Когда в психоанализ пришел перспективизм (некоторые авторы пишут про конструктивизм), то к репликам о неизбежности взаимодействия было добавлено - «значение которого психоаналитик не понимает». Речь шла о том, что опыт не обладает единственным врожденным/присущим значением, а поддается множественному пониманию, множественным интерпретациям, поэтому терапевту доступна лишь одна/несколько субъективных песчинок из множества, которые могут быть совсем не релевантны тому, что и как переживает клиент и что это значит для него. Это меняет его станцию с арбитра реальности на того, кто обладает лишь частичной перспективой на терапевтический процесс, и для полноценная понимания нужна перспектива другого (клиента) и - порой - процесс переговоров.
Левенсон первым заговорил о том, что попадание терапевта в разыгрывание не было ошибкой, но неизбежностью, а разработка своего выхода из него является основой терапевтического действия (сейчас это - сердце реляционного подхода к терапии).
Так, терапевт так называемого «мазохистского» клиента рано или поздно будет вести себя садистским образом; терапевт нарциссически уязвимого клиента будет с ним работать таким образом, который ранит. Не осознавая этого.
Левенсон называл это словом «трансформация», которой неизбежно подвергается терапевт (несколько похожие вещи спустя пару лет описал Джозеф Сандлер, называя это «ролевой откликаемостью»; Ирвин Хирш говорил о «наблюдающем участии», а в наше время это обозначают привычным словом «разыгрывание», enactment).
И как иметь с этим дело?
Левенсон первым заговорил о том, что попадание терапевта в разыгрывание не было ошибкой, но неизбежностью, а разработка своего выхода из него является основой терапевтического действия (сейчас это - сердце реляционного подхода к терапии).
Так, терапевт так называемого «мазохистского» клиента рано или поздно будет вести себя садистским образом; терапевт нарциссически уязвимого клиента будет с ним работать таким образом, который ранит. Не осознавая этого.
Левенсон называл это словом «трансформация», которой неизбежно подвергается терапевт (несколько похожие вещи спустя пару лет описал Джозеф Сандлер, называя это «ролевой откликаемостью»; Ирвин Хирш говорил о «наблюдающем участии», а в наше время это обозначают привычным словом «разыгрывание», enactment).
И как иметь с этим дело?
Единственный выход для аналитика – это вернуться к своему опыту. Переживанию себя, клиента и их взаимодействии, искать взаимный язык о том, что происходит, а затем «выкопать себя».
Вопрос «что это значит?» заменяется на «что здесь происходит?». «Что» опыта в данной ситуации будет полезней «почему» (последнее слишком подвержено теоретическому трафарету аналитика, который не поможет выбраться из разыгрывания).
Поэтому не ждите, что Левенсон скажет вам, как освободиться от непрерывного бессознательного взаимодействия, в котором вы оказываетесь со своими клиентами. Для этого не может быть никакой техники, потому что смысл всей процедуры заключается в создании новых восприятий ситуации, в которой вы находитесь с клиентом. Надо переключить глаза, «проснуть» другого себя (или, как сейчас говорят, «выйти из диссоциативного функционирования»).
Новое восприятие не может быть создано набором правил. Мы должны нащупать свой путь к ним; мы должны найти новые способы видеть. Этот момент проходит сквозь все работы Левенсона от 1970-х до настоящего времени: он отказывается говорить терапевтам, что они должны делать.
И здесь вспоминается реплика Филипа Бромберга: «Любая попытка превратить терапевтическое открытие, возникающее из конкретного отношенческого контекста, в технику, которая может быть «применена» к другим пациентам, является иллюстрацией того, что я считаю самой распространенной ошибкой во всех аналитических школах мысли как методах терапии и общим слепым пятном у каждого из их создателей (включая Фрейда, Ференци, Салливана и Кохута)»
Вопрос «что это значит?» заменяется на «что здесь происходит?». «Что» опыта в данной ситуации будет полезней «почему» (последнее слишком подвержено теоретическому трафарету аналитика, который не поможет выбраться из разыгрывания).
Поэтому не ждите, что Левенсон скажет вам, как освободиться от непрерывного бессознательного взаимодействия, в котором вы оказываетесь со своими клиентами. Для этого не может быть никакой техники, потому что смысл всей процедуры заключается в создании новых восприятий ситуации, в которой вы находитесь с клиентом. Надо переключить глаза, «проснуть» другого себя (или, как сейчас говорят, «выйти из диссоциативного функционирования»).
Новое восприятие не может быть создано набором правил. Мы должны нащупать свой путь к ним; мы должны найти новые способы видеть. Этот момент проходит сквозь все работы Левенсона от 1970-х до настоящего времени: он отказывается говорить терапевтам, что они должны делать.
И здесь вспоминается реплика Филипа Бромберга: «Любая попытка превратить терапевтическое открытие, возникающее из конкретного отношенческого контекста, в технику, которая может быть «применена» к другим пациентам, является иллюстрацией того, что я считаю самой распространенной ошибкой во всех аналитических школах мысли как методах терапии и общим слепым пятном у каждого из их создателей (включая Фрейда, Ференци, Салливана и Кохута)»
Для Левенсона быть хорошим терапевтом - значит иметь хороший нюх на новизну или, по крайней мере, на препятствия к ней. Поэтому одна из задач терапевта - найти путь к новым данным. Данным, которые не могут быть найдены в том, что вы уже знаете. Которые не могут быть найдены через то, какой вы «уже». Здесь нужен другой вы, который «еще не». Отсюда такая значимость, которая придается в реляционном психоанализе тому, чтобы терапевт переключался между состояниями-самости, чтобы ему были доступны измененные состояния сознания по ходу работы.
Поэтому Левенсон призывает не поддаваться искушению приводить в порядок то, что у нас перед носом. Если мы просто упорядочиваем данные, которые мы можем видеть, в соответствии с нашими теориями, мы просто укрепляем бессознательный статус-кво. Он здесь достаточно радикален и призывает нас сопротивляться искушению упорядочить наши отношения с клиентами и бросить вызов любому порядку, который мы можем уловить.
Интерпретация, даже самая креативная интерпретация, не способна сделать ничего, кроме установления нового порядка, когда весь смысл терапии должен заключаться в дестабилизации порядка.
Когда нам удается обновить глаза, и мы приходим к новому восприятию терапевтических отношений (когда мы выходим из диссоциации), - все остальное происходит само собой. Иногда терапевт говорит клиенту об этом изменении в осознании, но гораздо чаще сдвиг внутри терапевта заставляет его задать вопрос, который открывает новые данные, или заставляет его вести себя с клиентом таким образом, что в конечном итоге «что-то происходит» и, следовательно, провоцирует какой-то новый опыт; и таким образом процесс продолжается. Открываемся обновленные мы и прежде диссоциированные регистры и ракурсы наших отношений (и опыта клиента).
Но процесс бессознательного взаимодействия никогда не прекращается. Чередования пробуждения/засыпания, освобождения/схлопывания, трансформации и выхода из нее бесконечны. Мы освобождаемся в чем-то одном в тот же самый момент, когда запутываемся в чем-то другом. И это для Левенсона (и для меня) - психоанализ.
Поэтому Левенсон призывает не поддаваться искушению приводить в порядок то, что у нас перед носом. Если мы просто упорядочиваем данные, которые мы можем видеть, в соответствии с нашими теориями, мы просто укрепляем бессознательный статус-кво. Он здесь достаточно радикален и призывает нас сопротивляться искушению упорядочить наши отношения с клиентами и бросить вызов любому порядку, который мы можем уловить.
Интерпретация, даже самая креативная интерпретация, не способна сделать ничего, кроме установления нового порядка, когда весь смысл терапии должен заключаться в дестабилизации порядка.
Когда нам удается обновить глаза, и мы приходим к новому восприятию терапевтических отношений (когда мы выходим из диссоциации), - все остальное происходит само собой. Иногда терапевт говорит клиенту об этом изменении в осознании, но гораздо чаще сдвиг внутри терапевта заставляет его задать вопрос, который открывает новые данные, или заставляет его вести себя с клиентом таким образом, что в конечном итоге «что-то происходит» и, следовательно, провоцирует какой-то новый опыт; и таким образом процесс продолжается. Открываемся обновленные мы и прежде диссоциированные регистры и ракурсы наших отношений (и опыта клиента).
Но процесс бессознательного взаимодействия никогда не прекращается. Чередования пробуждения/засыпания, освобождения/схлопывания, трансформации и выхода из нее бесконечны. Мы освобождаемся в чем-то одном в тот же самый момент, когда запутываемся в чем-то другом. И это для Левенсона (и для меня) - психоанализ.
Мой вынесенный комментарий из дискуссии о самораскрытии терапевта (о том, что самораскрытие=«инцестуозность»).
——————————
Мне кажется, вы приписываете раскрытию переживаний со стороны терапевта единственное (типовое) значение – «инцестуозное». Но я не уверен, что все клиенты и терапевты во всех контекстах переживают это именно так.
Если мы воспринимаем клиента и психолога в терапевтической ситуации исключительно как эдипова родителя и ребенка (в той версии, как это излагалось Фрейдом), тогда возможно делать такие выводы (и не факт, что они будут отражать переживания клиента).
Но это лишь один из способов концептуализации терапевтических отношений. Есть и другие организующие метафоры. Среди них нет более или менее «правильной», все они пытаются вычленить и описать какие-то регистры опыта (и каждое из этих описаний может оказаться соответствующим или не соответствующим тому, что сейчас переживает клиент).
Например, Льюис Арон и еще ряд реляционных аналитиков (вслед за специалистами, занимающимися исследованиями отношений мать-младенец) подробно описывали важность процесса, когда ребенок может познавать родителя. И когда родитель делает содержания своей психики доступными для ребенка (соответственно в этом подходе совсем другое отношение к самораскрытию).
Но тут важны даже не конкурирующие психоаналитические теории (которых много и каждая из которых описывает какую-то свою "правду").
Для меня важнее то, что в принципе любой опыт открыт множеству значений. И любая интервенция терапевта может переживаться очень по-разному в разных ситуациях. Самораскрытие иногда может переживаться как что-то важное, иногда как что-то неважное. Иногда как что-то поддерживающее, валидирующее субъективную реальность клиента и выполняющее еще множество полезных функций. Иногда как что-то внедрительное и «лишнее». Иногда как что-то соблазняющее и «инцестуозное». (И еще множество вариантов).
Ни одна интервенция не обладает модальным (типовым) значением для всех клиентов и ситуаций.
В какой-то ситуации не менее соблазняющим и «инцестуозным» будет молчание и анонимность. Которые – в другом контексте – могут переживаться как что-то поддерживающее, заботливое или – наоборот – садистическое, холодное, преследующее, отвергающее и пр.
Всё может быть всем. Контекст и конкретные процессы в нем определяют, чем же будет именно эта интервенция именно в этой паре именно в этот момент.
——————————
Мне кажется, вы приписываете раскрытию переживаний со стороны терапевта единственное (типовое) значение – «инцестуозное». Но я не уверен, что все клиенты и терапевты во всех контекстах переживают это именно так.
Если мы воспринимаем клиента и психолога в терапевтической ситуации исключительно как эдипова родителя и ребенка (в той версии, как это излагалось Фрейдом), тогда возможно делать такие выводы (и не факт, что они будут отражать переживания клиента).
Но это лишь один из способов концептуализации терапевтических отношений. Есть и другие организующие метафоры. Среди них нет более или менее «правильной», все они пытаются вычленить и описать какие-то регистры опыта (и каждое из этих описаний может оказаться соответствующим или не соответствующим тому, что сейчас переживает клиент).
Например, Льюис Арон и еще ряд реляционных аналитиков (вслед за специалистами, занимающимися исследованиями отношений мать-младенец) подробно описывали важность процесса, когда ребенок может познавать родителя. И когда родитель делает содержания своей психики доступными для ребенка (соответственно в этом подходе совсем другое отношение к самораскрытию).
Но тут важны даже не конкурирующие психоаналитические теории (которых много и каждая из которых описывает какую-то свою "правду").
Для меня важнее то, что в принципе любой опыт открыт множеству значений. И любая интервенция терапевта может переживаться очень по-разному в разных ситуациях. Самораскрытие иногда может переживаться как что-то важное, иногда как что-то неважное. Иногда как что-то поддерживающее, валидирующее субъективную реальность клиента и выполняющее еще множество полезных функций. Иногда как что-то внедрительное и «лишнее». Иногда как что-то соблазняющее и «инцестуозное». (И еще множество вариантов).
Ни одна интервенция не обладает модальным (типовым) значением для всех клиентов и ситуаций.
В какой-то ситуации не менее соблазняющим и «инцестуозным» будет молчание и анонимность. Которые – в другом контексте – могут переживаться как что-то поддерживающее, заботливое или – наоборот – садистическое, холодное, преследующее, отвергающее и пр.
Всё может быть всем. Контекст и конкретные процессы в нем определяют, чем же будет именно эта интервенция именно в этой паре именно в этот момент.
Можно условно выделить три уровня абстракции любой психотерапевтической перспективы:
- философский (базовые допущения и предположения)
- уровень теории (теоретические и клинические модели)
- уровень техники и конкретных способов бытия терапевта в кабинете
Если на философском уровне постулируется интерактивная природа терапевтических отношений ("ты не можешь не взаимодействовать"), это не переводится напрямую в конкретный курс действий в кабинете. Если эпистемологическая позиция аналитика описывается как "участвующий наблюдатель", это не значит, что он должен участвовать каким-то конкретным образом. Если говорится о том, что терапевтические отношения это система взаимного влияния, это не значит, что терапевту предписывается влиять каким-то образом.
Это, скорее, описание "положения вещей" на "философском" уровне, а не предписания на уровне техники. Это способ осмыслять терапевтические отношения, а не руководство по поведению в них.
Все эти философские допущения определенным образом структурируют мышление терапевта. Они также влияют на то, как он обрабатывает данные в кабинете. Но на данном уровне абстракции это совсем не руководства к действиям (каким бы то ни было).
- философский (базовые допущения и предположения)
- уровень теории (теоретические и клинические модели)
- уровень техники и конкретных способов бытия терапевта в кабинете
Если на философском уровне постулируется интерактивная природа терапевтических отношений ("ты не можешь не взаимодействовать"), это не переводится напрямую в конкретный курс действий в кабинете. Если эпистемологическая позиция аналитика описывается как "участвующий наблюдатель", это не значит, что он должен участвовать каким-то конкретным образом. Если говорится о том, что терапевтические отношения это система взаимного влияния, это не значит, что терапевту предписывается влиять каким-то образом.
Это, скорее, описание "положения вещей" на "философском" уровне, а не предписания на уровне техники. Это способ осмыслять терапевтические отношения, а не руководство по поведению в них.
Все эти философские допущения определенным образом структурируют мышление терапевта. Они также влияют на то, как он обрабатывает данные в кабинете. Но на данном уровне абстракции это совсем не руководства к действиям (каким бы то ни было).
Сейчас трудно представить современный психоаналитический подход, который бы отрицал глубоко интерактивную природу психотерапевтического предприятия. Все сходятся в том, что психоанализ представляет собой вид психологической помощи, который происходит от отношений между двумя людьми. Целебным агентом является не таблетка, не книга. Психоанализ – это не техника, которую можно освоить и «применять» к клиентам. Это – процесс, который разворачивается внутри эмоционально насыщенных отношений, которые со временем становятся для обоих участников «более чем настоящим».
В наше время во всех психоаналитических подходах терапевтические отношения рассматриваются как одновременно целиком профессиональные и полностью личные.
Если для обоих участников это не станет «личным», настоящим, заряженным, волнующим, убивающим, питающим и пр., то определенная глубина опыта не будет достигнута никогда. Это будут поверхностные отношения в регистре «психолог-клиент», которые просто «не дотянутся» до глубоких слоев клиентского опыта. Для этого нужно, чтобы для обоих это стало «личным» . Иначе терапия останется всего лишь «искусством объяснения». Это измерение взаимности терапевтических отношений.
Если не будет профессионального «обрамления», то мы окажемся затерянными в бесконечных разыгрываниях, и у нас совсем не останется точек отсчета, откуда мы могли бы понимать и разбираться с тем, что происходит. Профессиональная «прослойка» определенным образом структурирует происходящие процессы и позволяет возникнуть внутри этого контейнера наиболее потаенным и непростым регистрам нашего внутреннего мира. Это измерение асимметрии терапевтических отношений. В жизни отношения сами себя не анализируют, и нам нужен определенный скелет профессиональных ролей, обязательств и пр., который и будет в дальнейшем обрастать и наполняться плотью развивающихся отношений между нами.
Возвращаясь к «личному», вспоминается цитата Стивена Митчелла:
«Пока аналитик не войдет аффективно в реляционную матрицу пациента, или, скорее, не обнаружит себя внутри нее – если аналитик в каком-то смысле не очарован мольбами пациента, не сформирован его проекциями, если он не является антагонистом и не фрустрирован защитами пациента – лечение никогда не будет полностью задействовано, а определенная глубина внутри аналитического опыта будет потеряна».
То же самое касается и клиента.
Чаще всего это требует времени. Но иногда так происходит практически сразу, а порой допустить такую интенсивность отношений может быть страшно, и до этого этапа проходят годы более осторожного и «подготовительного» взаимодействия, прежде чем откроются двери наиболее личных комнат внутреннего мира. Иногда, чтобы попасть в одну комнату, необходимо пройти через ряд других, что тоже может требовать времени.
И - в конце концов - для обоих участников это становится «более чем настоящим».
В наше время во всех психоаналитических подходах терапевтические отношения рассматриваются как одновременно целиком профессиональные и полностью личные.
Если для обоих участников это не станет «личным», настоящим, заряженным, волнующим, убивающим, питающим и пр., то определенная глубина опыта не будет достигнута никогда. Это будут поверхностные отношения в регистре «психолог-клиент», которые просто «не дотянутся» до глубоких слоев клиентского опыта. Для этого нужно, чтобы для обоих это стало «личным» . Иначе терапия останется всего лишь «искусством объяснения». Это измерение взаимности терапевтических отношений.
Если не будет профессионального «обрамления», то мы окажемся затерянными в бесконечных разыгрываниях, и у нас совсем не останется точек отсчета, откуда мы могли бы понимать и разбираться с тем, что происходит. Профессиональная «прослойка» определенным образом структурирует происходящие процессы и позволяет возникнуть внутри этого контейнера наиболее потаенным и непростым регистрам нашего внутреннего мира. Это измерение асимметрии терапевтических отношений. В жизни отношения сами себя не анализируют, и нам нужен определенный скелет профессиональных ролей, обязательств и пр., который и будет в дальнейшем обрастать и наполняться плотью развивающихся отношений между нами.
Возвращаясь к «личному», вспоминается цитата Стивена Митчелла:
«Пока аналитик не войдет аффективно в реляционную матрицу пациента, или, скорее, не обнаружит себя внутри нее – если аналитик в каком-то смысле не очарован мольбами пациента, не сформирован его проекциями, если он не является антагонистом и не фрустрирован защитами пациента – лечение никогда не будет полностью задействовано, а определенная глубина внутри аналитического опыта будет потеряна».
То же самое касается и клиента.
Чаще всего это требует времени. Но иногда так происходит практически сразу, а порой допустить такую интенсивность отношений может быть страшно, и до этого этапа проходят годы более осторожного и «подготовительного» взаимодействия, прежде чем откроются двери наиболее личных комнат внутреннего мира. Иногда, чтобы попасть в одну комнату, необходимо пройти через ряд других, что тоже может требовать времени.
И - в конце концов - для обоих участников это становится «более чем настоящим».
Но как же интересно изучать тот длинный и непростой путь, который преодолели психоаналитические теории до этой точки. Сколько сопротивления в свое время было в признании неизбежности контрпереноса, потом его полезности, потом наличия «реальных» отношений между терапевтом и клиентом (которые концептуализировались в середине XX-го века в виде многочисленных альянсов – «лечебный альянс», «рабочий альянс», «терапевтический альянс»).
В признании влияния клиента на терапевта («интерперсонализация» концепта проективной идентификации, осуществленная Бионом), влияния терапевта на клиента («интерперсонализация» концепта переноса, осуществленная Гиллом).
Неизбежности разыгрываний, потом полезности разыгрываний (как составного элемента так называемого мутативного действия психоанализа)...
...и еще многочисленных признаний на теоретическом уровне, которые я когда-то для удобства сгруппировал в две категории.
1) Все большее втягивание терапевтической позиции «внутрь» терапевтических отношений. И все психоаналитические школы сейчас сходятся в том, что мы не можем располагаться «снаружи» наших отношений с клиентами.
2) Все большее втягивание терапевтической позиции «внутрь» собственной субъективности терапевта, которая сейчас объявляется как «непреодолимая» (также всеми психоаналитическими школами).
В признании влияния клиента на терапевта («интерперсонализация» концепта проективной идентификации, осуществленная Бионом), влияния терапевта на клиента («интерперсонализация» концепта переноса, осуществленная Гиллом).
Неизбежности разыгрываний, потом полезности разыгрываний (как составного элемента так называемого мутативного действия психоанализа)...
...и еще многочисленных признаний на теоретическом уровне, которые я когда-то для удобства сгруппировал в две категории.
1) Все большее втягивание терапевтической позиции «внутрь» терапевтических отношений. И все психоаналитические школы сейчас сходятся в том, что мы не можем располагаться «снаружи» наших отношений с клиентами.
2) Все большее втягивание терапевтической позиции «внутрь» собственной субъективности терапевта, которая сейчас объявляется как «непреодолимая» (также всеми психоаналитическими школами).
О технике психоанализа в эпоху конструктивизма - 1
В каждый момент терапевтического взаимодействия нам приходится делать клинические выборы. Какой вид рамки поддерживать? Модифицировать ли рамку или удерживать ее прежней? Молчаливо откликаться или представить себя каким-то образом? Отвечать на вопросы или нет? Раскрыть переживания контрпереноса или нет? Поделиться своим видением через интерпретацию или, например – через «интерперсональный» подробный расспрос – стимулировать клиента углублять видение опыта самостоятельно?
Мириады других вопросов. В сиюминутности процесса у нас нет времени на раздумья, поэтому мы «задаем» их себе и «отвечаем» на автопилоте (минуя сознание). Наши «ответы» формируются множеством факторов: от личностных особенностей – сквозь нюансы матрицы переноса-контрпереноса и давлений внутри нее – до предпочитаемых теоретических и клинических моделей.
Я хотел бы кратко остановиться на последнем пункте. Раньше с ним было проще. Классическая психоаналитическая теория техники помогала терапевту делать выборы. Она предоставляла четкие предписания, которые должны были работать вне зависимости от конкретных контекстов и, таким образом, гарантировали тиражирование хорошей работы.
Когда терапевт представлялся как находящийся «снаружи» процесса и способный преодолевать свою субъективность (например, мониторить контрперенос и за счет этого не допускать отыгрываний; знать, что сейчас «на самом деле» происходит), было легко разработать последовательные и общеприменимые руководящие принципы для его участия.
В настоящий момент, когда каждая терапевтическая диада рассматривается как уникальная отношенческая конфигурация, а терапевт как вплетенный в поток разыгрываемого взаимодействия, часть которого он не осознает, невозможно (и бессмысленно) предписывать или объявлять вне закона конкретные отклики или реакции. Каждая диада будет вынуждена изобретать свой «психоанализ» заново. А внутри процесса даже самое формально «правильное» поведение терапевта может являться разыгрыванием.
[Здесь мне вспоминается статья Alan Sugarman, опубликованная в 2012-м году в одном из двух наиболее консервативных американских психоаналитических журналов, посвященная самораскрытию. Где автор в итоге заключает – интервенция самораскрытия является нейтральной к терапевтическому действию психоанализа. То есть, как и любая другая интервенция, она может быть полезной в одном контексте, вредной в другом и никакой в третьем.
Это отражает тектонический сдвиг в теории. В частности, в содержании концепта переноса. Который больше не концептуализируется как «искажение», которое «вызывается» в терапии анонимностью и неопределенностью образа терапевта, который клиент будет «разукрашивать» содержимым своей психики.
Но сейчас не об этом.]
В каждый момент терапевтического взаимодействия нам приходится делать клинические выборы. Какой вид рамки поддерживать? Модифицировать ли рамку или удерживать ее прежней? Молчаливо откликаться или представить себя каким-то образом? Отвечать на вопросы или нет? Раскрыть переживания контрпереноса или нет? Поделиться своим видением через интерпретацию или, например – через «интерперсональный» подробный расспрос – стимулировать клиента углублять видение опыта самостоятельно?
Мириады других вопросов. В сиюминутности процесса у нас нет времени на раздумья, поэтому мы «задаем» их себе и «отвечаем» на автопилоте (минуя сознание). Наши «ответы» формируются множеством факторов: от личностных особенностей – сквозь нюансы матрицы переноса-контрпереноса и давлений внутри нее – до предпочитаемых теоретических и клинических моделей.
Я хотел бы кратко остановиться на последнем пункте. Раньше с ним было проще. Классическая психоаналитическая теория техники помогала терапевту делать выборы. Она предоставляла четкие предписания, которые должны были работать вне зависимости от конкретных контекстов и, таким образом, гарантировали тиражирование хорошей работы.
Когда терапевт представлялся как находящийся «снаружи» процесса и способный преодолевать свою субъективность (например, мониторить контрперенос и за счет этого не допускать отыгрываний; знать, что сейчас «на самом деле» происходит), было легко разработать последовательные и общеприменимые руководящие принципы для его участия.
В настоящий момент, когда каждая терапевтическая диада рассматривается как уникальная отношенческая конфигурация, а терапевт как вплетенный в поток разыгрываемого взаимодействия, часть которого он не осознает, невозможно (и бессмысленно) предписывать или объявлять вне закона конкретные отклики или реакции. Каждая диада будет вынуждена изобретать свой «психоанализ» заново. А внутри процесса даже самое формально «правильное» поведение терапевта может являться разыгрыванием.
[Здесь мне вспоминается статья Alan Sugarman, опубликованная в 2012-м году в одном из двух наиболее консервативных американских психоаналитических журналов, посвященная самораскрытию. Где автор в итоге заключает – интервенция самораскрытия является нейтральной к терапевтическому действию психоанализа. То есть, как и любая другая интервенция, она может быть полезной в одном контексте, вредной в другом и никакой в третьем.
Это отражает тектонический сдвиг в теории. В частности, в содержании концепта переноса. Который больше не концептуализируется как «искажение», которое «вызывается» в терапии анонимностью и неопределенностью образа терапевта, который клиент будет «разукрашивать» содержимым своей психики.
Но сейчас не об этом.]
О технике психоанализа в эпоху конструктивизма - 2
Когда у терапевта забирают однозначные руководящие принципы и предписания, с чем же он остается?
В наш век психоаналитического плюрализма он остается с множественными руководящими принципами, иногда противоречащими, а порой и взаимоисключающими. И пониманием их условности. С совокупностью контурных карт, структурирующих его мышление и переживание в терапевтической ситуации разными способами, на разных уровнях, выхватывая и освещая разные зоны опыта.
Оставляет ли это нас с хаосом и не знанием, как себя вести? Наоборот! Это оставляется нас с множественными полезными знаниями, как себя вести. Просто ни одно знание не является абсолютной и всеобъемлющей правдой. Каждая теория позволяет нам заглянуть за тот или иной уголок опыта. И делает картинку более сложной и объемной.
Возвращаясь к технике:
Фрейдистская теория предполагает определенную техническую станцию терапевта, кляйнианская – другую, сэлф-психологическая – третью и так далее. То, как именно концептуализируется терапевтическая позиция внутри подхода, не берется из ниоткуда. Оно является составной частью концептуального полотна конкретной психоаналитической перспективы. И вытекает из ее теории развития, патогенеза, терапевтического действия и др.
То есть вам нужно делать в терапии это и не делать то, потому что мы считаем, что проблема берется тогда-то, из-за того, что происходит (или не происходит) то-то, в терапии это может быть скорректировано так-то, потому что в оптимальных условиях в терапии происходит то-то, следовательно предпочтительная терапевтическая позиция должна представлять из себя то-то.
Если изобразить это предельно упрощенно, то возьмем дихотомию «абстиненция/оптимальная откликаемость» («удовлетворять или не удовлетворять»). Исторически разные группы психоаналитических теорий ратовали за разное. И в поддержку своих технических «истин» они предлагали богатые данные из области раннего развития, свое видение истоков психического страдания, того, что же все-таки работает в терапии и т.д. Этим они обеспечивали концептуального поддержку конкретному руководящему принципу для терапевта.
Если мы выбираем не замыкаться на единственном взгляде на психоаналитическую ситуацию, то в наше время мы находимся в гораздо более выгодном положении, чем наши предшественники. В нашем распоряжении целая вселенная взглядов, каждый из которых несет в себе важную (хотя и частичную) «истину». И именно в этой неоднородной совокупности психоанализ обладает наибольшей силой.
Это не приводит к станции «возможно все», когда можно делать, что захочется. Скорее, это приводит нас к форме само-рефлексивного критического эклектизма. Когда мы понимаем, что каждая интервенция/транзакция обладает множеством потенциальных значений для терапевта и клиента (и не факт, что они совпадают). Часть этих значений доступна сознанию, часть нет. Одна и та же интервенция по-разному бы освещалась разными психоаналитическими теориями («вы предоставляете клиенту важный сэлф-объектный опыт», потому что А, Б и В; «это провал контейнирования и отыгрывание, вы не можете справиться с давлением проективной идентификации», потому что А, Б и В).
И терапевт сейчас лишен прежней уверенности и однозначности восприятия терапевтического взаимодействия – он всегда остается с множественностью потенциальных значений любого действия (или не-действия) в терапии. Часть из которых недоступна его сознанию.
Это парадоксальным образом приводит нас к большей свободе и аутентичности, с одной стороны, но требует большей ответственности и дисциплинированности, с другой. Наша позиция теперь располагается посреди диалектического напряжения между этими полюсами; между необходимостью учитывать и верить в каждый теоретический ракурс и понимать условность любого из них; работать, держась одной рукой за психоаналитический ритуал, второй – за спонтанность взаимодействия и непредсказуемость разворачивающихся процессов.
Когда у терапевта забирают однозначные руководящие принципы и предписания, с чем же он остается?
В наш век психоаналитического плюрализма он остается с множественными руководящими принципами, иногда противоречащими, а порой и взаимоисключающими. И пониманием их условности. С совокупностью контурных карт, структурирующих его мышление и переживание в терапевтической ситуации разными способами, на разных уровнях, выхватывая и освещая разные зоны опыта.
Оставляет ли это нас с хаосом и не знанием, как себя вести? Наоборот! Это оставляется нас с множественными полезными знаниями, как себя вести. Просто ни одно знание не является абсолютной и всеобъемлющей правдой. Каждая теория позволяет нам заглянуть за тот или иной уголок опыта. И делает картинку более сложной и объемной.
Возвращаясь к технике:
Фрейдистская теория предполагает определенную техническую станцию терапевта, кляйнианская – другую, сэлф-психологическая – третью и так далее. То, как именно концептуализируется терапевтическая позиция внутри подхода, не берется из ниоткуда. Оно является составной частью концептуального полотна конкретной психоаналитической перспективы. И вытекает из ее теории развития, патогенеза, терапевтического действия и др.
То есть вам нужно делать в терапии это и не делать то, потому что мы считаем, что проблема берется тогда-то, из-за того, что происходит (или не происходит) то-то, в терапии это может быть скорректировано так-то, потому что в оптимальных условиях в терапии происходит то-то, следовательно предпочтительная терапевтическая позиция должна представлять из себя то-то.
Если изобразить это предельно упрощенно, то возьмем дихотомию «абстиненция/оптимальная откликаемость» («удовлетворять или не удовлетворять»). Исторически разные группы психоаналитических теорий ратовали за разное. И в поддержку своих технических «истин» они предлагали богатые данные из области раннего развития, свое видение истоков психического страдания, того, что же все-таки работает в терапии и т.д. Этим они обеспечивали концептуального поддержку конкретному руководящему принципу для терапевта.
Если мы выбираем не замыкаться на единственном взгляде на психоаналитическую ситуацию, то в наше время мы находимся в гораздо более выгодном положении, чем наши предшественники. В нашем распоряжении целая вселенная взглядов, каждый из которых несет в себе важную (хотя и частичную) «истину». И именно в этой неоднородной совокупности психоанализ обладает наибольшей силой.
Это не приводит к станции «возможно все», когда можно делать, что захочется. Скорее, это приводит нас к форме само-рефлексивного критического эклектизма. Когда мы понимаем, что каждая интервенция/транзакция обладает множеством потенциальных значений для терапевта и клиента (и не факт, что они совпадают). Часть этих значений доступна сознанию, часть нет. Одна и та же интервенция по-разному бы освещалась разными психоаналитическими теориями («вы предоставляете клиенту важный сэлф-объектный опыт», потому что А, Б и В; «это провал контейнирования и отыгрывание, вы не можете справиться с давлением проективной идентификации», потому что А, Б и В).
И терапевт сейчас лишен прежней уверенности и однозначности восприятия терапевтического взаимодействия – он всегда остается с множественностью потенциальных значений любого действия (или не-действия) в терапии. Часть из которых недоступна его сознанию.
Это парадоксальным образом приводит нас к большей свободе и аутентичности, с одной стороны, но требует большей ответственности и дисциплинированности, с другой. Наша позиция теперь располагается посреди диалектического напряжения между этими полюсами; между необходимостью учитывать и верить в каждый теоретический ракурс и понимать условность любого из них; работать, держась одной рукой за психоаналитический ритуал, второй – за спонтанность взаимодействия и непредсказуемость разворачивающихся процессов.
О технике психоанализа в эпоху конструктивизма - 3
И во всем этом практика психоанализа определяется через что угодно, но только не через технику (и даже не через совокупность технических процедур). Скорее, нам стоит вести речь про особый тип мышления и переживания. А, точнее, различные типы, предлагаемые нам конкурирующими теориями.
Психоанализ силен этой какофонией. И именно в ее противоречивой целостности он разворачивается в полный рост.
И во всем этом практика психоанализа определяется через что угодно, но только не через технику (и даже не через совокупность технических процедур). Скорее, нам стоит вести речь про особый тип мышления и переживания. А, точнее, различные типы, предлагаемые нам конкурирующими теориями.
Психоанализ силен этой какофонией. И именно в ее противоречивой целостности он разворачивается в полный рост.
Когда в терапевтических отношениях достигнута достаточная глубина близости/связанности, когда терапевт оказался «внутри» матрицы переноса-контрпереноса, когда он «потерялся» в потоке разыгрываемого взаимодействия -
изменения в терапевте влияют на изменения в клиенте, даже если они не сопровождаются интерпретацией или другой формой интервенции.
Здесь можно переиначить старый анекдот.
Сколько терапевтов нужно, чтобы открутить лампочку?
Старый ответ: Один, только лампочка должна захотеть измениться.
Новый ответ: Один, только терапевт должен измениться первым.
изменения в терапевте влияют на изменения в клиенте, даже если они не сопровождаются интерпретацией или другой формой интервенции.
Здесь можно переиначить старый анекдот.
Сколько терапевтов нужно, чтобы открутить лампочку?
Старый ответ: Один, только лампочка должна захотеть измениться.
Новый ответ: Один, только терапевт должен измениться первым.
Любая метапсихология всегда начинается как чья-то личная метафора (будь то Фрейда, Салливана, Винникотта, Митчелла и др.).
И в какой-то момент, если она достаточно убедительна для достаточного количества коллег, то становится институциализированной.
А затем - со временем - отрывается от своего «частного» происхождения (как ракурса, несущего в себе частичную «истину»). И рискует превратиться в универсально верный способ смотреть на мир и объяснять вещи. Некоторые теории могут даже мумифицироваться и канонизироваться.
Ну а мы можем забывать (или вовсе не подозревать), насколько личностными являются психоаналитические теории и сколько в них самовыражения автора.
[Если на секунду перепрыгнуть на другой уровень абстракции, то ровно столько же «личного» в каждой нашей интервенции и «понималке» в терапии с клиентом]
Это «личностное измерение», конечно, пронизывает и «технику» работы.
Знаете, например, почему Салливан предпочитал работать вне матрицы переноса-контрпереноса (по сути он полностью и целенаправлено позиционировал себя «снаружи» переноса клиента)?
Причин много (включая вполне рациональные и те, которые привели к последующим важнейшим теоретическим развитиям в интерперсональном психоанализе), но здесь я хотел бы остановиться следующих двух.
В его описаниях клиент настолько хрупок, а тревога дезорганизует. С чего бы это?
Салливан действительно знал, что клиенты, с которыми он работал (в основном диагностируемые как страдающие теми или иными формами шизофрении) не могли получить пользу от прямой и интенсивной аффективной встречи с терапевтом, потому что уровень не символизированного аффекта, который мог быть запущен, был слишком высок.
Поэтому он работал «вне» переноса и поддерживал то, что можно назвать «контрпроекцией».
Ну если мы чуть ближе познакомимся с личностью самого Салливана, то становится ясно, что он работал так в равной степени исходя из собственной потребности в аффективной безопасности (а также из конкретного набора ценностей и организующих принципов).
И эти два фактора (в совокупности с другими) позволяют нам более контекстуально (объемно) посмотреть на то, что может показаться в его работе экстремальным вариантом обеспечения безопаности для его клиентов.
Подобная деконструкция конкретного психоаналитического взгляда (в данном сообщении - крупица деконструкции) позволяет нам более осознанно и избирательнг обращаться с тем, что он нам может дать.
Наши теоретические предпочтения коренятся в личных вкусах, ценностях и эстетике, в идентификациях со значимыми учителями и личными терапевтами, и, конечно, в наших собственных зонах уязвимости, областях комфорта и дискомфорта.
Деконструировать свои взгляды (в том числе с помощью коллег) не менее полезно - чтобы рефлексировать винтики, из которых строятся наши собственные «правды» и «истины».
И в какой-то момент, если она достаточно убедительна для достаточного количества коллег, то становится институциализированной.
А затем - со временем - отрывается от своего «частного» происхождения (как ракурса, несущего в себе частичную «истину»). И рискует превратиться в универсально верный способ смотреть на мир и объяснять вещи. Некоторые теории могут даже мумифицироваться и канонизироваться.
Ну а мы можем забывать (или вовсе не подозревать), насколько личностными являются психоаналитические теории и сколько в них самовыражения автора.
[Если на секунду перепрыгнуть на другой уровень абстракции, то ровно столько же «личного» в каждой нашей интервенции и «понималке» в терапии с клиентом]
Это «личностное измерение», конечно, пронизывает и «технику» работы.
Знаете, например, почему Салливан предпочитал работать вне матрицы переноса-контрпереноса (по сути он полностью и целенаправлено позиционировал себя «снаружи» переноса клиента)?
Причин много (включая вполне рациональные и те, которые привели к последующим важнейшим теоретическим развитиям в интерперсональном психоанализе), но здесь я хотел бы остановиться следующих двух.
В его описаниях клиент настолько хрупок, а тревога дезорганизует. С чего бы это?
Салливан действительно знал, что клиенты, с которыми он работал (в основном диагностируемые как страдающие теми или иными формами шизофрении) не могли получить пользу от прямой и интенсивной аффективной встречи с терапевтом, потому что уровень не символизированного аффекта, который мог быть запущен, был слишком высок.
Поэтому он работал «вне» переноса и поддерживал то, что можно назвать «контрпроекцией».
Ну если мы чуть ближе познакомимся с личностью самого Салливана, то становится ясно, что он работал так в равной степени исходя из собственной потребности в аффективной безопасности (а также из конкретного набора ценностей и организующих принципов).
И эти два фактора (в совокупности с другими) позволяют нам более контекстуально (объемно) посмотреть на то, что может показаться в его работе экстремальным вариантом обеспечения безопаности для его клиентов.
Подобная деконструкция конкретного психоаналитического взгляда (в данном сообщении - крупица деконструкции) позволяет нам более осознанно и избирательнг обращаться с тем, что он нам может дать.
Наши теоретические предпочтения коренятся в личных вкусах, ценностях и эстетике, в идентификациях со значимыми учителями и личными терапевтами, и, конечно, в наших собственных зонах уязвимости, областях комфорта и дискомфорта.
Деконструировать свои взгляды (в том числе с помощью коллег) не менее полезно - чтобы рефлексировать винтики, из которых строятся наши собственные «правды» и «истины».
16 февраля в 19:00 в Москве
22 февраля в 19:00 онлайн
буду рассказывать об интерперсональном психоанализе.
Кому интересно, вот ссылки с более подробным описанием:
https://www.facebook.com/1016919734/posts/10218535292626355/?d=n
https://vk.com/wall172765132_1189
https://www.b17.ru/training.php?id=67981
22 февраля в 19:00 онлайн
буду рассказывать об интерперсональном психоанализе.
Кому интересно, вот ссылки с более подробным описанием:
https://www.facebook.com/1016919734/posts/10218535292626355/?d=n
https://vk.com/wall172765132_1189
https://www.b17.ru/training.php?id=67981
Коллеги, спасибо большое, что пришли! Спасибо всем за интерес, внимательное отношение и теплый прием.
Мы вместе создали такое межличностное поле, в котором было приятно находиться и делиться знаниями.
Повторю эту лекцию в онлайне в субботу в 19:00.
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10218761093871245
https://vk.com/lev_chuk?w=wall172765132_1193
Мы вместе создали такое межличностное поле, в котором было приятно находиться и делиться знаниями.
Повторю эту лекцию в онлайне в субботу в 19:00.
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10218761093871245
https://vk.com/lev_chuk?w=wall172765132_1193
На последней лекции я уделил много внимания тому, почему классической теории было так трудно объять интерактивное измерение психоаналитического процесса. И какие ее организующие принципы ответственны за это.
Тем не менее, годы шли, и теоретическое здание классического психоанализа сильно трансформировалось, и в 1980-е годы появился термин "взаимодействие" как технический внутри этого подхода.
Однако они снова столкнулись со старой проблемой - как утвердить место взаимодействия, не оставляя центральности исследования внутрипсихического опыта? Другими словами, может ли классический аналитик признавать центральность взаимодействия, не становясь при этом интерперсональщиком?
Ответ - не может.
И поэтому получилась палка на двух концах . С одной стороны, все эти новые фрейдистские термины 80-х ("актуализация", "взаимодействие", "разыгрывание") использовались, чтобы создать концептуальное пространство, способное объять интерактивное измерение. И это расширение классического подхода.
Но!
В то же самое время все эти термины использовались, чтобы сдерживать и ограничивать интерактивное измерение психоанализа.
Почему?
Да потому что вместо признания центральной и ключевой роли взаимодействия и его непрерывного и вездесущего характера, оно опечатывалось в отдельные зоны, для него как будто бы очерчивались пределы.
И это странно: как будто вот тут есть взаимодействие, а вот тут его уже нет.
Как будто бы в терапевтических отношениях есть регистр, где мы - это система взаимного влияния и воздействия.
И есть какой-то регистр, где это каким-то странным образом не так (то есть мы по-прежнему видим остатки древней модели объективного наблюдателя, способного располагаться "снаружи" отношений и преодолевать систему взаимного влияния).
К 00-м ситуация изменится. И классический подход станет еще ближе к интерперсональному.
Тем не менее, годы шли, и теоретическое здание классического психоанализа сильно трансформировалось, и в 1980-е годы появился термин "взаимодействие" как технический внутри этого подхода.
Однако они снова столкнулись со старой проблемой - как утвердить место взаимодействия, не оставляя центральности исследования внутрипсихического опыта? Другими словами, может ли классический аналитик признавать центральность взаимодействия, не становясь при этом интерперсональщиком?
Ответ - не может.
И поэтому получилась палка на двух концах . С одной стороны, все эти новые фрейдистские термины 80-х ("актуализация", "взаимодействие", "разыгрывание") использовались, чтобы создать концептуальное пространство, способное объять интерактивное измерение. И это расширение классического подхода.
Но!
В то же самое время все эти термины использовались, чтобы сдерживать и ограничивать интерактивное измерение психоанализа.
Почему?
Да потому что вместо признания центральной и ключевой роли взаимодействия и его непрерывного и вездесущего характера, оно опечатывалось в отдельные зоны, для него как будто бы очерчивались пределы.
И это странно: как будто вот тут есть взаимодействие, а вот тут его уже нет.
Как будто бы в терапевтических отношениях есть регистр, где мы - это система взаимного влияния и воздействия.
И есть какой-то регистр, где это каким-то странным образом не так (то есть мы по-прежнему видим остатки древней модели объективного наблюдателя, способного располагаться "снаружи" отношений и преодолевать систему взаимного влияния).
К 00-м ситуация изменится. И классический подход станет еще ближе к интерперсональному.
Коллеги, для тех, кто хотел, но не смог попасть на вебинар по разыгрыванию, я буду его повторять.
Пишите на почту
levchuk.psy@gmail.com
Эта встреча будет первой из цикла про разыгрывание (как его понимают в разных психоаналитических традициях). На ней мы окунемся в американский фрейдизм конца 80-х-первой половины 90-х – время и место рождения этого концепта.
В те годы контрперенос уже стал «общей почвой» для всех психоаналитических подходов. Клиенты забираются терапевту под кожу – это признавалось не только неизбежным, но и необходимым для успешного процесса. Есть опыт, который не передается на языке слов. Что-то можно «понять» только через «прожить». И наши совместные аффективные состояния выступают почтальонами невербального.
Контрперенос – это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие. К тому времени звучало все больше о вплетенности терапевта и клиента друг в друга, изнутри отношений. Теперь не только отдельные школы, но сам психоаналитический мейнстрим в США двигался на «интерсубъективную» территорию (вне зависимости от того, использовалось ли там это слово).
В так называемой эпистемологической позиции терапевта оставалось все меньше «снаружи», которое гарантировало бы ему позицию незамутненного (и не влияющего) наблюдателя. Отныне он мыслился как одной-ногой-соучастник возникающих отношенческих конфигураций в кабинете.
С другой стороны, в ткань психоанализа просачивался постмодернизм, который ставил под сомнение идеалы Истины, рациональности, объективности. И становилось все трудней допускать, что терапевт может находиться в объективной позиции относительно опыта клиента и – что еще важней! – своего собственного опыта. Если у тебя есть бессознательное, ты по определению слеп на один глаз. И на один глаз не отдаешь себе отчет в том, что делаешь и что все это значит.
Между тем стиралась старинная и когда-то непроходимая грань между действием и мышлением. Когда-то считалось, что ты либо мыслишь, ассоциируешь, вспоминаешь и пр. и выполняешь аналитическую работу, либо действуешь, отыгрываешь, отреагируешь и не выполняешь аналитическую работу.
К началу 90-х изменились представления о самом коммуникативном процессе. Слова – это тоже действия. Словами можно погладить, оттолкнуть, пощекотать и ударить, поперхнуться и даже убить. И с другой стороны – любые действия несут в себе коммуникативный аспект, они всегда о чем-то сообщают, что-то передают (особенно когда нет возможности «рассказать» об этом другим способом).
Все это сделало терапевтов менее уверенными, но более любопытными. И позволило объять те регистры взаимодействия, которые до этого вообще исключались из рассмотрения, потому что на них в психоанализе лежало концептуальное вето. Отныне не только внутренний опыт терапевта, но и его способы бытия с клиентом становятся предметом анализа.
Может ли мое поведение сказать мне о том, что не улавливают мои мысли и чувства?
Пишите на почту
levchuk.psy@gmail.com
Эта встреча будет первой из цикла про разыгрывание (как его понимают в разных психоаналитических традициях). На ней мы окунемся в американский фрейдизм конца 80-х-первой половины 90-х – время и место рождения этого концепта.
В те годы контрперенос уже стал «общей почвой» для всех психоаналитических подходов. Клиенты забираются терапевту под кожу – это признавалось не только неизбежным, но и необходимым для успешного процесса. Есть опыт, который не передается на языке слов. Что-то можно «понять» только через «прожить». И наши совместные аффективные состояния выступают почтальонами невербального.
Контрперенос – это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие. К тому времени звучало все больше о вплетенности терапевта и клиента друг в друга, изнутри отношений. Теперь не только отдельные школы, но сам психоаналитический мейнстрим в США двигался на «интерсубъективную» территорию (вне зависимости от того, использовалось ли там это слово).
В так называемой эпистемологической позиции терапевта оставалось все меньше «снаружи», которое гарантировало бы ему позицию незамутненного (и не влияющего) наблюдателя. Отныне он мыслился как одной-ногой-соучастник возникающих отношенческих конфигураций в кабинете.
С другой стороны, в ткань психоанализа просачивался постмодернизм, который ставил под сомнение идеалы Истины, рациональности, объективности. И становилось все трудней допускать, что терапевт может находиться в объективной позиции относительно опыта клиента и – что еще важней! – своего собственного опыта. Если у тебя есть бессознательное, ты по определению слеп на один глаз. И на один глаз не отдаешь себе отчет в том, что делаешь и что все это значит.
Между тем стиралась старинная и когда-то непроходимая грань между действием и мышлением. Когда-то считалось, что ты либо мыслишь, ассоциируешь, вспоминаешь и пр. и выполняешь аналитическую работу, либо действуешь, отыгрываешь, отреагируешь и не выполняешь аналитическую работу.
К началу 90-х изменились представления о самом коммуникативном процессе. Слова – это тоже действия. Словами можно погладить, оттолкнуть, пощекотать и ударить, поперхнуться и даже убить. И с другой стороны – любые действия несут в себе коммуникативный аспект, они всегда о чем-то сообщают, что-то передают (особенно когда нет возможности «рассказать» об этом другим способом).
Все это сделало терапевтов менее уверенными, но более любопытными. И позволило объять те регистры взаимодействия, которые до этого вообще исключались из рассмотрения, потому что на них в психоанализе лежало концептуальное вето. Отныне не только внутренний опыт терапевта, но и его способы бытия с клиентом становятся предметом анализа.
Может ли мое поведение сказать мне о том, что не улавливают мои мысли и чувства?
[в продолжение предыдущего поста - часть 1]
В 1995-м году в Международном журнале психоанализа вышла знаковая статья, подытожившая существующие на тот момент взгляды на контрперенос. Именно там Глен Габбард обозначил его как «common ground» (общую почву, область, в которой сходятся взгляды) для всех психоаналитических направлений.
Еще 40 лет назад такое невозможно было представить.
В середине XX века (на протяжении буквально трех лет с 1949 по 1951 гг.) трое психоаналитиков за пределами северной Америки (Винникотт, Хайманн, Литтл) сформулировали свои взгляды на контрперенос. Идея заключалась в том, что собственный опыт терапевта в контакте с клиентом мог быть источником ценной информации о последнем. Похожие (но не слышимые) голоса раздавались и в США (из интерперсональной вселенной Клара Томпсон писала об этом в 1950). Чуть позже к этому хору присоединится и южная Америка (Рэкер в 1953).
Североамериканский эго-психологический мейнстрим решительно отвергал такую позицию. В те далекие годы контрперенос оставался для них «загрязнением» работы, продуктом личных трудностей терапевта, которые «вываливаются» в поле наблюдения и мешают ему ясно мыслить. Контрперенос продолжал объявляться преградой для терапевтического процесса.
В итоге, в 1950-х психоаналитический мир оказался с множеством «контрпереносов» и отсутствием каких-либо переговоров по этому поводу. Каждое сообщество жило в своей изолированной вселенной. В 1960-х некоторые британские кляйнианцы начали посещать (а в некоторых случаях и присоединяться) к лос-анджелесскому психоаналитическому обществу и институту. Дискуссии были бурными. Споры часто заканчивалось тупиком: кляйнианцы говорили, что они работают с более «тяжелыми» клиентами (а в частном порядке подразумевали, что фрейдисты имеют дело с тривиальными проблемами и работают поверхностным образом). Фрейдисты говорили, что кляйнианцы требуют от своих клиентов слишком многого (а в частном порядке подразумевали, что то, что делают кляйнианцы, не является психоанализом). В крайних случаях некоторые аналитики называли своих оппонентов психопатами. Дело дошло до того, что Американская психоаналитическая ассоциация сочла необходимым вмешаться.
В 1995-м году в Международном журнале психоанализа вышла знаковая статья, подытожившая существующие на тот момент взгляды на контрперенос. Именно там Глен Габбард обозначил его как «common ground» (общую почву, область, в которой сходятся взгляды) для всех психоаналитических направлений.
Еще 40 лет назад такое невозможно было представить.
В середине XX века (на протяжении буквально трех лет с 1949 по 1951 гг.) трое психоаналитиков за пределами северной Америки (Винникотт, Хайманн, Литтл) сформулировали свои взгляды на контрперенос. Идея заключалась в том, что собственный опыт терапевта в контакте с клиентом мог быть источником ценной информации о последнем. Похожие (но не слышимые) голоса раздавались и в США (из интерперсональной вселенной Клара Томпсон писала об этом в 1950). Чуть позже к этому хору присоединится и южная Америка (Рэкер в 1953).
Североамериканский эго-психологический мейнстрим решительно отвергал такую позицию. В те далекие годы контрперенос оставался для них «загрязнением» работы, продуктом личных трудностей терапевта, которые «вываливаются» в поле наблюдения и мешают ему ясно мыслить. Контрперенос продолжал объявляться преградой для терапевтического процесса.
В итоге, в 1950-х психоаналитический мир оказался с множеством «контрпереносов» и отсутствием каких-либо переговоров по этому поводу. Каждое сообщество жило в своей изолированной вселенной. В 1960-х некоторые британские кляйнианцы начали посещать (а в некоторых случаях и присоединяться) к лос-анджелесскому психоаналитическому обществу и институту. Дискуссии были бурными. Споры часто заканчивалось тупиком: кляйнианцы говорили, что они работают с более «тяжелыми» клиентами (а в частном порядке подразумевали, что фрейдисты имеют дело с тривиальными проблемами и работают поверхностным образом). Фрейдисты говорили, что кляйнианцы требуют от своих клиентов слишком многого (а в частном порядке подразумевали, что то, что делают кляйнианцы, не является психоанализом). В крайних случаях некоторые аналитики называли своих оппонентов психопатами. Дело дошло до того, что Американская психоаналитическая ассоциация сочла необходимым вмешаться.
[в продолжение предыдущего поста - часть 2]
В середине века любые представления о контрпереносе было значительно проще тех, которые сформировались к 1995-му году. Тогда для американцев контрперенос являлся загрязнением, а для британцев – нечто, полученным целиком от клиента, без какого-либо влияния личности терапевта (именно за это интерперсональные аналитики, стоявшие в стороне от этих дебатов, критиковали британцев за то, что они заменили «чистый экран» на «пустой контейнер»).
За последующие годы произошло много чего, каждая психоаналитическая традиция не стояла на месте и продолжала развиваться, преодолевая собственные ограничения и выходя за их рамки. К тому же границы между теориями становились все более проницаемыми. Диалоги заканчивались не только обвинения оппонентов, но и переосмыслением собственных взглядов. Несмотря на главенство эго-психологии в США, появлялись такие авторы, как Левальд, которые интегрировал идеи из «местного» структурного подхода с положениями из теорий объектных отношений; интерперсональные психоаналитики тянулись в сторону независимой (средней) британской группы и т.д.
Внес свою лепту и постмодернизм с его деконструкцией больших Истин. Становилось понятней, что за каждым «истинным психоанализом» стоит субъективность его создателя с определенными личностными особенностями, слепыми пятнами и пр., социальный, экономический, политический и др. контексты, которые оказывают влияние на облик теории, и множество других факторов.
Именно влияние постмодернизма ответственно за то, что психоанализ превратился из набора «истинных психоанализов» в «психоаналитический плюрализм». Применительно к состоянию психоаналитической теории это слово («плюрализм») впервые зазвучало в публичном поле в 1987-м году в (знаковая статья Арнольда Купера в Журнале американской психоаналитической ассоциации).
Теперь появилось законное место для разных психоаналитических перспектив (порой противоречащих друг другу и даже противоположных в каких-то аспектах), каждая из которых считалась одинаково легитимным психоанализом. Началась новая эра.
Ну и возвращаясь к контрпереносу…
В середине века любые представления о контрпереносе было значительно проще тех, которые сформировались к 1995-му году. Тогда для американцев контрперенос являлся загрязнением, а для британцев – нечто, полученным целиком от клиента, без какого-либо влияния личности терапевта (именно за это интерперсональные аналитики, стоявшие в стороне от этих дебатов, критиковали британцев за то, что они заменили «чистый экран» на «пустой контейнер»).
За последующие годы произошло много чего, каждая психоаналитическая традиция не стояла на месте и продолжала развиваться, преодолевая собственные ограничения и выходя за их рамки. К тому же границы между теориями становились все более проницаемыми. Диалоги заканчивались не только обвинения оппонентов, но и переосмыслением собственных взглядов. Несмотря на главенство эго-психологии в США, появлялись такие авторы, как Левальд, которые интегрировал идеи из «местного» структурного подхода с положениями из теорий объектных отношений; интерперсональные психоаналитики тянулись в сторону независимой (средней) британской группы и т.д.
Внес свою лепту и постмодернизм с его деконструкцией больших Истин. Становилось понятней, что за каждым «истинным психоанализом» стоит субъективность его создателя с определенными личностными особенностями, слепыми пятнами и пр., социальный, экономический, политический и др. контексты, которые оказывают влияние на облик теории, и множество других факторов.
Именно влияние постмодернизма ответственно за то, что психоанализ превратился из набора «истинных психоанализов» в «психоаналитический плюрализм». Применительно к состоянию психоаналитической теории это слово («плюрализм») впервые зазвучало в публичном поле в 1987-м году в (знаковая статья Арнольда Купера в Журнале американской психоаналитической ассоциации).
Теперь появилось законное место для разных психоаналитических перспектив (порой противоречащих друг другу и даже противоположных в каких-то аспектах), каждая из которых считалась одинаково легитимным психоанализом. Началась новая эра.
Ну и возвращаясь к контрпереносу…
[в продолжение предыдущего поста - часть 3]
К середине 1990-х появилось пространство для публикаций и заявлений о том, что есть почва, которая является общей для всех психоаналитических направлений. Аналитики всех школ принимали идею о том, что контрперенос мог быть полезным источником информации о клиенте (интересно, что «победила» исторически кляйнианская точка зрения).
Но.
Контрперенос это не телепатический «чистый» доступ к внутреннему миру клиента. Субъективность терапевта никуда не девается. И она влияет на готовый продукт.
Как любят в таких случаях говорит интерперсональные психоаналитики, произошла «интерперсонализация» концепта контрпереноса. То есть контрперенос (как и перенос) – это продукт взаимодействия субъективностей терапевта и клиента. Это некий суммирующий опыт, совместно созданный феномен, который включает вклад обоих участников пары.
Несмотря на отличия в том, может ли терапевт отличить контрперенос от другой части своей личности (как, считали, например, американские фрейдисты) или не может (как считали реляционные психоаналитики), все сходились в том, что опыт терапевта помогает ему понять что-то важное про клиента.
К середине 1990-х появлялось все больше публикаций не только о контрпереносе как внутреннем опыте терапевта, но и как об особой форме вовлеченности и действования в отношениях (то есть в него включался поведенческий регистр).
В эти годы в США стремительно набирал популярность концепт разыгрывания (enactment), существовал концепт ролевой откликаемости (Сандлера), расширенная версия концепта проективной идентификации (рожденного в руках Кляйн как внутрипсихическая фантазия, затем расширившегося в руках Биона до способа взаимодействия и формы коммуникации).
Все они говорили о том, что терапевт не только постоянно что-то чувствует в контакте с клиентом, но и неизбежно ведет себя каким-то особым образом (порой невольным и бессознательным), что также может говорить о чем-то важном (до чего порой не дотянуться другими способами познания).
К середине 1990-х появилось пространство для публикаций и заявлений о том, что есть почва, которая является общей для всех психоаналитических направлений. Аналитики всех школ принимали идею о том, что контрперенос мог быть полезным источником информации о клиенте (интересно, что «победила» исторически кляйнианская точка зрения).
Но.
Контрперенос это не телепатический «чистый» доступ к внутреннему миру клиента. Субъективность терапевта никуда не девается. И она влияет на готовый продукт.
Как любят в таких случаях говорит интерперсональные психоаналитики, произошла «интерперсонализация» концепта контрпереноса. То есть контрперенос (как и перенос) – это продукт взаимодействия субъективностей терапевта и клиента. Это некий суммирующий опыт, совместно созданный феномен, который включает вклад обоих участников пары.
Несмотря на отличия в том, может ли терапевт отличить контрперенос от другой части своей личности (как, считали, например, американские фрейдисты) или не может (как считали реляционные психоаналитики), все сходились в том, что опыт терапевта помогает ему понять что-то важное про клиента.
К середине 1990-х появлялось все больше публикаций не только о контрпереносе как внутреннем опыте терапевта, но и как об особой форме вовлеченности и действования в отношениях (то есть в него включался поведенческий регистр).
В эти годы в США стремительно набирал популярность концепт разыгрывания (enactment), существовал концепт ролевой откликаемости (Сандлера), расширенная версия концепта проективной идентификации (рожденного в руках Кляйн как внутрипсихическая фантазия, затем расширившегося в руках Биона до способа взаимодействия и формы коммуникации).
Все они говорили о том, что терапевт не только постоянно что-то чувствует в контакте с клиентом, но и неизбежно ведет себя каким-то особым образом (порой невольным и бессознательным), что также может говорить о чем-то важном (до чего порой не дотянуться другими способами познания).