание психоанализа, что на каждом шагу сопровождалось длительным и мощным сопротивлением всей системы.
Хотя семена интерсубъективности в нем были заложены с самого начала.
А теперь переходим к Фрейду №2. Фрейду, который исходно понимал, что психоанализ – это про эмоционально заряженные отношения между двумя людьми. Про то, что психоанализ про взаимную коммуникацию и воздействие двух психик друг на друга.
К Фрейду №2, который писал:
«Никто из тех, кто, подобно мне, вызывает самых злых из тех частично приручённых демонов, что населяют человеческую душу, и пытается бороться с ними, не может рассчитывать на то, что пройдет через эту борьбу невредимым» [перевод мой, поэтому может отличаться от тех, которые вы видели в литературе].
Это цитата 1905-го года. Уже тогда Фрейд №2 открыло заявлял, что сухим из этой воды не выйдешь. Клиенты дотягиваются до нас, порой проникают под кожу. В человеческих отношениях невозможно избежать взаимного влияния.
В частных переписках тех лет мы видим регулярные сообщения психоаналитиков о собственном специфическом субъективном опыте, которые они переживают в контакте со своими клиентами.
Это приводит в 1910-м году к публичному заявлению о контрпереносе, в статье, где Фрейд №2 пишет, что:
«…такие чувства возникают у аналитика в результате воздействия пациента на его бессознательные чувства».
И здесь мы снова видим систему взаимного влияния Фрейда №2, которая совсем не соответствует тому позитивистскому идеалу Фрейда №1 с двумя изолированными субъектами, один из которых находится в обособленной позиции «снаружи» и объективно изучает «незапятнанную» психику клиента.
И еще через пару лет - в 1912-м - Фрейд №2 пишет:
«Он [аналитик] должен обратить свое собственное бессознательное, как восприимчивый орган, к передающему бессознательному пациента ... таким образом, бессознательное врача способно из сообщаемых ему производных бессознательного [пациента] реконструировать то бессознательное, которое определило свободные ассоциации пациента».
То есть Фрейд №2 говорит, что между мной и клиентом происходит бессознательная коммуникация. Которая (см. цитату выше) оказывает на меня воздействие. Что снова противоречит взглядам Фрейда №1.
Понятно, что все это чрезмерно упрощенное разделение, но, мне кажется, оно высвечивает важные вещи. И помогает ответить на вопрос, почему от первого публичного упоминания о контрпереносе (1910 год) потребовалось почти пол века (1950) до его публичного признания как неизбежного и полезного фактора в психотерапевтической работе (на самом деле до всеобщего признания прошло еще больше времени, смотрите предыдущие посты о второй половине 1980-х и потом 1995-м годе).
Несущие конструкции самого теоретического здания психоанализа были исходно выстроены на платформе, которая не позволяла полноценно концептуально объять регистр отношений между терапевтом и клиентом (со всеми вытекающими).
Поэтому понадобилось столько времени - ведь чтобы теоретически это все впихнуть, приходилось «курочить» само здание психоанализа, что на каждом шагу сопровождалось длительным и мощным сопротивлением всей системы.
Хотя семена интерсубъективности в нем были заложены с самого начала.
Популярные психоаналитическое понятия не засиживаются на одном месте. Они кочуют от автора к автору, от подхода к подходу. И на этом пути обрастают разнообразными значениями. Достигая почтенного возраста, некоторые концепты начинают напоминать большую палатку, внутри которой едва уживаются разношерстные соседи.
В таких случаях нам приходится говорить не о значении термина, а, скорее, о диапазоне его значений. Каждое из которых, словно годовые кольца в стволах деревьев, содержит в себе информацию об особенностях эпох, в которых ему довелось пожить, и климата психоаналитических мест, куда его заносило на этом пути.
«Контрпереносу» в этом году 110 лет. За свою жизнь он проделал путь от препятствия для психоаналитического процесса, которое необходимо устранить, до признания его как необходимого элемента терапевтических отношений, благодаря которому мы можем дотянуться до тех областей опыта клиента, куда не добраться другими способами. От «инфантильной реакции» терапевта на «инфантильный невроз» клиента до погружения в совместную бессознательную фантазию пары и сновидения (ментальной работы по созданию репрезентации для несимволизированного материала).
В некоторых психоаналитических школах к нему все реже обращаются по историческому имени. Но он жив покуда важен субъективный опыт терапевта.
Если смотреть издалека, то в самом общем виде контрперенос – это некие субъективные происшествия, которые может пережить специалист в отношениях с клиентом. Но с такого расстояния многого не разглядеть - видно, что контуры человека, но кто он?
И вот психоаналитические теории приглядываются к нему с разных углов. Пропуская обнаруженные феномены через свои концептуальные фильтры.
Среди них были замечены:
- бессознательная реакция терапевта на перенос клиента. «Невротический» отклик специалиста, который говорит о его личных трудностях и мало чего о собеседнике.
- реакции, вызванные «коммуникативной проективной идентификацией», посредством которой клиент «сообщает» терапевту какую-то часть своей эмоциональной правды. Что полезно для исследования бессознательной жизни клиента.
- бессознательное «завербовывание» субъективных предрасположенностей терапевта, которое приводит к тому, что тот невольно вовлекается в какое-то взаимодействие, которое он сам не осознает, но через которое в терапевтических отношениях рассказывается какая-то важная клиентская история.
- поиск в терапевте «воспринимающего органа», куда могут быть сброшены «эмоциональные снаряды», которые клиенту невозможно пережить в одиночку. Терапевт «переваривает» их внутри, «сновидя» это в репрезентацию, которую психика клиента не способна создать самостоятельно.
- появление спонтанных феноменов (ассоциации, воспоминания, грезы, шутки и др.), которые являются совместно сотворенными феноменологическими детьми терапевтической пары, которые принадлежат обоим и никому одновременно. Потомство, независимое от обоих, но сплетенное из субъективности каждого.
Вот такая группировка жителей (и эта была не вся перепись населения на 2020-й год) в большой палатке с вывеской «контрперенос».
В таких случаях нам приходится говорить не о значении термина, а, скорее, о диапазоне его значений. Каждое из которых, словно годовые кольца в стволах деревьев, содержит в себе информацию об особенностях эпох, в которых ему довелось пожить, и климата психоаналитических мест, куда его заносило на этом пути.
«Контрпереносу» в этом году 110 лет. За свою жизнь он проделал путь от препятствия для психоаналитического процесса, которое необходимо устранить, до признания его как необходимого элемента терапевтических отношений, благодаря которому мы можем дотянуться до тех областей опыта клиента, куда не добраться другими способами. От «инфантильной реакции» терапевта на «инфантильный невроз» клиента до погружения в совместную бессознательную фантазию пары и сновидения (ментальной работы по созданию репрезентации для несимволизированного материала).
В некоторых психоаналитических школах к нему все реже обращаются по историческому имени. Но он жив покуда важен субъективный опыт терапевта.
Если смотреть издалека, то в самом общем виде контрперенос – это некие субъективные происшествия, которые может пережить специалист в отношениях с клиентом. Но с такого расстояния многого не разглядеть - видно, что контуры человека, но кто он?
И вот психоаналитические теории приглядываются к нему с разных углов. Пропуская обнаруженные феномены через свои концептуальные фильтры.
Среди них были замечены:
- бессознательная реакция терапевта на перенос клиента. «Невротический» отклик специалиста, который говорит о его личных трудностях и мало чего о собеседнике.
- реакции, вызванные «коммуникативной проективной идентификацией», посредством которой клиент «сообщает» терапевту какую-то часть своей эмоциональной правды. Что полезно для исследования бессознательной жизни клиента.
- бессознательное «завербовывание» субъективных предрасположенностей терапевта, которое приводит к тому, что тот невольно вовлекается в какое-то взаимодействие, которое он сам не осознает, но через которое в терапевтических отношениях рассказывается какая-то важная клиентская история.
- поиск в терапевте «воспринимающего органа», куда могут быть сброшены «эмоциональные снаряды», которые клиенту невозможно пережить в одиночку. Терапевт «переваривает» их внутри, «сновидя» это в репрезентацию, которую психика клиента не способна создать самостоятельно.
- появление спонтанных феноменов (ассоциации, воспоминания, грезы, шутки и др.), которые являются совместно сотворенными феноменологическими детьми терапевтической пары, которые принадлежат обоим и никому одновременно. Потомство, независимое от обоих, но сплетенное из субъективности каждого.
Вот такая группировка жителей (и эта была не вся перепись населения на 2020-й год) в большой палатке с вывеской «контрперенос».
Три цитаты Стивена Митчелла:
«Сказать, что человеческий опыт принципиально неоднозначен, значит сказать, что его значение не является чем-то присущим или очевидным в нем, и что он поддается множественному пониманию, множественным интерпретациям».
«Любая психоаналитическая теория – это рамка для упорядочивания данных, которые могут быть организованы и многими другими способами».
«Предположение, что аналитик знает, что его присутствие и действия значат для пациента, имеет важные политическое и клиническое, а также эпистемологическое измерения».
«Сказать, что человеческий опыт принципиально неоднозначен, значит сказать, что его значение не является чем-то присущим или очевидным в нем, и что он поддается множественному пониманию, множественным интерпретациям».
«Любая психоаналитическая теория – это рамка для упорядочивания данных, которые могут быть организованы и многими другими способами».
«Предположение, что аналитик знает, что его присутствие и действия значат для пациента, имеет важные политическое и клиническое, а также эпистемологическое измерения».
И вдогонку древняя цитата Гарри Салливана:
«Самая большая ошибка, которую может совершить интерперсональный аналитик, это допустить, что он точно знает, в чем заключается опыт другого человека».
«Самая большая ошибка, которую может совершить интерперсональный аналитик, это допустить, что он точно знает, в чем заключается опыт другого человека».
О КОНЦЕПТЕ ПУСТОГО ЭКРАНА И «РЕАЛЬНЫХ» ОТНОШЕНИЯХ (часть 1)
К 1980-м годам в США трудно было найти психоаналитическую идею, которой досталось бы больше, чем концепту пустого экрана. Казалось, по нему прошлись все – от нонконформистских интерперсональных аналитиков до классических фрейдистов.
Идея о том, что терапевт может занять позицию, которая бы стирала его личностное присутствие и влияние в отношениях, казалась все более нелепой. Как и мысли о том, что клиент имеет дело лишь со своими проекциями.
[И вроде бы официально концепт пустого экрана был отправлен на пенсию, но на практике следы его влияния оставались и в то время. Это озадачивало. Пока аналитики не поймали за хвост гораздо бОльшую рыбу, частью которой был этот отвалившийся хвост]
Но посмотрим, как в США все стартовало.
В начале все было совсем иначе. Не будет большим преувеличением сказать, что психоаналитическая ситуация рассматривалась как своего рода обезличенная лаборатория по изучению переноса «в чистом виде».
Ранее я писал о Фрейде №1 (позитивисте-изоляционисте) и Фрейде №2 (интерсубъективисте).
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10219241916291505
(Либо в этом канале выше - с заголовком "О Фрейде №1 и Фрейде №2")
Так вот, первые американские аналитики подхватили многое у Фрейда №1.
При этом большинство из них не имело опыта непосредственного взаимодействия с ним в Вене. Поэтому они слишком буквально восприняли многие правила и метафоры из его работ о технике (аналитик как зеркало, эмоциональная отстраненность хирурга, анонимность, абстиненция и др.).
В итоге их «ортодоксальная» техника отличалась от того, как практиковал Фрейд и приближенные к нему европейские коллеги.
[Интересно, что позднее в американском психоанализе можно было встретить критику в адрес самого Фрейда. За то, что тот в своей работе был слишком интерактивен.]
В общем-то они продолжили «изоляционистскую» (см. ссылку на пост выше) линию теоретизирования Фрейда.
Психотерапевтическая ситуация образовывалась исключительно психикой одной человека – и это был клиент. Терапевт располагался «снаружи» терапевтических отношений, занимая позицию отстраненного объективного наблюдателя. Это давало гарантию, что перенос развернется в чистом виде, не загрязненном участием терапевта. И терапевт получит более достоверные данные, с которыми он сможет работать.
Считалось, что ранний формирующий опыт содержался в готовой форме внутри психики клиента. Как запись на флэшке или СД-диске. Которая будет одинаково проигрываться вне зависимости от того, в какой ЮСБ-порт или СД-ром ее вставить. ЮСБ-порт никак не влияет на содержимое флэшки.
Отсюда субъективный опыт терапевта в контакте с клиентом объявлялся в лучшем случае ненужным, а в худшем - мешающим фактором, который необходимо было минимизировать (или вынести за скобки).
Получается, единственные «отношения», которые были в кабинете, это было взаимодействие психики клиента со своими собственными спроецированными образами на терапевта как пустой экран (или зеркало).
Но с самого начала образовался парадокс. Терапевту требовалось оставаться эмоционально отстранённым от клиента и находиться вне зоны досягаемости его влияния. Но при этом ему было предложено эмпатически воспринимать опыт клиента и «дотягиваться» до него (и влиять) посредством интерпретаций.
Также возникали вопросы – а кто с кем договаривается о сессиях, регулярно встречается, сотрудничает (даже когда в отношениях напряженные и аффективно заряженные моменты)? Кто эти ответственные персоны и в каком регистре отношений происходят эти взаимодействия?
И как это все впихнуть в теорию?
Неудивительно, что с самого начала американские аналитики призывали к разработке концептов, которые смогли бы объяснить «не переносные» измерения в терапевтических отношениях. Отсюда появлялись разнообразные компромиссные конструкты (терапевтический раскол в Эго, базовый перенос, рациональный перенос и пр.).
Следующий решительный шаг в этой теме был сделан в 1960-х, когда в нее включился Ральф Гринсон (а до него подготовили почву Штерба и Зетцель)...
К 1980-м годам в США трудно было найти психоаналитическую идею, которой досталось бы больше, чем концепту пустого экрана. Казалось, по нему прошлись все – от нонконформистских интерперсональных аналитиков до классических фрейдистов.
Идея о том, что терапевт может занять позицию, которая бы стирала его личностное присутствие и влияние в отношениях, казалась все более нелепой. Как и мысли о том, что клиент имеет дело лишь со своими проекциями.
[И вроде бы официально концепт пустого экрана был отправлен на пенсию, но на практике следы его влияния оставались и в то время. Это озадачивало. Пока аналитики не поймали за хвост гораздо бОльшую рыбу, частью которой был этот отвалившийся хвост]
Но посмотрим, как в США все стартовало.
В начале все было совсем иначе. Не будет большим преувеличением сказать, что психоаналитическая ситуация рассматривалась как своего рода обезличенная лаборатория по изучению переноса «в чистом виде».
Ранее я писал о Фрейде №1 (позитивисте-изоляционисте) и Фрейде №2 (интерсубъективисте).
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10219241916291505
(Либо в этом канале выше - с заголовком "О Фрейде №1 и Фрейде №2")
Так вот, первые американские аналитики подхватили многое у Фрейда №1.
При этом большинство из них не имело опыта непосредственного взаимодействия с ним в Вене. Поэтому они слишком буквально восприняли многие правила и метафоры из его работ о технике (аналитик как зеркало, эмоциональная отстраненность хирурга, анонимность, абстиненция и др.).
В итоге их «ортодоксальная» техника отличалась от того, как практиковал Фрейд и приближенные к нему европейские коллеги.
[Интересно, что позднее в американском психоанализе можно было встретить критику в адрес самого Фрейда. За то, что тот в своей работе был слишком интерактивен.]
В общем-то они продолжили «изоляционистскую» (см. ссылку на пост выше) линию теоретизирования Фрейда.
Психотерапевтическая ситуация образовывалась исключительно психикой одной человека – и это был клиент. Терапевт располагался «снаружи» терапевтических отношений, занимая позицию отстраненного объективного наблюдателя. Это давало гарантию, что перенос развернется в чистом виде, не загрязненном участием терапевта. И терапевт получит более достоверные данные, с которыми он сможет работать.
Считалось, что ранний формирующий опыт содержался в готовой форме внутри психики клиента. Как запись на флэшке или СД-диске. Которая будет одинаково проигрываться вне зависимости от того, в какой ЮСБ-порт или СД-ром ее вставить. ЮСБ-порт никак не влияет на содержимое флэшки.
Отсюда субъективный опыт терапевта в контакте с клиентом объявлялся в лучшем случае ненужным, а в худшем - мешающим фактором, который необходимо было минимизировать (или вынести за скобки).
Получается, единственные «отношения», которые были в кабинете, это было взаимодействие психики клиента со своими собственными спроецированными образами на терапевта как пустой экран (или зеркало).
Но с самого начала образовался парадокс. Терапевту требовалось оставаться эмоционально отстранённым от клиента и находиться вне зоны досягаемости его влияния. Но при этом ему было предложено эмпатически воспринимать опыт клиента и «дотягиваться» до него (и влиять) посредством интерпретаций.
Также возникали вопросы – а кто с кем договаривается о сессиях, регулярно встречается, сотрудничает (даже когда в отношениях напряженные и аффективно заряженные моменты)? Кто эти ответственные персоны и в каком регистре отношений происходят эти взаимодействия?
И как это все впихнуть в теорию?
Неудивительно, что с самого начала американские аналитики призывали к разработке концептов, которые смогли бы объяснить «не переносные» измерения в терапевтических отношениях. Отсюда появлялись разнообразные компромиссные конструкты (терапевтический раскол в Эго, базовый перенос, рациональный перенос и пр.).
Следующий решительный шаг в этой теме был сделан в 1960-х, когда в нее включился Ральф Гринсон (а до него подготовили почву Штерба и Зетцель)...
ШТРИХИ ПРО РОДОСЛОВНУЮ РЕЛЯЦИОННОГО ПСИХОАНАЛИЗА
Я тут кое-что подрисовал. Но все равно это неверная картина (я про реляционный психоанализ).
Если мы говорим о 1980-х, то надо зачеркнуть стрелку от сэлф-психологии. Также надо добавить еще несколько стрелок. И стрелки должны быть разной степени «влияния».
[Я планирую записать ролик или сделать отдельную встречу про это. Происхождение реляционного психоанализа – сложная тема. Ниже – пару штрихов]
Это подход психоаналитических иммигрантов, которые прибыли сюда из разных традиций (изначально и преимущественно интерперсональной, но со временем многих других).
У истоков реляционного движения не стоит одна фигура (здесь нет своего Фрейда, своей Кляйн, своего Салливана, Винникотта, Биона, Кохута и т.д.).
Здесь есть свои фрейды (именно что с маленькой буквы). И их много. Но и это не точно. Слово "фрейды" подразумевает гомогенность - что все придерживались схожих взглядов. Здесь это не так.
Я тут кое-что подрисовал. Но все равно это неверная картина (я про реляционный психоанализ).
Если мы говорим о 1980-х, то надо зачеркнуть стрелку от сэлф-психологии. Также надо добавить еще несколько стрелок. И стрелки должны быть разной степени «влияния».
[Я планирую записать ролик или сделать отдельную встречу про это. Происхождение реляционного психоанализа – сложная тема. Ниже – пару штрихов]
Это подход психоаналитических иммигрантов, которые прибыли сюда из разных традиций (изначально и преимущественно интерперсональной, но со временем многих других).
У истоков реляционного движения не стоит одна фигура (здесь нет своего Фрейда, своей Кляйн, своего Салливана, Винникотта, Биона, Кохута и т.д.).
Здесь есть свои фрейды (именно что с маленькой буквы). И их много. Но и это не точно. Слово "фрейды" подразумевает гомогенность - что все придерживались схожих взглядов. Здесь это не так.
продолжение:
Реляционное движение не планировалось как еще одна психоаналитическая школа. Исходно оно было попыткой создать своего рода метаплатформу (зонт) для объединения специалистов разных направлений на определенных основаниях.
Но со временем реляционный психоанализ институциализировался и стал школой со своей программой обучения, профессиональной периодикой, ассоциацией и пр. (а также собственными теоретическими и клиническими моделями).
Если мы говорим про 1980-е, то в этой схеме должны быть пять основных стрелок.
1) Интерперсональный психоанализ (про его место в родословной должна быть большая и отдельная история).
2) Средняя (независимая) группа (британские теории объектных отношений). Но с рядом оговорок.
3) Исследования младенцев (взаимодействия матери-младенца, теория привязанности и пр.).
4) Постмодернистские идеи.
5) Феминистские идеи.
4-5 пункты - последние по очереди, но не по значимости.
Ференци – фигура, занимающая особое место в этом подходе.
Реляционное движение не планировалось как еще одна психоаналитическая школа. Исходно оно было попыткой создать своего рода метаплатформу (зонт) для объединения специалистов разных направлений на определенных основаниях.
Но со временем реляционный психоанализ институциализировался и стал школой со своей программой обучения, профессиональной периодикой, ассоциацией и пр. (а также собственными теоретическими и клиническими моделями).
Если мы говорим про 1980-е, то в этой схеме должны быть пять основных стрелок.
1) Интерперсональный психоанализ (про его место в родословной должна быть большая и отдельная история).
2) Средняя (независимая) группа (британские теории объектных отношений). Но с рядом оговорок.
3) Исследования младенцев (взаимодействия матери-младенца, теория привязанности и пр.).
4) Постмодернистские идеи.
5) Феминистские идеи.
4-5 пункты - последние по очереди, но не по значимости.
Ференци – фигура, занимающая особое место в этом подходе.
О концепте пустого экрана и «реальных» отношениях (Часть 2)
Начало – по ссылке (либо выше в канале под тем же заголовком)
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10219391997443440
На закате жизни («Анализ конечный и бесконечный», 1937) Фрейд писал, не всё в отношениях между терапевтом и клиентом «следует рассматривать как перенос», что существуют также «отношения, основанные на реальности».
Позже - в 1950-х - его дочь скажет, что клиент входит в терапию с «реалистичным отношением» к терапевту, которое затем перекрывается переносом, но никогда не «уходит под воду полностью». И добавит: «Я все же чувствую, что где-то мы должны оставить место для осознания того, что пациент и аналитик – это два реальных человека, равных по статусу, в реальных отношениях друг с другом».
Она задавалась вопросом, не является ли полное пренебрежение этой стороной вопроса «причиной некоторых враждебных реакций, которые мы получаем от наших пациентов и которые мы склонны приписывать только ‘истинным переносам’». Но тут же тревожно отдернулась: «Это технически подрывные мысли, и с ними нужно обращаться очень осторожно».
Все это не очень вмещалось в прежнюю удобную картинку с клиентом, разрисовывающим пустой экран терапевта красками своего бессознательного. И с аналитиком, который придерживается руководящих принципов анонимности и нейтральности, делающих его невидимым.
Оказывается, между терапевтом и клиентом происходит что-то еще, что требует дать ему имя. И имя это – не перенос (и не его экзотические разновидности – будь то «рациональный», «базовый» и другие переносы).
[Перенос тогда понимался как искажение реальности. Искаженное восприятие фигуры терапевта в кабинете, основанное на раннем опыте клиента. Все эти термины - рациональный и пр. - являлись компромиссными, мол, ты вроде как бы близок к реальности, но все равно в переносе; мы все равно не дадим тебе право на адекватное восприятие реальности в отношениях с нами]
Наступил тот момент, когда клиент на уровне теории получил право на не-перенос.
Теперь официально утвердились зоны, где клиент воспринимает терапевта не искаженно.
Так, к середине XX-го века в психоаналитический лексикон стал заглядывать термин «реальные отношения». Окончательную печать для его использования поставил Ральф Гринсон в 1960-х. К тому времени уже вовсю сверкал парад альянсов: «терапевтический альянс», «рабочий альянс», «лечебный альянс».
Все эти концепты были призваны очертить зону, где клиент и терапевт взаимодействуют друг с другом за пределами пространства внутренних фантазий последнего, область, очищенную от его проекций. Как правило, эта область ограничивалась переговорами о сеттинге (время, оплата и пр.) и последующим взаимным сотрудничеством.
Если до этого психоаналитическая теория хорошо описала процесс показа кинофильма на пустом экране аналитика через проектор клиента, то теперь теория занялась осмыслением самого кинотеатра.
Вторая зона не-искажения, которую выдали клиенту, была связана с восприятием контр-переноса терапевта (я пишу сейчас через дефис, так как именно в этом - исконно фрейдовском смысле - контр-перенос понимался в США в то время; как бессознательная невротическая реакция терапевта на перенос клиента, которую необходимо было убрать).
То есть на уровне теории клиенту официально выделили два пятачка неискаженного восприятия внутри терапевтических отношений.
Оказывается, хвост (в середине века пока только хвост) терапевта всегда выглядывает из-за кулис и воспринимается адекватно.
Но в те годы у терапевта еще остаются полномочия выбирать, где он покажет еще и лапки, а когда уберет их за кулисы. Также именно терапевт определяет, что является реальностью, а что ее искажением. И, конечно же, терапевт, следуя техническим предписаниям и правильной аналитической установке, не влияет на- и не формирует опыт клиента.
В 70/80/90-е у терапевтов заберут кулисы и окажется, что все это время они были не в кинотеатре.
Начало – по ссылке (либо выше в канале под тем же заголовком)
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10219391997443440
На закате жизни («Анализ конечный и бесконечный», 1937) Фрейд писал, не всё в отношениях между терапевтом и клиентом «следует рассматривать как перенос», что существуют также «отношения, основанные на реальности».
Позже - в 1950-х - его дочь скажет, что клиент входит в терапию с «реалистичным отношением» к терапевту, которое затем перекрывается переносом, но никогда не «уходит под воду полностью». И добавит: «Я все же чувствую, что где-то мы должны оставить место для осознания того, что пациент и аналитик – это два реальных человека, равных по статусу, в реальных отношениях друг с другом».
Она задавалась вопросом, не является ли полное пренебрежение этой стороной вопроса «причиной некоторых враждебных реакций, которые мы получаем от наших пациентов и которые мы склонны приписывать только ‘истинным переносам’». Но тут же тревожно отдернулась: «Это технически подрывные мысли, и с ними нужно обращаться очень осторожно».
Все это не очень вмещалось в прежнюю удобную картинку с клиентом, разрисовывающим пустой экран терапевта красками своего бессознательного. И с аналитиком, который придерживается руководящих принципов анонимности и нейтральности, делающих его невидимым.
Оказывается, между терапевтом и клиентом происходит что-то еще, что требует дать ему имя. И имя это – не перенос (и не его экзотические разновидности – будь то «рациональный», «базовый» и другие переносы).
[Перенос тогда понимался как искажение реальности. Искаженное восприятие фигуры терапевта в кабинете, основанное на раннем опыте клиента. Все эти термины - рациональный и пр. - являлись компромиссными, мол, ты вроде как бы близок к реальности, но все равно в переносе; мы все равно не дадим тебе право на адекватное восприятие реальности в отношениях с нами]
Наступил тот момент, когда клиент на уровне теории получил право на не-перенос.
Теперь официально утвердились зоны, где клиент воспринимает терапевта не искаженно.
Так, к середине XX-го века в психоаналитический лексикон стал заглядывать термин «реальные отношения». Окончательную печать для его использования поставил Ральф Гринсон в 1960-х. К тому времени уже вовсю сверкал парад альянсов: «терапевтический альянс», «рабочий альянс», «лечебный альянс».
Все эти концепты были призваны очертить зону, где клиент и терапевт взаимодействуют друг с другом за пределами пространства внутренних фантазий последнего, область, очищенную от его проекций. Как правило, эта область ограничивалась переговорами о сеттинге (время, оплата и пр.) и последующим взаимным сотрудничеством.
Если до этого психоаналитическая теория хорошо описала процесс показа кинофильма на пустом экране аналитика через проектор клиента, то теперь теория занялась осмыслением самого кинотеатра.
Вторая зона не-искажения, которую выдали клиенту, была связана с восприятием контр-переноса терапевта (я пишу сейчас через дефис, так как именно в этом - исконно фрейдовском смысле - контр-перенос понимался в США в то время; как бессознательная невротическая реакция терапевта на перенос клиента, которую необходимо было убрать).
То есть на уровне теории клиенту официально выделили два пятачка неискаженного восприятия внутри терапевтических отношений.
Оказывается, хвост (в середине века пока только хвост) терапевта всегда выглядывает из-за кулис и воспринимается адекватно.
Но в те годы у терапевта еще остаются полномочия выбирать, где он покажет еще и лапки, а когда уберет их за кулисы. Также именно терапевт определяет, что является реальностью, а что ее искажением. И, конечно же, терапевт, следуя техническим предписаниям и правильной аналитической установке, не влияет на- и не формирует опыт клиента.
В 70/80/90-е у терапевтов заберут кулисы и окажется, что все это время они были не в кинотеатре.
Об определении психоанализа и вызовах конструктивизма в 1980-х (Часть 1)
Когда коллеги спрашивают, что такое реляционный подход, я затрудняюсь ответить в двух словах (за последние годы сформировался дежурный ответ, но его по-прежнему не назовешь коротким; и он далек от окончательности, если такая существует).
Этот с виду простой вопрос может поставить в тупик. А действительно, что такое реляционный психоанализ?
Ответ обязывает проделать большую работу: что в данном подходе определяющее, а что второстепенное, что отличает его от всех остальных, а что роднит? На каком уровне абстракции искать индивидуализирующую «изюминку»?
На уровне философских допущений, теории развития, терапевтического действия? Через то, как концептуализируется терапевтическая ситуация? Через технику?
В какой-то момент я понял, что это неплохой способ углублять свои знания – периодически (пытаться) отвечать себе на вопрос: что такое реляционный психоанализ?
В дальнейшем я стал спрашивать у коллег из других направлений: что такое кляйнианский психоанализ? Что такое современный психоанализ (Спотница)? Что такое французский фрейдизм? И т.д.
Или – другими словами – как бы вы рассказали про родную для вас психоаналитическую перспективу коллегам из соседних.
Ответы на такие вопросы всегда очень интересны. Кто-то считает определяющим в своем подходе терапевтическую технику (как аналитик работает), кто-то терапевтическое действие (как анализ работает), кто-то философские отличия, лежащие в основании теории, кто-то конкретные теоретические модели (например, теорию мышления). Кто-то пытается кратко отразить всю эту многоэтажку. Кто-то передать способ мышления. И так далее.
Мне порой кажется, что здесь важнее сам вопрос и то, что он стимулирует. Он из тех вопросов, которые задаются не для ответов, а вопреки им.
Не менее интересно спрашивать друг у друга: а расскажи мне про мой подход. И здесь тоже можно узнать вещи, которые заставляют задуматься.
Мне вспоминается ситуация с реляционным движением в США в 1980-х. То, с чего оно начиналось, и то, как его стали видеть в 1990-х аналитики других направлений.
На заре своего появления оно не планировалось как отдельная школа, а являлось созвездием голосов разных психоаналитиков, объединенных общими вопросами о терапевтической ситуации и эпистемологической позиции терапевта.
Повторюсь. Реляционный психоанализ объединился не под знаменем ответов, а под знаменем вопросов. Которые его представители ставили перед психоаналитическими теориями своего времени.
В те годы дух конструктивизма уже вовсю шагал по психоаналитической территории и был готов ворваться в американский мейнстрим.
На фоне этого психоанализ в США был пронизан сомнениями в себе.
Как терапевт узнаёт то, что он узнаёт? Если весь опыт по своей сути неоднозначен, и каждый из нас конструирует из этого опыта собственные наборы значений, на которые влияют наши сознательные и бессознательные психические процессы, то что остается с прежней - объективистской - основой для терапевтического действия (верная интерпретация опыта -> инсайт)?
Что образует инсайт, если внутренний опыт клиента может по-разному (и при этом одинаково достоверно) рассматриваться разными терапевтами на основе их собственного внутреннего опыта, бессознательных конфликтов и пр.?
Как быть с тем, что терапевт находится под влиянием собственного бессознательного процесса во время формулирования любой интерпретации, является полноправным участником любого взаимодействия и всегда частично слеп к той роли, которую он играет, помогая клиенту понять все эти процессы?
Все это бросало фундаментальный вызов прежней - объективистской - позиции психоанализа о том, что терапевт действительно способен правильно интерпретировать скрытый смысл свободных ассоциаций клиента (и шире - достоверно знать значения клиентского и собственного опыта в терапевтических отношениях).
Когда коллеги спрашивают, что такое реляционный подход, я затрудняюсь ответить в двух словах (за последние годы сформировался дежурный ответ, но его по-прежнему не назовешь коротким; и он далек от окончательности, если такая существует).
Этот с виду простой вопрос может поставить в тупик. А действительно, что такое реляционный психоанализ?
Ответ обязывает проделать большую работу: что в данном подходе определяющее, а что второстепенное, что отличает его от всех остальных, а что роднит? На каком уровне абстракции искать индивидуализирующую «изюминку»?
На уровне философских допущений, теории развития, терапевтического действия? Через то, как концептуализируется терапевтическая ситуация? Через технику?
В какой-то момент я понял, что это неплохой способ углублять свои знания – периодически (пытаться) отвечать себе на вопрос: что такое реляционный психоанализ?
В дальнейшем я стал спрашивать у коллег из других направлений: что такое кляйнианский психоанализ? Что такое современный психоанализ (Спотница)? Что такое французский фрейдизм? И т.д.
Или – другими словами – как бы вы рассказали про родную для вас психоаналитическую перспективу коллегам из соседних.
Ответы на такие вопросы всегда очень интересны. Кто-то считает определяющим в своем подходе терапевтическую технику (как аналитик работает), кто-то терапевтическое действие (как анализ работает), кто-то философские отличия, лежащие в основании теории, кто-то конкретные теоретические модели (например, теорию мышления). Кто-то пытается кратко отразить всю эту многоэтажку. Кто-то передать способ мышления. И так далее.
Мне порой кажется, что здесь важнее сам вопрос и то, что он стимулирует. Он из тех вопросов, которые задаются не для ответов, а вопреки им.
Не менее интересно спрашивать друг у друга: а расскажи мне про мой подход. И здесь тоже можно узнать вещи, которые заставляют задуматься.
Мне вспоминается ситуация с реляционным движением в США в 1980-х. То, с чего оно начиналось, и то, как его стали видеть в 1990-х аналитики других направлений.
На заре своего появления оно не планировалось как отдельная школа, а являлось созвездием голосов разных психоаналитиков, объединенных общими вопросами о терапевтической ситуации и эпистемологической позиции терапевта.
Повторюсь. Реляционный психоанализ объединился не под знаменем ответов, а под знаменем вопросов. Которые его представители ставили перед психоаналитическими теориями своего времени.
В те годы дух конструктивизма уже вовсю шагал по психоаналитической территории и был готов ворваться в американский мейнстрим.
На фоне этого психоанализ в США был пронизан сомнениями в себе.
Как терапевт узнаёт то, что он узнаёт? Если весь опыт по своей сути неоднозначен, и каждый из нас конструирует из этого опыта собственные наборы значений, на которые влияют наши сознательные и бессознательные психические процессы, то что остается с прежней - объективистской - основой для терапевтического действия (верная интерпретация опыта -> инсайт)?
Что образует инсайт, если внутренний опыт клиента может по-разному (и при этом одинаково достоверно) рассматриваться разными терапевтами на основе их собственного внутреннего опыта, бессознательных конфликтов и пр.?
Как быть с тем, что терапевт находится под влиянием собственного бессознательного процесса во время формулирования любой интерпретации, является полноправным участником любого взаимодействия и всегда частично слеп к той роли, которую он играет, помогая клиенту понять все эти процессы?
Все это бросало фундаментальный вызов прежней - объективистской - позиции психоанализа о том, что терапевт действительно способен правильно интерпретировать скрытый смысл свободных ассоциаций клиента (и шире - достоверно знать значения клиентского и собственного опыта в терапевтических отношениях).