Мне прислали несколько вопросов, на один из которых я хотел бы записать здесь ответ.
"Я не знал, что в США произошло критическое переосмысление позиции терапевта.
Было бы интересно узнать то, как это происходило с конкретными психоаналитиками".
Ответ ниже ——>>>
"Я не знал, что в США произошло критическое переосмысление позиции терапевта.
Было бы интересно узнать то, как это происходило с конкретными психоаналитиками".
Ответ ниже ——>>>
[Ниже сообщение из рубрики – проблемы 1980-х или реляционный психоанализ как радикальная теория поля]
Исходя из предыдущих голосовых сообщений:
Если мы отбрасываем дихотомию «перенос – реальные отношения», то с чем мы остаемся? И что тогда вообще перенос? Что вы имеете ввиду, когда говорите, что перенос – это не про «внутри» (головы), а про «между» (нами)?
То есть перенос это не что-то, что в готовом виде разворачивается изнутри головы клиента в определенной психоаналитической обстановке при соответствующей клинической станции у аналитика?
Перенос – это всегда СОВМЕСТНО сконструированное творение?
Если он лежит «внутри» (головы) в «готовом» виде и его нужно просто «достать», то тогда понятно, что нужно делать. Если это внутреннее содержимое может «разворачиваться» изнутри клиента в «чистом» виде, то тогда понятно, что с этим нужно делать. Классический психоаналитический подход все это подробно описывает.
А как тогда работать с переносом, если он про «между» (нами)? Получается, это всегда «грязное» месиво наших с клиентом взаимных влияний друг на друга?
И что это вообще значит? Получается ли, что в переносе ВСЕГДА есть не только какие-то внутренние трафареты клиента, которые определенным образом портретируют реальность, но и следы наших ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ отношений?
Но ведь тогда перенос – это уже не искажение реальности, не фантазийное размулёвывание «пустого экрана» аналитика? А реакция на АКТУАЛЬНУЮ действительность?
То есть перенос это всегда про реальность?!
(И как теперь мне с этим быть, здесь же уже не ограничишься интерпретацией трансферентной фантазии, а придется разбираться с тем, что происходит в наших отношениях; с тем, что я - психолог - ДЕЛАЮ в наших отношениях?)
А как же тогда разобраться, что и от кого исходит? Кто на что реагирует? Ведь по правилам психоаналитической игры именно клиент носит звание «ты первый начал!». Так было с переносом, так было с проективной идентификацией. Мой перенос всегда «КОНТР»(перенос). По правилам игры я не могу начать первым. По правилам игры у клиента не может быть контрпереноса.
По правилам игры я могу контролировать многочисленные переменные своих сознательных и бессознательных влияний и держать свою субъективность в узде. Не для этого ли аналитики так долго пытались быть «нейтральными»?
И если я не могу иметь дело с изолированным разумом клиента неким «чистым» образом, то что теперь вообще становится предметом исследования? А если я частично слеп к тому, что я сам транслирую клиенту через свое молчание или говорение, пассивность или активность, интерпретации и все возможные интервенции или их отсутствие, то как мне обходиться с этим фактом?
(…здесь бесконечное количество подобных вопросов)
…
И как все это влияет на то, как мне теперь быть в кабинете?
Если мы отбрасываем дихотомию «перенос – реальные отношения», то с чем мы остаемся? И что тогда вообще перенос? Что вы имеете ввиду, когда говорите, что перенос – это не про «внутри» (головы), а про «между» (нами)?
То есть перенос это не что-то, что в готовом виде разворачивается изнутри головы клиента в определенной психоаналитической обстановке при соответствующей клинической станции у аналитика?
Перенос – это всегда СОВМЕСТНО сконструированное творение?
Если он лежит «внутри» (головы) в «готовом» виде и его нужно просто «достать», то тогда понятно, что нужно делать. Если это внутреннее содержимое может «разворачиваться» изнутри клиента в «чистом» виде, то тогда понятно, что с этим нужно делать. Классический психоаналитический подход все это подробно описывает.
А как тогда работать с переносом, если он про «между» (нами)? Получается, это всегда «грязное» месиво наших с клиентом взаимных влияний друг на друга?
И что это вообще значит? Получается ли, что в переносе ВСЕГДА есть не только какие-то внутренние трафареты клиента, которые определенным образом портретируют реальность, но и следы наших ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ отношений?
Но ведь тогда перенос – это уже не искажение реальности, не фантазийное размулёвывание «пустого экрана» аналитика? А реакция на АКТУАЛЬНУЮ действительность?
То есть перенос это всегда про реальность?!
(И как теперь мне с этим быть, здесь же уже не ограничишься интерпретацией трансферентной фантазии, а придется разбираться с тем, что происходит в наших отношениях; с тем, что я - психолог - ДЕЛАЮ в наших отношениях?)
А как же тогда разобраться, что и от кого исходит? Кто на что реагирует? Ведь по правилам психоаналитической игры именно клиент носит звание «ты первый начал!». Так было с переносом, так было с проективной идентификацией. Мой перенос всегда «КОНТР»(перенос). По правилам игры я не могу начать первым. По правилам игры у клиента не может быть контрпереноса.
По правилам игры я могу контролировать многочисленные переменные своих сознательных и бессознательных влияний и держать свою субъективность в узде. Не для этого ли аналитики так долго пытались быть «нейтральными»?
И если я не могу иметь дело с изолированным разумом клиента неким «чистым» образом, то что теперь вообще становится предметом исследования? А если я частично слеп к тому, что я сам транслирую клиенту через свое молчание или говорение, пассивность или активность, интерпретации и все возможные интервенции или их отсутствие, то как мне обходиться с этим фактом?
(…здесь бесконечное количество подобных вопросов)
…
И как все это влияет на то, как мне теперь быть в кабинете?
Завтра на конференции буду рассказывать доклад на тему "Работа с диссоциированной агрессией в реляционном психоанализе".
Обосновывать неизбежность и полезность разыгрываний, а также необходимость самораскрытия терапевта с точки зрения реляционного подхода.
Решил опубликовать здесь маленький отрывок:
"Кажется, то, что сводит меня с ума,
Не оказывает на тебя эффекта –
Но я собираюсь продолжать это
До тех пор, пока ты не сойдешь с ума тоже.
На мой взгляд, это четверостишье можно использовать как иллюстрацию попыток диссоциированного состояния самости клиента достучаться до терапевта. И тогда, когда аналитик "сходит с ума", происходит разыгрывание. Лишь "сойдя с ума" вместе с клиентом, можно получить доступ к диссоциированному материалу.
...
Особенность травматического опыта состоит в том, что он так и не стал опытом. Это то, чего еще не произошло во внутреннем мире человека. Потому что это невозможно пережить. И закодирован травматический опыт не в автобиографической эксплицитной системе памяти, где мы имеем дело с болезненным, но все-таки воспоминанием, а в имплицитной, и хранится, как правило, в виде разрозненных кусков необработанного аффекта и телесных ощущений.
Доступ к этому диссоциированному «опыту» не получить через вербальные средства (включая свободные ассоциации). Он также обладает иммунитетом к интерпретациям. Возникает вопрос: а как же контрперенос? Безусловно, наши собственные отклики на клиента служат важным источником информации.
Но плохая и хорошая новость заключается в том, что у нас у самих есть бессознательное, а также диссоциация, а также собственный травматический опыт и зоны уязвимости. И всем этим мы также непрерывно и непроизвольно откликаемся на клиента внутри сформированной нами интерсубъективной системы взаимного влияния.
Плохая новость заключается в том, что я не могу контролировать и даже просто фиксировать все, что происходит, частично слеп к значению, мотивации и влиянию своего поведения на пациента. Периодически это приводит к тому, что в психоаналитической литературе называется потерей терапевтической позиции, отыгрыванию контрпереноса.
Характерной особенностью этих событий является то, что терапевт осознает их всегда лишь задним числом. Словно он стал невольным соучастником какой-то разворачивающейся истории, о которой понятия не имел. Субъективно это может сопровождаться ощущением будто в ней участвовал не он, а кто-то другой. Это говорит о том, что между мной и клиентом разворачивалась диссоциативная коммуникация, которую мы не осознавали. То есть мы взаимодействовали на сознательном уровне одними состояниями самости «про одно», а на бессознательном другими и «про другое».
Хорошая новость заключается в том, что эти события в терапии могут служить «лазейками» к опыту, который диссоциирован для обоих из нас и может проявляться лишь в регистре разыгрывания, потому что ни один из нас не может переживать его «напрямую». Разыгрывание является коммуникатором диссоциированного опыта.
Реляционные аналитики оказались первыми, кто заявлял не просто о неизбежности разыгрываний в психоаналитической практике, но об их полезности и необходимости для терапевтического изменения".
[В докладе я также даю характеристику травматическому опыту, диссоциации, утверждаю важность актуализации исходной травматической ситуации в терапевтических отношениях, привожу клинический случай, на примере которого описываю особенности феномена разыгрывания и способы работы с ним в рамках реляционного подхода, особое внимание уделяю необходимости самораскрытия со стороны аналитика]
Обосновывать неизбежность и полезность разыгрываний, а также необходимость самораскрытия терапевта с точки зрения реляционного подхода.
Решил опубликовать здесь маленький отрывок:
"Кажется, то, что сводит меня с ума,
Не оказывает на тебя эффекта –
Но я собираюсь продолжать это
До тех пор, пока ты не сойдешь с ума тоже.
На мой взгляд, это четверостишье можно использовать как иллюстрацию попыток диссоциированного состояния самости клиента достучаться до терапевта. И тогда, когда аналитик "сходит с ума", происходит разыгрывание. Лишь "сойдя с ума" вместе с клиентом, можно получить доступ к диссоциированному материалу.
...
Особенность травматического опыта состоит в том, что он так и не стал опытом. Это то, чего еще не произошло во внутреннем мире человека. Потому что это невозможно пережить. И закодирован травматический опыт не в автобиографической эксплицитной системе памяти, где мы имеем дело с болезненным, но все-таки воспоминанием, а в имплицитной, и хранится, как правило, в виде разрозненных кусков необработанного аффекта и телесных ощущений.
Доступ к этому диссоциированному «опыту» не получить через вербальные средства (включая свободные ассоциации). Он также обладает иммунитетом к интерпретациям. Возникает вопрос: а как же контрперенос? Безусловно, наши собственные отклики на клиента служат важным источником информации.
Но плохая и хорошая новость заключается в том, что у нас у самих есть бессознательное, а также диссоциация, а также собственный травматический опыт и зоны уязвимости. И всем этим мы также непрерывно и непроизвольно откликаемся на клиента внутри сформированной нами интерсубъективной системы взаимного влияния.
Плохая новость заключается в том, что я не могу контролировать и даже просто фиксировать все, что происходит, частично слеп к значению, мотивации и влиянию своего поведения на пациента. Периодически это приводит к тому, что в психоаналитической литературе называется потерей терапевтической позиции, отыгрыванию контрпереноса.
Характерной особенностью этих событий является то, что терапевт осознает их всегда лишь задним числом. Словно он стал невольным соучастником какой-то разворачивающейся истории, о которой понятия не имел. Субъективно это может сопровождаться ощущением будто в ней участвовал не он, а кто-то другой. Это говорит о том, что между мной и клиентом разворачивалась диссоциативная коммуникация, которую мы не осознавали. То есть мы взаимодействовали на сознательном уровне одними состояниями самости «про одно», а на бессознательном другими и «про другое».
Хорошая новость заключается в том, что эти события в терапии могут служить «лазейками» к опыту, который диссоциирован для обоих из нас и может проявляться лишь в регистре разыгрывания, потому что ни один из нас не может переживать его «напрямую». Разыгрывание является коммуникатором диссоциированного опыта.
Реляционные аналитики оказались первыми, кто заявлял не просто о неизбежности разыгрываний в психоаналитической практике, но об их полезности и необходимости для терапевтического изменения".
[В докладе я также даю характеристику травматическому опыту, диссоциации, утверждаю важность актуализации исходной травматической ситуации в терапевтических отношениях, привожу клинический случай, на примере которого описываю особенности феномена разыгрывания и способы работы с ним в рамках реляционного подхода, особое внимание уделяю необходимости самораскрытия со стороны аналитика]
Бездействие - это тоже действие. Молчание это тоже коммуникация. Пытаться быть не вовлеченным - это тоже форма вовлечения.
Всё это очевидные в наше время вещи. А когда-то в психоаналитическом поле вокруг этого ломались копья.
Например, все ранние (70-е гг.) работы Эдгара Левенсона (известного интерперсонального психоаналитика) организованы вокруг центральной идеи «Ты не можешь не взаимодействовать» (этот человек также предвосхитил многое из того, что позже станет общепринятыми идеями). Мертон Гилл и Ирвин Хоффман - перенос не только про искажение, но и про правду. Не только про фантазию, но и про восприятие. Короче, он про отношения, про то, что «между», про то, что совместно-сконструировано. Про это же Пол Вэхтел и многие другие. Про то, что аналитик неизбежно и непрерывно влияет на происходящее. И т.д. и т.п. (тут должно быть очень-очень много мыслей).
Подобные заявления делают бессмысленными попытки классических психоаналитиков минимизировать свои субъективные проявления и свое влияние на клиентов.
Ведь клиническая станция классического психоаналитика выстраивалась вокруг попыток не допустить этого самого «взаимодействия» с клиентом, не допустить «реальных» отношений.
Перенос и «реальные» отношения воспринимались как взаимоисключающие штуки.
Перенос понимался как искажение.
Психоаналитическая ситуация должна была обеспечить «возникновение» и «разворачивание» переноса в «чистом» виде.
Следовательно необходимо было минимизировать вклад «реальности», которая могла бы «загрязнить» перенос.
Поэтому аналитик должен был поддерживать позицию «пустого экрана» или «зеркала», не привнося ничего «от себя».
Принципы анонимности, нейтральности как бы служили универсальным растворителем его (психоаналитика) субъективности.
Принцип абстиненции позволял поддерживать «инфантильные желания» и проблемы клиента на достаточном огне, чтобы их можно было разглядеть.
Психика виделась закрытой, самодостаточной системой, хранящей в готовом виде прошлый опыт, расположенный как бы арехологическими слоями внутри.
Классическая психоаналитическая ситуация была заточена на то, чтобы «достать» этот опыт на поверхность.
Конечно, абсурдность этих взглядов привела к тому, что практически с самого старта появились их критики (среди первого поколения психоаналитиков я бы выделил Ранка и Ференци). К середине XX-го века критика обрушивалась отовсюду.
Все это привело к уже ставшей классической статье Ирвина Хоффмана, опубликованной в 1983-м году, «Пациент как интерпретатор опыт аналитика», которая была посвящена систематизации критики концепта «пустого экрана».
Он разделил критиков на две группы: консервативных и радикальных (последние были интерперсональными аналитиками и теми, кто впоследствии станет реляционными).
Интересно наблюдать, как те, кто консервативные, пытались в 50-е-70-е гг. «втащить» так называемые «реальные» отношения в виде различных концептов альянса («терапевтический альянс», «рабочий альянс», «лечебный альянс») и пытаться объяснить, почему на этом уровне восприятия клиента реалистичные, а на другом - искаженные.
Радикальные критики этих лет деконструировали концепты пустого экрана, «свободных» ассоциаций, отказались от идеалов анонимности и нейтральности как невозможных и проделали еще много работы по переосмыслению классического психоаналитического наследия.
[писать в полном объеме тут про это невозможно, если кому-то будет интересно, я мог бы сделать этим летом вебинар, посвященный зернам реляционных идей в прошлом и их развитию на протяжении истории психоанализа]
Всё это очевидные в наше время вещи. А когда-то в психоаналитическом поле вокруг этого ломались копья.
Например, все ранние (70-е гг.) работы Эдгара Левенсона (известного интерперсонального психоаналитика) организованы вокруг центральной идеи «Ты не можешь не взаимодействовать» (этот человек также предвосхитил многое из того, что позже станет общепринятыми идеями). Мертон Гилл и Ирвин Хоффман - перенос не только про искажение, но и про правду. Не только про фантазию, но и про восприятие. Короче, он про отношения, про то, что «между», про то, что совместно-сконструировано. Про это же Пол Вэхтел и многие другие. Про то, что аналитик неизбежно и непрерывно влияет на происходящее. И т.д. и т.п. (тут должно быть очень-очень много мыслей).
Подобные заявления делают бессмысленными попытки классических психоаналитиков минимизировать свои субъективные проявления и свое влияние на клиентов.
Ведь клиническая станция классического психоаналитика выстраивалась вокруг попыток не допустить этого самого «взаимодействия» с клиентом, не допустить «реальных» отношений.
Перенос и «реальные» отношения воспринимались как взаимоисключающие штуки.
Перенос понимался как искажение.
Психоаналитическая ситуация должна была обеспечить «возникновение» и «разворачивание» переноса в «чистом» виде.
Следовательно необходимо было минимизировать вклад «реальности», которая могла бы «загрязнить» перенос.
Поэтому аналитик должен был поддерживать позицию «пустого экрана» или «зеркала», не привнося ничего «от себя».
Принципы анонимности, нейтральности как бы служили универсальным растворителем его (психоаналитика) субъективности.
Принцип абстиненции позволял поддерживать «инфантильные желания» и проблемы клиента на достаточном огне, чтобы их можно было разглядеть.
Психика виделась закрытой, самодостаточной системой, хранящей в готовом виде прошлый опыт, расположенный как бы арехологическими слоями внутри.
Классическая психоаналитическая ситуация была заточена на то, чтобы «достать» этот опыт на поверхность.
Конечно, абсурдность этих взглядов привела к тому, что практически с самого старта появились их критики (среди первого поколения психоаналитиков я бы выделил Ранка и Ференци). К середине XX-го века критика обрушивалась отовсюду.
Все это привело к уже ставшей классической статье Ирвина Хоффмана, опубликованной в 1983-м году, «Пациент как интерпретатор опыт аналитика», которая была посвящена систематизации критики концепта «пустого экрана».
Он разделил критиков на две группы: консервативных и радикальных (последние были интерперсональными аналитиками и теми, кто впоследствии станет реляционными).
Интересно наблюдать, как те, кто консервативные, пытались в 50-е-70-е гг. «втащить» так называемые «реальные» отношения в виде различных концептов альянса («терапевтический альянс», «рабочий альянс», «лечебный альянс») и пытаться объяснить, почему на этом уровне восприятия клиента реалистичные, а на другом - искаженные.
Радикальные критики этих лет деконструировали концепты пустого экрана, «свободных» ассоциаций, отказались от идеалов анонимности и нейтральности как невозможных и проделали еще много работы по переосмыслению классического психоаналитического наследия.
[писать в полном объеме тут про это невозможно, если кому-то будет интересно, я мог бы сделать этим летом вебинар, посвященный зернам реляционных идей в прошлом и их развитию на протяжении истории психоанализа]
Спаибо за то, что присылаете вопросы!
Вот первая часть с ответами.
То есть реляционные психоаналитики не работают с переносом?
Работают, но – как я писал и говорил в голосовых сообщениях выше – понимают его иначе.
Вы много пишите про то, как перенос понимается в классическом подходе, но как он понимается в реляционном?
Перенос – это способ организации опыта, способ обработки данных. Перенос не «лежит» где-то внутри в «чистом» виде, и нам не надо создавать специальные условия, чтобы он начал «формироваться» и «разворачиваться». Перенос задействован всегда. Будь то с анонимным аналитиком, будь то с не анонимным аналитиком. Будь то с нейтральным терапевтом, будь то с не нейтральным терапевтом и так далее. Клиент всегда обрабатывает опыт, пропуская его через трафареты своей субъективности. Например, в паре с анонимным аналитиком у клиента просто будут выходить на поверхность грани его опыта, связанные с отношениями с анонимной персоной. Не более.
[В реляционном подходе большая часть специалистов к настоящему моменту отказалась от использования термина «перенос». Например, на недавнем онлайн коллоквиуме Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии за две недели плотной ежедневной дискуссии с коллегами из разных стран слово «перенос» не было использовано ни разу]
То есть даже при попытке оставаться нейтральным психолог все равно влияет на своего клиента?
Терапевт неизбежно и непрерывно влияет на клиента мириадами способов. Большая часть того, что клиент думает и чувствует в кабинете – это отклик на то, что делает (и не делает) терапевт. И более – это отклик на то, кем терапевт является. Все, что говорит терапевт (и многое из того, что не сказано), глубоко влияет на клиента.
Личное влияние когда-то считались анти-аналитическим аспектом работы. В реляционной перспективе оно признается как неизбежное и становится частью поля исследования.
Еще раз - поведение и личность аналитика включаются в предмет совместного анализа.
Влияние поведения аналитика никогда не может быть полноценно понято, пока происходит. Часть работы в каждой терапии состоит в том, чтобы понять – пост-фактум – что произошло неисследованным способом.
Некоторые реляционные аналитики утверждают, что разыгрывания в конечном счете могут быть поняты и что так называемое «диадическое бессознательное» может стать сознательным. Другие считают, что одно разыгрывание просто перетекает в другое, а системные изменения развиваются даже в отсутствие какого-либо понимания того, что было задумано или даже что произошло.
Вот первая часть с ответами.
То есть реляционные психоаналитики не работают с переносом?
Работают, но – как я писал и говорил в голосовых сообщениях выше – понимают его иначе.
Вы много пишите про то, как перенос понимается в классическом подходе, но как он понимается в реляционном?
Перенос – это способ организации опыта, способ обработки данных. Перенос не «лежит» где-то внутри в «чистом» виде, и нам не надо создавать специальные условия, чтобы он начал «формироваться» и «разворачиваться». Перенос задействован всегда. Будь то с анонимным аналитиком, будь то с не анонимным аналитиком. Будь то с нейтральным терапевтом, будь то с не нейтральным терапевтом и так далее. Клиент всегда обрабатывает опыт, пропуская его через трафареты своей субъективности. Например, в паре с анонимным аналитиком у клиента просто будут выходить на поверхность грани его опыта, связанные с отношениями с анонимной персоной. Не более.
[В реляционном подходе большая часть специалистов к настоящему моменту отказалась от использования термина «перенос». Например, на недавнем онлайн коллоквиуме Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии за две недели плотной ежедневной дискуссии с коллегами из разных стран слово «перенос» не было использовано ни разу]
То есть даже при попытке оставаться нейтральным психолог все равно влияет на своего клиента?
Терапевт неизбежно и непрерывно влияет на клиента мириадами способов. Большая часть того, что клиент думает и чувствует в кабинете – это отклик на то, что делает (и не делает) терапевт. И более – это отклик на то, кем терапевт является. Все, что говорит терапевт (и многое из того, что не сказано), глубоко влияет на клиента.
Личное влияние когда-то считались анти-аналитическим аспектом работы. В реляционной перспективе оно признается как неизбежное и становится частью поля исследования.
Еще раз - поведение и личность аналитика включаются в предмет совместного анализа.
Влияние поведения аналитика никогда не может быть полноценно понято, пока происходит. Часть работы в каждой терапии состоит в том, чтобы понять – пост-фактум – что произошло неисследованным способом.
Некоторые реляционные аналитики утверждают, что разыгрывания в конечном счете могут быть поняты и что так называемое «диадическое бессознательное» может стать сознательным. Другие считают, что одно разыгрывание просто перетекает в другое, а системные изменения развиваются даже в отсутствие какого-либо понимания того, что было задумано или даже что произошло.
Вы писали, что они «деконструировали концепт техники». Ну существует же какая-то реляционная теория техники?
Реляционная теория техники существует. Об этом много писали в 80-х и 90-х годах такие реляционные психоаналитики как Jay Greenberg, Stephen Mitchel, Philip Bromberg, Lewis Aron, Darlene Ehrenberg, Irwin Hoffman и другие. Она продолжается разрабатываться по сей день.
Исходя из того, что я написал выше, не существует никакой клинической позиции, которую мог бы занять терапевт и которая гарантировала бы создание предсказуемых процессов (и даже просто атмосферы) в терапии. Мы никогда не можем быть уверены, согласуются ли наши отклики с нашими теориями, или до какой степени все, что развивается между терапевтом и клиентом, зависит от умышленных интервенций терапевта или развивается вопреки им.
Не существует универсально правильной технической позиции (как и универсально неправильной).
Это касается как станции, основанной на нейтральности, анонимности и абстиненции, как, например, в классическом подходе. В равной степени это, например, касается и сэлф-психологической эмпатической станции.
Все они предполагают наличие некоего модального клиента и рецепт, что может быть для него универсально полезно. Реляционная теория техники противостоит любым техническим предписаниям. Реляционная практика обходит стороной любые клинические позы, которые используются не модифицируемым и не модулируемым образом.
Короче, эффективная терапия может проводиться только урывками, в результате «переговоров» внутри каждой отдельной пары клиент-терапевт. Цель этих «переговоров» – найти уникальный для диады способ работы на данном отрезке (порой – в данный момент), который будет подходить обоим участникам.
Я беру слово переговоры в кавычки, потому что это не формальное обсуждение условий терапии, а множество процессов взаимного влияния и взаимной регуляции, большая часть которых происходит на имплицитном уровне.
Короче, реляционная психотерапевтическая работа – это всегда работа в стадии разработки. Реляционный терапевт - это всегда терапевт в стадии становления.
Реляционный подход отличает фундаментальная приверженность процессу, который определяется тем, каким человеком является терапевт и каким клиент. Поэтому решающий момент касается выяснения того, какой именно этот клиент и какой терапевт ему нужен, а не полагать, что мы заранее знаеем, что ему нужно, будь то разрешение конфликта или воссоединение с объектами самости.
Реляционный психоанализ по самой своей природе вовлечен в эту борьбу, эту диалектику вокруг постоянного обнаружения этой позиции (борьбу, которую другие подходы рассматривали как решаемую через обнаружение «правильной» терапевтической станции).
В реляционном психоанализе «правильная» терапевтическая позиция – это ее постоянный поиск и обнаружение, потеря и обнаружение. И эта продолжающаяся борьба сама по себе является сердцем работы.
Реляционная теория техники существует. Об этом много писали в 80-х и 90-х годах такие реляционные психоаналитики как Jay Greenberg, Stephen Mitchel, Philip Bromberg, Lewis Aron, Darlene Ehrenberg, Irwin Hoffman и другие. Она продолжается разрабатываться по сей день.
Исходя из того, что я написал выше, не существует никакой клинической позиции, которую мог бы занять терапевт и которая гарантировала бы создание предсказуемых процессов (и даже просто атмосферы) в терапии. Мы никогда не можем быть уверены, согласуются ли наши отклики с нашими теориями, или до какой степени все, что развивается между терапевтом и клиентом, зависит от умышленных интервенций терапевта или развивается вопреки им.
Не существует универсально правильной технической позиции (как и универсально неправильной).
Это касается как станции, основанной на нейтральности, анонимности и абстиненции, как, например, в классическом подходе. В равной степени это, например, касается и сэлф-психологической эмпатической станции.
Все они предполагают наличие некоего модального клиента и рецепт, что может быть для него универсально полезно. Реляционная теория техники противостоит любым техническим предписаниям. Реляционная практика обходит стороной любые клинические позы, которые используются не модифицируемым и не модулируемым образом.
Короче, эффективная терапия может проводиться только урывками, в результате «переговоров» внутри каждой отдельной пары клиент-терапевт. Цель этих «переговоров» – найти уникальный для диады способ работы на данном отрезке (порой – в данный момент), который будет подходить обоим участникам.
Я беру слово переговоры в кавычки, потому что это не формальное обсуждение условий терапии, а множество процессов взаимного влияния и взаимной регуляции, большая часть которых происходит на имплицитном уровне.
Короче, реляционная психотерапевтическая работа – это всегда работа в стадии разработки. Реляционный терапевт - это всегда терапевт в стадии становления.
Реляционный подход отличает фундаментальная приверженность процессу, который определяется тем, каким человеком является терапевт и каким клиент. Поэтому решающий момент касается выяснения того, какой именно этот клиент и какой терапевт ему нужен, а не полагать, что мы заранее знаеем, что ему нужно, будь то разрешение конфликта или воссоединение с объектами самости.
Реляционный психоанализ по самой своей природе вовлечен в эту борьбу, эту диалектику вокруг постоянного обнаружения этой позиции (борьбу, которую другие подходы рассматривали как решаемую через обнаружение «правильной» терапевтической станции).
В реляционном психоанализе «правильная» терапевтическая позиция – это ее постоянный поиск и обнаружение, потеря и обнаружение. И эта продолжающаяся борьба сама по себе является сердцем работы.
Люди в отношениях друг с другом непрерывно и взаимно влияют друг на друга бессознательными способами.
Какой ни была бы клиническая станция терапевта, она не позволит ему избежать этого. Рано или поздно каждый из нас становится захваченным в повторяющиеся паттерны жизни клиента и начинает разыгрывать их в терапевтических отношениях.
Когда-то давно интерперсональные аналитики назвали это позицией «участвующего наблюдения». Слово «участвующее» не является предписанием к активным действиям. Скорее, это констатация неизбежного участия в отношениях. «Ты не можешь не взаимодействовать», - проходило через все работы Левенсона в 1970-х, что было революционным для тех времен. Позже, во второй половине 1980-х, нью-йоркские фрейдисты (из группы «левых» интеракционистов) ссылались на такой вид участвующего наблюдения как на «взаимные разыгрывания».
«Вы не можете не взаимодействовать» - означает, что все, что делает или не делает, о чем говорит или молчит терапевт, является формой взаимодействия и коммуникации и оказывает непрерывное влияние на происходящий процесс (включая влияние на так называемые «переносы» клиента). Клиент также непрерывно влияет на терапевта. Терапевтические отношения - это система взаимного влияния и взаимной регуляции (на ассиметричной платформе, в плане разделения профессиональных ролей и ответственности).
Стивен Митчелл писал: «Пока аналитик не войдет аффективно в реляционную матрицу пациента, или, скорее, не обнаружит себя внутри нее – если аналитик в каком-то смысле не очарован мольбами пациента, не сформирован его проекциями, если он не является антагонистом и не фрустрирован защитами пациента – лечение никогда не будет полностью задействовано, а определенная глубина внутри аналитического опыта будет потеряна».
Какой ни была бы клиническая станция терапевта, она не позволит ему избежать этого. Рано или поздно каждый из нас становится захваченным в повторяющиеся паттерны жизни клиента и начинает разыгрывать их в терапевтических отношениях.
Когда-то давно интерперсональные аналитики назвали это позицией «участвующего наблюдения». Слово «участвующее» не является предписанием к активным действиям. Скорее, это констатация неизбежного участия в отношениях. «Ты не можешь не взаимодействовать», - проходило через все работы Левенсона в 1970-х, что было революционным для тех времен. Позже, во второй половине 1980-х, нью-йоркские фрейдисты (из группы «левых» интеракционистов) ссылались на такой вид участвующего наблюдения как на «взаимные разыгрывания».
«Вы не можете не взаимодействовать» - означает, что все, что делает или не делает, о чем говорит или молчит терапевт, является формой взаимодействия и коммуникации и оказывает непрерывное влияние на происходящий процесс (включая влияние на так называемые «переносы» клиента). Клиент также непрерывно влияет на терапевта. Терапевтические отношения - это система взаимного влияния и взаимной регуляции (на ассиметричной платформе, в плане разделения профессиональных ролей и ответственности).
Стивен Митчелл писал: «Пока аналитик не войдет аффективно в реляционную матрицу пациента, или, скорее, не обнаружит себя внутри нее – если аналитик в каком-то смысле не очарован мольбами пациента, не сформирован его проекциями, если он не является антагонистом и не фрустрирован защитами пациента – лечение никогда не будет полностью задействовано, а определенная глубина внутри аналитического опыта будет потеряна».
Когда в психоанализ пришел перспективизм (некоторые авторы пишут про конструктивизм), то к репликам о неизбежности взаимодействия было добавлено - «значение которого психоаналитик не понимает». Речь шла о том, что опыт не обладает единственным врожденным/присущим значением, а поддается множественному пониманию, множественным интерпретациям, поэтому терапевту доступна лишь одна/несколько субъективных песчинок из множества, которые могут быть совсем не релевантны тому, что и как переживает клиент и что это значит для него. Это меняет его станцию с арбитра реальности на того, кто обладает лишь частичной перспективой на терапевтический процесс, и для полноценная понимания нужна перспектива другого (клиента) и - порой - процесс переговоров.
Левенсон первым заговорил о том, что попадание терапевта в разыгрывание не было ошибкой, но неизбежностью, а разработка своего выхода из него является основой терапевтического действия (сейчас это - сердце реляционного подхода к терапии).
Так, терапевт так называемого «мазохистского» клиента рано или поздно будет вести себя садистским образом; терапевт нарциссически уязвимого клиента будет с ним работать таким образом, который ранит. Не осознавая этого.
Левенсон называл это словом «трансформация», которой неизбежно подвергается терапевт (несколько похожие вещи спустя пару лет описал Джозеф Сандлер, называя это «ролевой откликаемостью»; Ирвин Хирш говорил о «наблюдающем участии», а в наше время это обозначают привычным словом «разыгрывание», enactment).
И как иметь с этим дело?
Левенсон первым заговорил о том, что попадание терапевта в разыгрывание не было ошибкой, но неизбежностью, а разработка своего выхода из него является основой терапевтического действия (сейчас это - сердце реляционного подхода к терапии).
Так, терапевт так называемого «мазохистского» клиента рано или поздно будет вести себя садистским образом; терапевт нарциссически уязвимого клиента будет с ним работать таким образом, который ранит. Не осознавая этого.
Левенсон называл это словом «трансформация», которой неизбежно подвергается терапевт (несколько похожие вещи спустя пару лет описал Джозеф Сандлер, называя это «ролевой откликаемостью»; Ирвин Хирш говорил о «наблюдающем участии», а в наше время это обозначают привычным словом «разыгрывание», enactment).
И как иметь с этим дело?
Единственный выход для аналитика – это вернуться к своему опыту. Переживанию себя, клиента и их взаимодействии, искать взаимный язык о том, что происходит, а затем «выкопать себя».
Вопрос «что это значит?» заменяется на «что здесь происходит?». «Что» опыта в данной ситуации будет полезней «почему» (последнее слишком подвержено теоретическому трафарету аналитика, который не поможет выбраться из разыгрывания).
Поэтому не ждите, что Левенсон скажет вам, как освободиться от непрерывного бессознательного взаимодействия, в котором вы оказываетесь со своими клиентами. Для этого не может быть никакой техники, потому что смысл всей процедуры заключается в создании новых восприятий ситуации, в которой вы находитесь с клиентом. Надо переключить глаза, «проснуть» другого себя (или, как сейчас говорят, «выйти из диссоциативного функционирования»).
Новое восприятие не может быть создано набором правил. Мы должны нащупать свой путь к ним; мы должны найти новые способы видеть. Этот момент проходит сквозь все работы Левенсона от 1970-х до настоящего времени: он отказывается говорить терапевтам, что они должны делать.
И здесь вспоминается реплика Филипа Бромберга: «Любая попытка превратить терапевтическое открытие, возникающее из конкретного отношенческого контекста, в технику, которая может быть «применена» к другим пациентам, является иллюстрацией того, что я считаю самой распространенной ошибкой во всех аналитических школах мысли как методах терапии и общим слепым пятном у каждого из их создателей (включая Фрейда, Ференци, Салливана и Кохута)»
Вопрос «что это значит?» заменяется на «что здесь происходит?». «Что» опыта в данной ситуации будет полезней «почему» (последнее слишком подвержено теоретическому трафарету аналитика, который не поможет выбраться из разыгрывания).
Поэтому не ждите, что Левенсон скажет вам, как освободиться от непрерывного бессознательного взаимодействия, в котором вы оказываетесь со своими клиентами. Для этого не может быть никакой техники, потому что смысл всей процедуры заключается в создании новых восприятий ситуации, в которой вы находитесь с клиентом. Надо переключить глаза, «проснуть» другого себя (или, как сейчас говорят, «выйти из диссоциативного функционирования»).
Новое восприятие не может быть создано набором правил. Мы должны нащупать свой путь к ним; мы должны найти новые способы видеть. Этот момент проходит сквозь все работы Левенсона от 1970-х до настоящего времени: он отказывается говорить терапевтам, что они должны делать.
И здесь вспоминается реплика Филипа Бромберга: «Любая попытка превратить терапевтическое открытие, возникающее из конкретного отношенческого контекста, в технику, которая может быть «применена» к другим пациентам, является иллюстрацией того, что я считаю самой распространенной ошибкой во всех аналитических школах мысли как методах терапии и общим слепым пятном у каждого из их создателей (включая Фрейда, Ференци, Салливана и Кохута)»
Для Левенсона быть хорошим терапевтом - значит иметь хороший нюх на новизну или, по крайней мере, на препятствия к ней. Поэтому одна из задач терапевта - найти путь к новым данным. Данным, которые не могут быть найдены в том, что вы уже знаете. Которые не могут быть найдены через то, какой вы «уже». Здесь нужен другой вы, который «еще не». Отсюда такая значимость, которая придается в реляционном психоанализе тому, чтобы терапевт переключался между состояниями-самости, чтобы ему были доступны измененные состояния сознания по ходу работы.
Поэтому Левенсон призывает не поддаваться искушению приводить в порядок то, что у нас перед носом. Если мы просто упорядочиваем данные, которые мы можем видеть, в соответствии с нашими теориями, мы просто укрепляем бессознательный статус-кво. Он здесь достаточно радикален и призывает нас сопротивляться искушению упорядочить наши отношения с клиентами и бросить вызов любому порядку, который мы можем уловить.
Интерпретация, даже самая креативная интерпретация, не способна сделать ничего, кроме установления нового порядка, когда весь смысл терапии должен заключаться в дестабилизации порядка.
Когда нам удается обновить глаза, и мы приходим к новому восприятию терапевтических отношений (когда мы выходим из диссоциации), - все остальное происходит само собой. Иногда терапевт говорит клиенту об этом изменении в осознании, но гораздо чаще сдвиг внутри терапевта заставляет его задать вопрос, который открывает новые данные, или заставляет его вести себя с клиентом таким образом, что в конечном итоге «что-то происходит» и, следовательно, провоцирует какой-то новый опыт; и таким образом процесс продолжается. Открываемся обновленные мы и прежде диссоциированные регистры и ракурсы наших отношений (и опыта клиента).
Но процесс бессознательного взаимодействия никогда не прекращается. Чередования пробуждения/засыпания, освобождения/схлопывания, трансформации и выхода из нее бесконечны. Мы освобождаемся в чем-то одном в тот же самый момент, когда запутываемся в чем-то другом. И это для Левенсона (и для меня) - психоанализ.
Поэтому Левенсон призывает не поддаваться искушению приводить в порядок то, что у нас перед носом. Если мы просто упорядочиваем данные, которые мы можем видеть, в соответствии с нашими теориями, мы просто укрепляем бессознательный статус-кво. Он здесь достаточно радикален и призывает нас сопротивляться искушению упорядочить наши отношения с клиентами и бросить вызов любому порядку, который мы можем уловить.
Интерпретация, даже самая креативная интерпретация, не способна сделать ничего, кроме установления нового порядка, когда весь смысл терапии должен заключаться в дестабилизации порядка.
Когда нам удается обновить глаза, и мы приходим к новому восприятию терапевтических отношений (когда мы выходим из диссоциации), - все остальное происходит само собой. Иногда терапевт говорит клиенту об этом изменении в осознании, но гораздо чаще сдвиг внутри терапевта заставляет его задать вопрос, который открывает новые данные, или заставляет его вести себя с клиентом таким образом, что в конечном итоге «что-то происходит» и, следовательно, провоцирует какой-то новый опыт; и таким образом процесс продолжается. Открываемся обновленные мы и прежде диссоциированные регистры и ракурсы наших отношений (и опыта клиента).
Но процесс бессознательного взаимодействия никогда не прекращается. Чередования пробуждения/засыпания, освобождения/схлопывания, трансформации и выхода из нее бесконечны. Мы освобождаемся в чем-то одном в тот же самый момент, когда запутываемся в чем-то другом. И это для Левенсона (и для меня) - психоанализ.