О потере, пустоте и горевании как обучении
(продолжение и конец заметки)

И раз уж мы заговорили о хроническом чувстве пустоты, стоит сказать, что некоторые авторы здесь обнаруживают пределы логики утраты.

В горе мы обычно можем назвать того, кто прежде присутствовал, а теперь стал необратимо физически недоступным. Но как быть с хронической пустотой, при которой человек вообще не чувствует, что потерял нечто прежде имевшееся?

А что, если переживание непрерывности себя или надежной связи никогда не было достаточно устойчивым и доступным?

Что, если человек не потерял прежнюю внутреннюю наполненность, а вообще не успел почувствовать, что на неё можно опереться?

Тогда вопрос «Чего теперь нет?» может навязывать логику утраты там, где у нас не исчезновение когда-то бывшей наполненности, а ее изначальная недоступность (другими словами, не потеря уже присвоенной жизни, а чувство, что собственная жизнь никогда по-настоящему не становилась своей).

Поэтому в работе имеет смысл учитывать по крайней мере две возможности:

1. Здесь отсутствует нечто прежде присутствовавшее и доступное.

2. Здесь никогда не возникало достаточно устойчивого переживания, что нечто или кто-то – другой человек, связь, чувство себя, смысл – может надежно присутствовать и что на это присутствие можно опереться.

Понятно, эти два варианты не исключают друг друга, потому что реальная утрата может накладываться на более ранний опыт ненадежности, а переживание хронической пустоты – обостряться после потери конкретного человека или привычного мира.

Но в этой заметке давайте пока вернемся к первому пункту.

Горе способно делать отсутствующего парадоксально присутствующим. В переживании утраты пространство нередко становится пустым именно потому, что продолжает оставлять место для того, кто прежде его занимал. Мы замечаем отсутствие близкого именно потому, что тело, вещи, привычки и весь окружающий мир еще продолжают ожидать его появления.

Здесь часто появляться метафора соединения, например ниточек. Представим, что нас с близким человеком или привычным миром связывает множество нитей. При потере эти нити не исчезают мгновенно (это было бы в чем-то даже легче). Они продолжают тянуться в сторону того, что больше не доступно в прежней форме, и отсутствие настолько ощутимо как раз из-за этого напряжения между сохраняющейся направленностью и недоступностью адресата.

При таком взгляде пустота возникает не из полного исчезновения направленности, а, наоборот, из ее сохранения в ситуации, где прежняя встреча с адресатом больше невозможна.

На другом уровне одна из современных нейрокогнитивных моделей описывает похожее расхождение как конфликт между знанием о смерти и сформированной привязанностью системой ожиданий. Авторы называют эту модель gone-but-also-everlasting.

Человек знает, что близкий умер, но сформировавшаяся за годы отношений система ожиданий все еще предполагает, что он существует где-то в мире и в принципе доступен, что его можно позвать, найти, дождаться, встретить. И авторы предлагают понимать эту сторону горевания как медленное обучение. Мозгу, телу и всей системе повседневных привычек приходится многократно сталкиваться с новой реальностью и постепенно обновлять ожидания, сформированные в мире, где возвращение близкого было возможным.

В общем, вот такая вот заметка на основе моих конспектов (преимущественно из области феноменологической психопатологии, но не только). Если будет интересно, в конспектах еще много разного, можем продолжить.

Александр Левчук
06.08.26

Супервизия у интерперсональных аналитиков.

Коллеги, в августе мы взглянули на супервизию из ветки Гарри Салливана и Эдгара Левенсона.

Сегодня – другая ветка, супервизор здесь является последователем Бенджамина Вольштейна и Уоррена Уилнера (даю пол зуба, что это был Джон Фискалини).

А еще некоторые из вас в последние годы успели поучиться у автора этой статьи:) Ссылка на нее будет внизу текста.

≥≥≥