О нерепрезентированном опыте (часть 3)
И тут для некоторых может быть противоречие. Раньше считалось, что «внутренняя» символизация клиента развивается благодаря «внешней» символизации со стороны аналитика, которую тот обеспечивал в терапевтических отношениях. То есть я помогаю клиенту увидеть «что-то ещё» в содержании его сообщений, и это со временем приводит к тому, что он научается это делать сам. Этой цели служило регулярное использование насыщенных интерпретаций.
За последние пол века все больше авторов писали, что оно так не работает. Что если клиент может извлечь польщу от «внешних» значений по отношению к его опыту, то это значит, что опыт уже репрезентирован, что в этой точке клиент может переживать себя и другого как отдельных субъектов и выносить какую-то степень инаковости, которую несет в себе любая насыщенная расшифровывающая интерпретация.
А в случае тех клиентов, у которых способность к символизации развита слабо, это так не работает. Что еще более важно, даже у тех из нас, у кого с этой способностью в целом нет особых проблем, есть нерепрезентированные территории, безымянные части, «психотические карманы», где тоже будут необходимы другие способы работы.
В общем, это расширение психоаналитического мышления и «техники» полезно для всех нас (а не для какой-то отдельной изолированной группы клиентов).
Как же эта работа может выглядеть? Вот небольшой пример, остальным поделюсь в виде ссылок в комментариях, там можно будет почитать подробней.
Вот, например, виньетка из работы Ферро:
«Фабрицио начинает сессию с вопроса, есть ли в Швеции психоаналитические сообщества. Он говорит мне, что читает две книги шведского писателя, которые раскрывают некоторые неожиданные стороны Швеции, связанные с насилием, проституцией, коррупцией, жестоким обращением и перверсиями. Я говорю ему, что в Швеции существует и не одно психоаналитическое сообщество. Он упоминает двор Нобелевского дома, и я говорю, что если там пройти прямо по переулку и повернуть налево, то можно добраться до адреса одного из шведских психоаналитических обществ. Я добавляю, что там есть много способных аналитиков, таких как Соломон-ссон, Ферро-нссон и так далее. Он сначала не смог ухватить смысл моего сообщения (который для меня было очевиден), но затем понял и, рассмеявшись, сказал: «Чарльз Брон-сон тоже бы подошел в качестве аналитика для моих маргинальных, жестких районов красных фонарей, но я думаю, что сын Ферро (‘-son’ of Ferro – Ферро-нсон – АЛ) смог бы держать курс даже через эти пограничные районы.
Эта последовательность отражает определенное количество фактов: я показываю ему, что знаком с областью, где интеллект (Нобелевские премии), насилие (Стокгольмские ночи) и противоядия от насилия (психоаналитические общества) сосуществуют друг с другом, и, в частности, я верю в функции психоанализа (присутствующие аналитики), которые могут справиться с этими аспектами. Все это происходит без разрывов в потоке повествования (разрывов, к которым приводят традиционные интерпретации) и при моем со-разделении с Фабрицио явного манифестного значения его сообщений. Результатом является развитие нарратива или нарративная трансформация при отсутствии эксплицитной, расшифровывающей интерпретации с моей стороны.»
Как мы видим, основная часть «работы» происходит внутри терапевта, снаружи он подхватывает манифестное содержание (как в «каракулях» у Винникотта, где он подхватывал кусочки, нарисованные детьми, а потом они его), и – через эти разговоры – происходит трансформация материала, что-то обретает форму, а что-то обретает движение, история и персонажи в ней куда-то развиваются. В этих «обычных» разговорах мы обнаруживаем рост способности обрабатывать жизненный опыт, способность фантазировать и перерабатывать сырые данные опыта в мысли (репрезентировать).
P.S.
Все это не отменяет других способов работы с опытом клиентов, а, скорее, расширяет наше мышление о терапевтическом процессе и формы присутствия в терапевтических отношениях.
И тут для некоторых может быть противоречие. Раньше считалось, что «внутренняя» символизация клиента развивается благодаря «внешней» символизации со стороны аналитика, которую тот обеспечивал в терапевтических отношениях. То есть я помогаю клиенту увидеть «что-то ещё» в содержании его сообщений, и это со временем приводит к тому, что он научается это делать сам. Этой цели служило регулярное использование насыщенных интерпретаций.
За последние пол века все больше авторов писали, что оно так не работает. Что если клиент может извлечь польщу от «внешних» значений по отношению к его опыту, то это значит, что опыт уже репрезентирован, что в этой точке клиент может переживать себя и другого как отдельных субъектов и выносить какую-то степень инаковости, которую несет в себе любая насыщенная расшифровывающая интерпретация.
А в случае тех клиентов, у которых способность к символизации развита слабо, это так не работает. Что еще более важно, даже у тех из нас, у кого с этой способностью в целом нет особых проблем, есть нерепрезентированные территории, безымянные части, «психотические карманы», где тоже будут необходимы другие способы работы.
В общем, это расширение психоаналитического мышления и «техники» полезно для всех нас (а не для какой-то отдельной изолированной группы клиентов).
Как же эта работа может выглядеть? Вот небольшой пример, остальным поделюсь в виде ссылок в комментариях, там можно будет почитать подробней.
Вот, например, виньетка из работы Ферро:
«Фабрицио начинает сессию с вопроса, есть ли в Швеции психоаналитические сообщества. Он говорит мне, что читает две книги шведского писателя, которые раскрывают некоторые неожиданные стороны Швеции, связанные с насилием, проституцией, коррупцией, жестоким обращением и перверсиями. Я говорю ему, что в Швеции существует и не одно психоаналитическое сообщество. Он упоминает двор Нобелевского дома, и я говорю, что если там пройти прямо по переулку и повернуть налево, то можно добраться до адреса одного из шведских психоаналитических обществ. Я добавляю, что там есть много способных аналитиков, таких как Соломон-ссон, Ферро-нссон и так далее. Он сначала не смог ухватить смысл моего сообщения (который для меня было очевиден), но затем понял и, рассмеявшись, сказал: «Чарльз Брон-сон тоже бы подошел в качестве аналитика для моих маргинальных, жестких районов красных фонарей, но я думаю, что сын Ферро (‘-son’ of Ferro – Ферро-нсон – АЛ) смог бы держать курс даже через эти пограничные районы.
Эта последовательность отражает определенное количество фактов: я показываю ему, что знаком с областью, где интеллект (Нобелевские премии), насилие (Стокгольмские ночи) и противоядия от насилия (психоаналитические общества) сосуществуют друг с другом, и, в частности, я верю в функции психоанализа (присутствующие аналитики), которые могут справиться с этими аспектами. Все это происходит без разрывов в потоке повествования (разрывов, к которым приводят традиционные интерпретации) и при моем со-разделении с Фабрицио явного манифестного значения его сообщений. Результатом является развитие нарратива или нарративная трансформация при отсутствии эксплицитной, расшифровывающей интерпретации с моей стороны.»
Как мы видим, основная часть «работы» происходит внутри терапевта, снаружи он подхватывает манифестное содержание (как в «каракулях» у Винникотта, где он подхватывал кусочки, нарисованные детьми, а потом они его), и – через эти разговоры – происходит трансформация материала, что-то обретает форму, а что-то обретает движение, история и персонажи в ней куда-то развиваются. В этих «обычных» разговорах мы обнаруживаем рост способности обрабатывать жизненный опыт, способность фантазировать и перерабатывать сырые данные опыта в мысли (репрезентировать).
P.S.
Все это не отменяет других способов работы с опытом клиентов, а, скорее, расширяет наше мышление о терапевтическом процессе и формы присутствия в терапевтических отношениях.
По следам дискуссий с коллегами в ФБ вокруг поста о нерепрезентированном опыте (пост см. выше), кому интересно, присоединяйтесь там к обсуждению:
1) Возможно, что Фрейд уже писал про всё это?
Не знаю.
Рубрика «Фрейд про это уже писал» существует на протяжении всей психоаналитической истории и продолжается по сей день.
Лоуренс Браун в 2011-м году убеждал нас, что Фрейд уже писал про то, что сейчас называется «интерсубъективность», «интерсубъективное поле» и приводил несколько цитат про бессознательную коммуникацию в паре, из которых он сделал этот вывод.
Говард Левин в книге 2022-го года говорит нам, что Фрейд писал про то, что сейчас называется «нерепрезентированными состояниями» и приводит цитаты про те «части» бессознательного, которые никогда не станут сознательными.
Забыл автора, который писал, что Фрейд уже излагал конструктивистские идеи, популярные сейчас (в его поздней статье про конструкции в психоанализе).
Действительно ли Фрейд уже тогда писал про то, до чего психоанализ в целом дошел лишь спустя век? Или мы – сквозь наши современные линзы – видим в том Фрейде всегда-современного Фрейда (а по сути видим там себя, отголоски нашего текущего мышления)?
Честно, я не знаю… если бы только можно было у него спросить.
Может, и доходил до этого, но так и не развил эти идеи, а, может, мы это всё себе придумали.
2) Описывается ли в посте разыгрывание (enactment) без интерпретаций?
Тоже не знаю. Смотря через какие линзы на это смотреть.
Для кого-то всё, что лежит за пределами насыщенных расшифровывающих интерпретаций или уточняющих вопросов – это отыгрывание (acting out). То есть «поболтать» с клиентом про футбол – это отыгрывание, а не аналитическая работа (потому что аналитическая работа заключается в другом).
А для кого-то – это аналитическая работа (кто-то даже скажет, что в этот момент работает над развитием символизации у клиента, как Ферро и многие другие). Для них это точно не разыгрывание. Для Ферро интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И сейчас я немного уйду в сторону.
Мне кажется, что аналитическая работа – это прежде всего (хотя и не только) то, что происходит внутри терапевта. Поэтому здесь важно даже не то, про что и как пара разговаривает, а что происходит внутри психик.
Разговаривать про футбол может и пост-бионианец, и гештальт-терапевт, и реляционщик и много кто еще. Это «внешняя» поверхность взаимодействия.
Но вот как специалист будет видеть и осмыслять происходящее; какая работа будет проводиться внутри него, чем он будет движим в таком разговоре – вот тут и будут пролегать различия (порой длиною в пропасть).
В этом плане разговор про футбол разговору про футболь рознь 🙂
Ну это я отошел в сторону.
Короче, не все считают, что это примеры разыгрывания без интерпретаций.
Извините, что докапываюсь до слов, но мне кажется это очень важным, что сейчас для ряда специалистов – это не некая «допустимая» часть работы под вывеской «отыгрывание»/«разыгрывание» в благих целях. Это самая что ни на есть аналитическая работа.
1) Возможно, что Фрейд уже писал про всё это?
Не знаю.
Рубрика «Фрейд про это уже писал» существует на протяжении всей психоаналитической истории и продолжается по сей день.
Лоуренс Браун в 2011-м году убеждал нас, что Фрейд уже писал про то, что сейчас называется «интерсубъективность», «интерсубъективное поле» и приводил несколько цитат про бессознательную коммуникацию в паре, из которых он сделал этот вывод.
Говард Левин в книге 2022-го года говорит нам, что Фрейд писал про то, что сейчас называется «нерепрезентированными состояниями» и приводит цитаты про те «части» бессознательного, которые никогда не станут сознательными.
Забыл автора, который писал, что Фрейд уже излагал конструктивистские идеи, популярные сейчас (в его поздней статье про конструкции в психоанализе).
Действительно ли Фрейд уже тогда писал про то, до чего психоанализ в целом дошел лишь спустя век? Или мы – сквозь наши современные линзы – видим в том Фрейде всегда-современного Фрейда (а по сути видим там себя, отголоски нашего текущего мышления)?
Честно, я не знаю… если бы только можно было у него спросить.
Может, и доходил до этого, но так и не развил эти идеи, а, может, мы это всё себе придумали.
2) Описывается ли в посте разыгрывание (enactment) без интерпретаций?
Тоже не знаю. Смотря через какие линзы на это смотреть.
Для кого-то всё, что лежит за пределами насыщенных расшифровывающих интерпретаций или уточняющих вопросов – это отыгрывание (acting out). То есть «поболтать» с клиентом про футбол – это отыгрывание, а не аналитическая работа (потому что аналитическая работа заключается в другом).
А для кого-то – это аналитическая работа (кто-то даже скажет, что в этот момент работает над развитием символизации у клиента, как Ферро и многие другие). Для них это точно не разыгрывание. Для Ферро интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И сейчас я немного уйду в сторону.
Мне кажется, что аналитическая работа – это прежде всего (хотя и не только) то, что происходит внутри терапевта. Поэтому здесь важно даже не то, про что и как пара разговаривает, а что происходит внутри психик.
Разговаривать про футбол может и пост-бионианец, и гештальт-терапевт, и реляционщик и много кто еще. Это «внешняя» поверхность взаимодействия.
Но вот как специалист будет видеть и осмыслять происходящее; какая работа будет проводиться внутри него, чем он будет движим в таком разговоре – вот тут и будут пролегать различия (порой длиною в пропасть).
В этом плане разговор про футбол разговору про футболь рознь 🙂
Ну это я отошел в сторону.
Короче, не все считают, что это примеры разыгрывания без интерпретаций.
Извините, что докапываюсь до слов, но мне кажется это очень важным, что сейчас для ряда специалистов – это не некая «допустимая» часть работы под вывеской «отыгрывание»/«разыгрывание» в благих целях. Это самая что ни на есть аналитическая работа.
3) Про соотношение уровней личностной организации клиентов и соответствующих техник работы (интерпретация – для так называемых невротических клиентов, а конструирование опыта через разыгрывание – для до-эдипальных)
а) Несмотря на то, что реляционщики отказались от разделения клиентов на три категории по уровню личностной организации, они все равно учитывают то, насколько клиент переживает себя последовательным и связным образом, насколько способен воспринимать и выносить отдельность и инаковость другого и т.д.
Так как они мыслят в категориях множественных селф-состояний, то считают, что внутри нас есть и более "зрелые" режимы мышления и чувствования, и, скажем так, более "архаичные". Какие-то доминируют в одних контекстах, какие-то в других. Всё это – динамичные, переключающиеся штуки.
Также у каждого из нас есть "карманы" необработанного опыта, зоны "безымянного бытия" – все мы отличаемся от того, в каком объеме эти зоны представлены в нашей психике.
б) Традиционная (насыщенная, расшифровывающая) интерпретация предполагает сообщение клиенту какой-то "правды" о нем. Она связывает известное (что сообщает нам клиент) с чем-то ему неизвестным (что увидел за этим сообщением аналитик). Для того, чтобы извлечь из этого пользу, клиент должен быть готов встретиться с какой-то степенью отдельности и инаковости в фигуре терапевта. А также должен быть готов встретиться с какой-то степенью инаковости в представлениях о себе.
Иногда такие интервенции могут помочь клиенту узнать о себе что-то новое и за счет этого продвинуться в понимании себя. Иногда могут научить его выходить в мета-позицию и смотреть на свой опыт как бы со стороны. От них может быть много разной пользы.
Могут ли они помочь в развитии функции символизации, если она в целом ослаблена? Это спорный вопрос. Например, в терапии с опорой на ментализацию так не считают, поэтому они в своей работе рекомендуют терапевтам избегать навязывая клиентам собственных объяснительных конструкций по отношению к их (клиентов) опыту. Также насыщенных интерпретаций избегают и пост-бионианцы. Но есть специалисты, которые считают иначе.
в) Как я уже писал выше, я не уверен, что здесь описывают разыгрывания (enactment). Ферро вообще считает это интерпретациями. Для него интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И я не уверен, что Ферро, Огден и многие другие предлагают такой формат работы как подходящий исключительно для "глубоко нарушенных" клиентов. Они так работают со многими клиентами. Мне кажется, для них это еще один способ аналитической работы по развитию функции символизации. Действительно, подходящий не для всех и не всегда, но для кого-то очень даже.
а) Несмотря на то, что реляционщики отказались от разделения клиентов на три категории по уровню личностной организации, они все равно учитывают то, насколько клиент переживает себя последовательным и связным образом, насколько способен воспринимать и выносить отдельность и инаковость другого и т.д.
Так как они мыслят в категориях множественных селф-состояний, то считают, что внутри нас есть и более "зрелые" режимы мышления и чувствования, и, скажем так, более "архаичные". Какие-то доминируют в одних контекстах, какие-то в других. Всё это – динамичные, переключающиеся штуки.
Также у каждого из нас есть "карманы" необработанного опыта, зоны "безымянного бытия" – все мы отличаемся от того, в каком объеме эти зоны представлены в нашей психике.
б) Традиционная (насыщенная, расшифровывающая) интерпретация предполагает сообщение клиенту какой-то "правды" о нем. Она связывает известное (что сообщает нам клиент) с чем-то ему неизвестным (что увидел за этим сообщением аналитик). Для того, чтобы извлечь из этого пользу, клиент должен быть готов встретиться с какой-то степенью отдельности и инаковости в фигуре терапевта. А также должен быть готов встретиться с какой-то степенью инаковости в представлениях о себе.
Иногда такие интервенции могут помочь клиенту узнать о себе что-то новое и за счет этого продвинуться в понимании себя. Иногда могут научить его выходить в мета-позицию и смотреть на свой опыт как бы со стороны. От них может быть много разной пользы.
Могут ли они помочь в развитии функции символизации, если она в целом ослаблена? Это спорный вопрос. Например, в терапии с опорой на ментализацию так не считают, поэтому они в своей работе рекомендуют терапевтам избегать навязывая клиентам собственных объяснительных конструкций по отношению к их (клиентов) опыту. Также насыщенных интерпретаций избегают и пост-бионианцы. Но есть специалисты, которые считают иначе.
в) Как я уже писал выше, я не уверен, что здесь описывают разыгрывания (enactment). Ферро вообще считает это интерпретациями. Для него интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И я не уверен, что Ферро, Огден и многие другие предлагают такой формат работы как подходящий исключительно для "глубоко нарушенных" клиентов. Они так работают со многими клиентами. Мне кажется, для них это еще один способ аналитической работы по развитию функции символизации. Действительно, подходящий не для всех и не всегда, но для кого-то очень даже.
Великие нарративы и постмодернистская ловушка
(Часть 1)
(Для дискуссий ждем в комментариях в ФБ)
В психоанализе никогда не существовало единой теории. С самого старта Фрейд отказывался от одних взглядов, менял другие и придумывал третьи. Что-то в этом ворохе было созвучно, что-то не стыковалось, а что-то противоречило друг другу. Психоанализ с рождения был обречен стать кустарником.
Каждый стебель привлекал своих последователей, которые формировали отдельные ветви. Отец-основатель позволял виться, но не терпел скрещивания с другими растениями – было важно поддерживать породу. Поэтому если вы решали расти в сторону, тут же вставал вопрос принадлежности к кусту. После смерти родоначальника каждая новая крона доказывала, что именно она являлась подлинным продолжателем корней, вынося остальным приговор, что те – «не психоанализ».
Такая динамика продолжалась большую часть XX-го века. Менялись только персонажи, назначенные на роль судей и еретиков (это зависело от эпохи и региона). Порой правообладателями бренда считали себя все конкуренты сразу (вспомним «дискуссии о противоречиях» в середине прошлого века в Британии, в результате которых там образовалось сразу несколько местных «психоанализов»). Кто-то в итоге отламывался и пересаживался неподалеку (юнгианский, адлерианский подходы), кто-то оставался «в системе», довольствуясь своим маргинальным положением (интерперсональный подход в США).
Если ты был новатором, но тебе хотелось принадлежать к «семье» (ассоциациям, которые определяли, психоаналитик ты или нет), ты должен был обозначить свою связь с отцом. Если ты уделяешь слишком много внимания отношенческим факторам, тебе важно пристроить в теорию концепт влечений. Если ты радикально отходишь от классической техники, то должен указать, что не ставишь ее под сомнение, а просто изобретаешь что-то для узкой группы клиентов с нестандартными проблемами (как это, например, делали Винникотт и Кохут, по факту практикуя «новым» образом со всеми). Были специальные родовые пятна, которые позволяли отличать своих от чужих. Например, интерперсональный психоанализ, отбросив концепты влечений, эдипова комплекса и других «шибболетов» классического психоанализа, подписал себе приговор на долгие десятилетия.
Идеологическая лояльность обеспечивала тебе профессиональное пристанище и позволяла существовать вслух. В ином случае ты рисковал остаться немым, а порой и невидимым. Так, например, за последние 10 лет жизни Кохута (он умер в 1981-м), когда он явно порвал с традиционными психоаналитическими взглядами, в журнале Американской психоаналитической ассоциации не было опубликовано ни одной его статьи. А также ни одной статьи ни одного из его влиятельных последователей.
Но с 70-х распространение ереси уже было не остановить. Несмотря на официальную невидимость селф-психологии, многочисленные ученики Кохута активно преподавали по всем США. Подобные процессы происходили и между континентами – в то время вовсю шла великая миграция. Кляйнианские идеи перебрались из Лондона в южную и северную Америки, бионианские странствовали по южной Европе и США (если перечислить только несколько траекторий).
Относительная изоляция подходов подходила к концу. Крон на кусте становилось все больше. И если до этого каждая из них была озабочена процессами дифференциации и укрепления собственной идентичности, то теперь добавилось перекрестное опыление. Теоретические системы сталкивались друг с другом, высекая жаркие споры и аллергические реакции. «Правильные психоанализы» оказались в одной комнате. Психоаналитическому монотеизму подходил конец.
Хотя дебаты 40-60-х нередко заканчивались похороненной дружбой, исключениями из ассоциаций и прочими непримиримыми реакциями, к 80-м страстей стало меньше, а возможностей для диалога больше. Психоанализ становился старше и меньше опасался инаковости внутри себя. Все это привело к тому, что в 1987-м году в «Журнале Американской психоаналитической ассоциации» Арнольд Купер поставил диагноз текущему положению дел – «теоретический плюрализм, который так распространен сегодня».
(Часть 1)
(Для дискуссий ждем в комментариях в ФБ)
В психоанализе никогда не существовало единой теории. С самого старта Фрейд отказывался от одних взглядов, менял другие и придумывал третьи. Что-то в этом ворохе было созвучно, что-то не стыковалось, а что-то противоречило друг другу. Психоанализ с рождения был обречен стать кустарником.
Каждый стебель привлекал своих последователей, которые формировали отдельные ветви. Отец-основатель позволял виться, но не терпел скрещивания с другими растениями – было важно поддерживать породу. Поэтому если вы решали расти в сторону, тут же вставал вопрос принадлежности к кусту. После смерти родоначальника каждая новая крона доказывала, что именно она являлась подлинным продолжателем корней, вынося остальным приговор, что те – «не психоанализ».
Такая динамика продолжалась большую часть XX-го века. Менялись только персонажи, назначенные на роль судей и еретиков (это зависело от эпохи и региона). Порой правообладателями бренда считали себя все конкуренты сразу (вспомним «дискуссии о противоречиях» в середине прошлого века в Британии, в результате которых там образовалось сразу несколько местных «психоанализов»). Кто-то в итоге отламывался и пересаживался неподалеку (юнгианский, адлерианский подходы), кто-то оставался «в системе», довольствуясь своим маргинальным положением (интерперсональный подход в США).
Если ты был новатором, но тебе хотелось принадлежать к «семье» (ассоциациям, которые определяли, психоаналитик ты или нет), ты должен был обозначить свою связь с отцом. Если ты уделяешь слишком много внимания отношенческим факторам, тебе важно пристроить в теорию концепт влечений. Если ты радикально отходишь от классической техники, то должен указать, что не ставишь ее под сомнение, а просто изобретаешь что-то для узкой группы клиентов с нестандартными проблемами (как это, например, делали Винникотт и Кохут, по факту практикуя «новым» образом со всеми). Были специальные родовые пятна, которые позволяли отличать своих от чужих. Например, интерперсональный психоанализ, отбросив концепты влечений, эдипова комплекса и других «шибболетов» классического психоанализа, подписал себе приговор на долгие десятилетия.
Идеологическая лояльность обеспечивала тебе профессиональное пристанище и позволяла существовать вслух. В ином случае ты рисковал остаться немым, а порой и невидимым. Так, например, за последние 10 лет жизни Кохута (он умер в 1981-м), когда он явно порвал с традиционными психоаналитическими взглядами, в журнале Американской психоаналитической ассоциации не было опубликовано ни одной его статьи. А также ни одной статьи ни одного из его влиятельных последователей.
Но с 70-х распространение ереси уже было не остановить. Несмотря на официальную невидимость селф-психологии, многочисленные ученики Кохута активно преподавали по всем США. Подобные процессы происходили и между континентами – в то время вовсю шла великая миграция. Кляйнианские идеи перебрались из Лондона в южную и северную Америки, бионианские странствовали по южной Европе и США (если перечислить только несколько траекторий).
Относительная изоляция подходов подходила к концу. Крон на кусте становилось все больше. И если до этого каждая из них была озабочена процессами дифференциации и укрепления собственной идентичности, то теперь добавилось перекрестное опыление. Теоретические системы сталкивались друг с другом, высекая жаркие споры и аллергические реакции. «Правильные психоанализы» оказались в одной комнате. Психоаналитическому монотеизму подходил конец.
Хотя дебаты 40-60-х нередко заканчивались похороненной дружбой, исключениями из ассоциаций и прочими непримиримыми реакциями, к 80-м страстей стало меньше, а возможностей для диалога больше. Психоанализ становился старше и меньше опасался инаковости внутри себя. Все это привело к тому, что в 1987-м году в «Журнале Американской психоаналитической ассоциации» Арнольд Купер поставил диагноз текущему положению дел – «теоретический плюрализм, который так распространен сегодня».
Великие нарративы и постмодернистская ловушка
(Часть 1 – продолжение)
Плюрализм в консервативном смысле означал широкое признание того, что существует ряд легитимных психоаналитических точек зрения, независимо от того, происходит ли между ними диалог. Селф-психология, фрейдизм, интерперсональный подход, кляйнианская школа и многие другие – все теперь были законными «психоанализами». И не было больше той инстанции, которая имела власть заявлять, что какие-то из них являются более «психоаналитическими», чем другие.
Плюрализм в радикальном смысле означал, что каждый терапевт невольно придерживается внутри себя конкурирующих и порой несовместимых идей. Что мало кто работает в полном согласии с клиническими и теоретическими принципами одной единственной модели. Вместо этого «в голове» каждого специалиста – лоскутное одеяло, концептуальная солянка из ряда формальных психоаналитических (а порой и не только) систем.
На фоне всего этого в 80-х стало появляться больше дискуссий в печатных изданиях, когда психоаналитикам разных направлений предлагалось осветить один и тот же вопрос. Институты, преданные своей идеологии, приглашали представителей других конфессий. И на конференциях находилось место все большему количеству взглядов. В 90-х все это развернулось в полный рост, а в наше время является обычной практикой.
В итоге внутри психоаналитической вселенной мы имеем бесчисленное количество точек зрения. Каждый психоаналитический подход сам по себе разросся до кустарника, возникло большое количество гибридов, а психоанализ превратился в дендрарий. Сейчас само понимание «школы» становится условным, потому что в рамках одних и тех же сообществ сосуществуют разношерстные взгляды. (Но это не значит, что различия между подходами стерлись, они по-прежнему существуют).
(Часть 1 – продолжение)
Плюрализм в консервативном смысле означал широкое признание того, что существует ряд легитимных психоаналитических точек зрения, независимо от того, происходит ли между ними диалог. Селф-психология, фрейдизм, интерперсональный подход, кляйнианская школа и многие другие – все теперь были законными «психоанализами». И не было больше той инстанции, которая имела власть заявлять, что какие-то из них являются более «психоаналитическими», чем другие.
Плюрализм в радикальном смысле означал, что каждый терапевт невольно придерживается внутри себя конкурирующих и порой несовместимых идей. Что мало кто работает в полном согласии с клиническими и теоретическими принципами одной единственной модели. Вместо этого «в голове» каждого специалиста – лоскутное одеяло, концептуальная солянка из ряда формальных психоаналитических (а порой и не только) систем.
На фоне всего этого в 80-х стало появляться больше дискуссий в печатных изданиях, когда психоаналитикам разных направлений предлагалось осветить один и тот же вопрос. Институты, преданные своей идеологии, приглашали представителей других конфессий. И на конференциях находилось место все большему количеству взглядов. В 90-х все это развернулось в полный рост, а в наше время является обычной практикой.
В итоге внутри психоаналитической вселенной мы имеем бесчисленное количество точек зрения. Каждый психоаналитический подход сам по себе разросся до кустарника, возникло большое количество гибридов, а психоанализ превратился в дендрарий. Сейчас само понимание «школы» становится условным, потому что в рамках одних и тех же сообществ сосуществуют разношерстные взгляды. (Но это не значит, что различия между подходами стерлись, они по-прежнему существуют).
Коллеги, и в догонку комментарий в аудио-формате (будем его потихоньку возвращать сюда) – спасибо, что задаёте вопросы, будем откликаться!
Вот вопрос от коллеги:
«Почему аналитическая работа прежде всего происходит внутри терапевта, если работа, вроде как, должна происходить внутри клиента?»
И ниже наш комментарий.
Вот вопрос от коллеги:
«Почему аналитическая работа прежде всего происходит внутри терапевта, если работа, вроде как, должна происходить внутри клиента?»
И ниже наш комментарий.
Что такое реляционный психоанализ
и немного личного (часть 1)
(Для развернутых дискуссий приглашаем в ФБ)
Этой весной было 8 лет как я интересуюсь реляционным психоанализом. Помню, как в апреле 2014-го года один американский супервизор сказал мне: «Мне кажется, что вам будет близок реляционный подход». Как и многие другие в России в то время, я понятия не имел, что это такое, и обучался тому, что было под рукой (французский фрейдизм и кляйнианский подход), примиряя это (с переменным успехом) со своей субъективностью.
Оказалось, что это популярное направление в США, у них есть своя международная ассоциация, два журнала, книжные серии, образовательные программы. В национальных учебниках по психоанализу этот подход представлен наряду с другими. «Почему же у нас про него ничего не слышно?» – задумывался я тогда.
В итоге я довольно быстро «поселился» в этом направлении, обнаружив, что наконец-таки нашел свой профессиональный дом, который бы отражал близкие мне ценности, чувствительность и способ мыслить. С тех пор в этом доме и обживаюсь. Сначала это было самостоятельное изучение и личное общение с реляционными аналитиками (в основном по переписке), потом несколько образовательных программ в разных институтах, многолетняя реляционная супервизорская группа, индивидуальные супервизии, закрытая стади-группа, более тесное личное общение – и, кажется, это какая-то бесконечная история.
За эти годы в моей голове собирались, разбирались и пересобирались представления о реляционном психоанализе. Они до сих пор в процессе становления (и я не уверен, что он когда-нибудь закончится).
Что же такое реляционный психоанализ?
Отвечать на этот вопрос с годами стало легче и тяжелее. И причина одна и та же – большее знание подхода. С одной стороны, это позволяет с возрастающей определенностью перечислять какие-то его характерные особенности, а с другой – понимать, что при таком обобщенном ответе я всё неизбежно упрощаю (и из-за этого могу скорее запутать, чем прояснить).
Гораздо проще ответить на вопрос, что такое реляционный психоанализ «для меня». Я порой задаю его коллегам, которые ходят на мои образовательные группы, и у каждого из которых формируются свои собственные отношения с реляционным подходом.
За несколько лет у меня накопилась коллекция таких ответов. Они отражают то ценное, что человек для себя взял (и то, как он это авторски переработал). Так, для кого-то реляционный психоанализ – про особое внимание к бессознательным элементам моего участия в терапевтических отношениях; для кого-то – про эпистемологический зазор между тем, что я думаю, что я знаю про опыт клиента, и тем, что тот на самом деле переживает; для кого-то – про неизбежность разыгрываний и принимающее отношение к собственным ошибкам; для кого-то – про особую, «полевую», чувствительность. Как видите, есть очень много разных «для меня». Это всегда про личный след, который оставляет знакомство с подходом.
А что же такое реляционный психоанализ не «для меня», а «вообще»?
Начнем ближе к земле. Прежде всего это корпус работ, написанных аналитиками, идентифицирующими себя как реляционные. Негласной датой рождения реляционного психоанализа считается 1988 год – день публикации первой индивидуальной (не в соавторстве) книги Стивена Митчелла «Реляционные концепты в психоанализе». Хотя первые публикации, которые позже назовут «реляционными», появлялись и раньше.
Как и любой другой подход, он снабжает нас определенным пакетом знаний. В этот пакет обычно входят:
– философские допущения подхода (базовые договоренности о реальности, о том, как мы её познаем и т.д.);
– теория развития (как мы формируется такими, какие мы есть);
– теория психопатологии (как и почему у нас что-то ломается);
– теория личности (что у нас там внутри и как оно выглядит);
– теория терапевтического действия (что и как лечит в психоанализе);
– теория техники (что и как терапевту делать и не делать, чтобы помогало).
и немного личного (часть 1)
(Для развернутых дискуссий приглашаем в ФБ)
Этой весной было 8 лет как я интересуюсь реляционным психоанализом. Помню, как в апреле 2014-го года один американский супервизор сказал мне: «Мне кажется, что вам будет близок реляционный подход». Как и многие другие в России в то время, я понятия не имел, что это такое, и обучался тому, что было под рукой (французский фрейдизм и кляйнианский подход), примиряя это (с переменным успехом) со своей субъективностью.
Оказалось, что это популярное направление в США, у них есть своя международная ассоциация, два журнала, книжные серии, образовательные программы. В национальных учебниках по психоанализу этот подход представлен наряду с другими. «Почему же у нас про него ничего не слышно?» – задумывался я тогда.
В итоге я довольно быстро «поселился» в этом направлении, обнаружив, что наконец-таки нашел свой профессиональный дом, который бы отражал близкие мне ценности, чувствительность и способ мыслить. С тех пор в этом доме и обживаюсь. Сначала это было самостоятельное изучение и личное общение с реляционными аналитиками (в основном по переписке), потом несколько образовательных программ в разных институтах, многолетняя реляционная супервизорская группа, индивидуальные супервизии, закрытая стади-группа, более тесное личное общение – и, кажется, это какая-то бесконечная история.
За эти годы в моей голове собирались, разбирались и пересобирались представления о реляционном психоанализе. Они до сих пор в процессе становления (и я не уверен, что он когда-нибудь закончится).
Что же такое реляционный психоанализ?
Отвечать на этот вопрос с годами стало легче и тяжелее. И причина одна и та же – большее знание подхода. С одной стороны, это позволяет с возрастающей определенностью перечислять какие-то его характерные особенности, а с другой – понимать, что при таком обобщенном ответе я всё неизбежно упрощаю (и из-за этого могу скорее запутать, чем прояснить).
Гораздо проще ответить на вопрос, что такое реляционный психоанализ «для меня». Я порой задаю его коллегам, которые ходят на мои образовательные группы, и у каждого из которых формируются свои собственные отношения с реляционным подходом.
За несколько лет у меня накопилась коллекция таких ответов. Они отражают то ценное, что человек для себя взял (и то, как он это авторски переработал). Так, для кого-то реляционный психоанализ – про особое внимание к бессознательным элементам моего участия в терапевтических отношениях; для кого-то – про эпистемологический зазор между тем, что я думаю, что я знаю про опыт клиента, и тем, что тот на самом деле переживает; для кого-то – про неизбежность разыгрываний и принимающее отношение к собственным ошибкам; для кого-то – про особую, «полевую», чувствительность. Как видите, есть очень много разных «для меня». Это всегда про личный след, который оставляет знакомство с подходом.
А что же такое реляционный психоанализ не «для меня», а «вообще»?
Начнем ближе к земле. Прежде всего это корпус работ, написанных аналитиками, идентифицирующими себя как реляционные. Негласной датой рождения реляционного психоанализа считается 1988 год – день публикации первой индивидуальной (не в соавторстве) книги Стивена Митчелла «Реляционные концепты в психоанализе». Хотя первые публикации, которые позже назовут «реляционными», появлялись и раньше.
Как и любой другой подход, он снабжает нас определенным пакетом знаний. В этот пакет обычно входят:
– философские допущения подхода (базовые договоренности о реальности, о том, как мы её познаем и т.д.);
– теория развития (как мы формируется такими, какие мы есть);
– теория психопатологии (как и почему у нас что-то ломается);
– теория личности (что у нас там внутри и как оно выглядит);
– теория терапевтического действия (что и как лечит в психоанализе);
– теория техники (что и как терапевту делать и не делать, чтобы помогало).
Что такое реляционный психоанализ
и немного личного (часть 2)
Реляционному психоанализу 34 года. За это время какие-то из этих блоков заполнились лучше, какие-то хуже, но работа продолжается. Специалисты продолжают ставить перед собой новые вопросы и разрабатывать частные терапевтические модели. В наших руках созвездие очень разных моделей, объединённое общими организующими принципами. Оно транслирует нам определенные способы мышления и переживания (experiencing), а также формы присутствия в терапевтических отношениях.
У нас есть модели на низком уровне абстракции: например, то, как Филип Бромберг думал о травме, диссоциации, разыгрывании,, как это проявляется в терапевтических отношениях и как с этим работать. Есть повыше – модель Доннела Стерна о бессознательном как о «несформулированном опыте». Есть еще выше – модели Льюиса Арона и Ирвина Хоффмана о реляционном мышлении как диалектическом (захватывающем и удерживающем полярности). И еще выше – модели Пола Вэхтела о том, как реляционный аналитик узнаёт про клиента то, что он узнаёт, и какова природа этого знания.
Очень много очень разных моделей, и все они – про реляционный психоанализ. На каком уровне абстракции и/или в рамках какой из моделей заключен ответ на вопрос «что такое реляционный психоанализ» и можно ли сделать из этого некую выжимку?
В каждом направлении есть свои уникальные концепты. На психоаналитической ярмарке именно они будут красоваться в выставочном зале той или иной школы. В учебниках нас знакомят с подходами именно через них. Например, в кляйнианской школе это бессознательная фантазия, проективная идентификация, параноидно-шизоидная/депрессивная позиции и др. В реляционном психоанализе это «непреодолимая» субъективность терапевта, множественные состояния самости (self-states), разыгрывание, интерсубъективность и др. Можно рассказать про эти понятия.
Нельзя забывать и про контексты. Ответ на то, что такое реляционный психоанализ в 1988-м году и что такое реляционный психоанализ в 2022-м году будут отличаться. И это не только про то, что изменился реляционный подход, это про то, что изменился психоанализ в целом.
Вот пример. Исторически так сложилось, что реляционный психоанализ презентуют через его эпистемологическую оптику: начинают рассказывать про то, что субъективность терапевта всегда влияет на происходящее, что невозможно стереть себя из отношений и получись некий «объективный» взгляд на опыт клиента. Через всё это реляционщики заходили на психоаналитическую арену в США. И вот если мы рассказываем это в США в 1980-х, это – революция. Если мы рассказываем про это где угодно в 2022-м году, это – банальность. Плюс/минус все направления шагнули в одну сторону в эпистемологических вопросах. Коллеги могут пожать плечами, а что здесь нового и отличающегося. И какому «классическому» психоанализу вы себя противопоставляете? Эго-психологии образца 1970-х?
В частности поэтому я однажды решил, что в образовательных группах буду рассказывать про реляционный психоанализ на уровне конкретных кейсов или виньеток, где мы сможем погружаться в терапевтическую ситуацию и на её основе знакомиться с тем, как реляционные аналитики мыслят про терапевтический процесс. Это позволяет затрагивать сразу многие измерения нашей многоэтажки (от базовых философских до вполне конкретных и прикладных).
Другой важный аспект состоит в том, что реляционный психоанализ не развивается в вакууме. Со второй половины XX-го века началось перекрестное опыление психоаналитических подходов. Разные специалисты читают друг друга, учатся друг у друга, спорят друг с другом. Реляционный психоанализ сильно повлиял на другие психоаналитические направления в США и сам подвергается мощному влиянию соседних школ (чего стоят постоянные упоминания пост-бионианских авторов). Поэтому сейчас трудно вести речь о некоем «чистом» реляционном подходе, который вот тут начинается, а тут заканчивается (границы между подходами остаются, но в некоторых областях все больше размываются).
и немного личного (часть 2)
Реляционному психоанализу 34 года. За это время какие-то из этих блоков заполнились лучше, какие-то хуже, но работа продолжается. Специалисты продолжают ставить перед собой новые вопросы и разрабатывать частные терапевтические модели. В наших руках созвездие очень разных моделей, объединённое общими организующими принципами. Оно транслирует нам определенные способы мышления и переживания (experiencing), а также формы присутствия в терапевтических отношениях.
У нас есть модели на низком уровне абстракции: например, то, как Филип Бромберг думал о травме, диссоциации, разыгрывании,, как это проявляется в терапевтических отношениях и как с этим работать. Есть повыше – модель Доннела Стерна о бессознательном как о «несформулированном опыте». Есть еще выше – модели Льюиса Арона и Ирвина Хоффмана о реляционном мышлении как диалектическом (захватывающем и удерживающем полярности). И еще выше – модели Пола Вэхтела о том, как реляционный аналитик узнаёт про клиента то, что он узнаёт, и какова природа этого знания.
Очень много очень разных моделей, и все они – про реляционный психоанализ. На каком уровне абстракции и/или в рамках какой из моделей заключен ответ на вопрос «что такое реляционный психоанализ» и можно ли сделать из этого некую выжимку?
В каждом направлении есть свои уникальные концепты. На психоаналитической ярмарке именно они будут красоваться в выставочном зале той или иной школы. В учебниках нас знакомят с подходами именно через них. Например, в кляйнианской школе это бессознательная фантазия, проективная идентификация, параноидно-шизоидная/депрессивная позиции и др. В реляционном психоанализе это «непреодолимая» субъективность терапевта, множественные состояния самости (self-states), разыгрывание, интерсубъективность и др. Можно рассказать про эти понятия.
Нельзя забывать и про контексты. Ответ на то, что такое реляционный психоанализ в 1988-м году и что такое реляционный психоанализ в 2022-м году будут отличаться. И это не только про то, что изменился реляционный подход, это про то, что изменился психоанализ в целом.
Вот пример. Исторически так сложилось, что реляционный психоанализ презентуют через его эпистемологическую оптику: начинают рассказывать про то, что субъективность терапевта всегда влияет на происходящее, что невозможно стереть себя из отношений и получись некий «объективный» взгляд на опыт клиента. Через всё это реляционщики заходили на психоаналитическую арену в США. И вот если мы рассказываем это в США в 1980-х, это – революция. Если мы рассказываем про это где угодно в 2022-м году, это – банальность. Плюс/минус все направления шагнули в одну сторону в эпистемологических вопросах. Коллеги могут пожать плечами, а что здесь нового и отличающегося. И какому «классическому» психоанализу вы себя противопоставляете? Эго-психологии образца 1970-х?
В частности поэтому я однажды решил, что в образовательных группах буду рассказывать про реляционный психоанализ на уровне конкретных кейсов или виньеток, где мы сможем погружаться в терапевтическую ситуацию и на её основе знакомиться с тем, как реляционные аналитики мыслят про терапевтический процесс. Это позволяет затрагивать сразу многие измерения нашей многоэтажки (от базовых философских до вполне конкретных и прикладных).
Другой важный аспект состоит в том, что реляционный психоанализ не развивается в вакууме. Со второй половины XX-го века началось перекрестное опыление психоаналитических подходов. Разные специалисты читают друг друга, учатся друг у друга, спорят друг с другом. Реляционный психоанализ сильно повлиял на другие психоаналитические направления в США и сам подвергается мощному влиянию соседних школ (чего стоят постоянные упоминания пост-бионианских авторов). Поэтому сейчас трудно вести речь о некоем «чистом» реляционном подходе, который вот тут начинается, а тут заканчивается (границы между подходами остаются, но в некоторых областях все больше размываются).
Что такое реляционный психоанализ
и немного личного (часть 3)
[Не стоит забывать, что реляционный психоанализ – не некая особенная, всеобъемлющая психоаналитическая школа. Некоторые области в ней перепаханы, а где-то по-прежнему остаются лакуны. К тому же, в других психоаналитических подходах можно найти бесценные теоретические и клинические знания, которыми реляционщики просто не занимались.]
Как вы, наверное, уже поняли, для развернутого ответа на заглавный вопрос и существуют различные образовательные курсы. Когда мы можем, не торопясь, проходиться по разным уровням абстракции реляционной теории, разбирая ее на конкретных клинических примерах. И тогда мы сами, совместно, разрабатываем сложное понимание предмета.
Если же мне важно ответить лаконично, то здесь очень многое зависит от контекста (с кем и как я говорю). Например, если я общаюсь с гештальт-терапевтами, я вряд ли буду говорить про учет субъективности специалиста, внимание к полевым процессам, легитимность самораскрытия и место так называемых «реальных» отношений в терапевтическом пространстве. Я, скорее, буду говорить про субъект-объектное измерение терапевтических отношений, про нерепрезентированный опыт и диссоциацию, разыгрывание и развитие функции символизации у клиента, достижение изменённых состояний сознания и регрессию в терапевтическом пространстве. Если я буду разговаривать с психоаналитическими коллегами из более традиционных школ, то можно будет говорить про то, как по-разному понимается перенос и бессознательное, за счет чего мы можем получать туда доступ и как с этим обходиться, мы можем обсуждать место «реальных» отношений в терапии и их влияние на символическое пространство; поднимать вопрос о ценности так называемых «насыщенных» (расшифровывающих) интерпретаций, когда они могут быть полезны, когда бесполезны, а когда вредны.
Коллеги, если кто-то после всего этого ждет от меня лаконичное, но исчерпывающее и универсальное определение – давайте попробуем! :)
Реляционный психоанализ – это психоаналитический подход, возникший в США в 1980-е годы, основывающийся на диалектическом мышлении, удерживающем полярности в напряжении (внутрипсихический/межличностный; фантазия/реальность; тело/психика; конфликт/дефицит; ритуал/спонтанность в терапевтических отношениях и т.д.); на конструктивистских взглядах на человеческих опыт (любой опыт по своей сути неоднозначен, конечная форма этого опыта не «лежит» внутри психики клиента, мы её совместно создаем в общем пространстве встречи двух психик в присутствии друг друга и т.д.); на полевом (контекстуальном) видении человеческой психики и отношений; это – подход учитывающий субъективность терапевта, непрерывно участвующую в создании тех данных, которые мы наблюдаем в терапевтических отношениях, а также степень его бессознательного участия в этих отношениях; рассматривающий терапевтические отношения как средство для развития функции символизации клиента, так и обеспечения его важным отношенческим опытом, который будет возобновлять прерванные когда-то процессы развития и т.д. и т.п.
Как видите,
1. Продолжать можно очень долго. И получается замес из перечисления характерных особенностей из разных уровней абстракции. Что из этого более определяющее, более значимое? Это – в глазах смотрящего (определяющего).
2. Более того, почти под всеми вышеперечисленными пунктами могут подписаться в той или иной степени психоаналитики из других школ. Хотя в каких-то вещах они совсем не реляционщики. Как же это прояснить? Добро пожаловать в кабинет в работу с конкретным клиентом (именно поэтому я писал про важность изучения реляционного подхода на примере конкретных кейсов и виньеток с возможностью детально прояснять, что именно, как и почему делал здесь делал этот конкретный реляционный терапевт, а что и почему делал бы каждый из нас – это быстро наводит резкость).
Коллеги, а как вы рассказываете про свое направление тем, кто с ним не знаком? Можете ли вы в двух словах объяснить, что такое гештальт-терапия? Или, например, кляйнианский психоанализ?
и немного личного (часть 3)
[Не стоит забывать, что реляционный психоанализ – не некая особенная, всеобъемлющая психоаналитическая школа. Некоторые области в ней перепаханы, а где-то по-прежнему остаются лакуны. К тому же, в других психоаналитических подходах можно найти бесценные теоретические и клинические знания, которыми реляционщики просто не занимались.]
Как вы, наверное, уже поняли, для развернутого ответа на заглавный вопрос и существуют различные образовательные курсы. Когда мы можем, не торопясь, проходиться по разным уровням абстракции реляционной теории, разбирая ее на конкретных клинических примерах. И тогда мы сами, совместно, разрабатываем сложное понимание предмета.
Если же мне важно ответить лаконично, то здесь очень многое зависит от контекста (с кем и как я говорю). Например, если я общаюсь с гештальт-терапевтами, я вряд ли буду говорить про учет субъективности специалиста, внимание к полевым процессам, легитимность самораскрытия и место так называемых «реальных» отношений в терапевтическом пространстве. Я, скорее, буду говорить про субъект-объектное измерение терапевтических отношений, про нерепрезентированный опыт и диссоциацию, разыгрывание и развитие функции символизации у клиента, достижение изменённых состояний сознания и регрессию в терапевтическом пространстве. Если я буду разговаривать с психоаналитическими коллегами из более традиционных школ, то можно будет говорить про то, как по-разному понимается перенос и бессознательное, за счет чего мы можем получать туда доступ и как с этим обходиться, мы можем обсуждать место «реальных» отношений в терапии и их влияние на символическое пространство; поднимать вопрос о ценности так называемых «насыщенных» (расшифровывающих) интерпретаций, когда они могут быть полезны, когда бесполезны, а когда вредны.
Коллеги, если кто-то после всего этого ждет от меня лаконичное, но исчерпывающее и универсальное определение – давайте попробуем! :)
Реляционный психоанализ – это психоаналитический подход, возникший в США в 1980-е годы, основывающийся на диалектическом мышлении, удерживающем полярности в напряжении (внутрипсихический/межличностный; фантазия/реальность; тело/психика; конфликт/дефицит; ритуал/спонтанность в терапевтических отношениях и т.д.); на конструктивистских взглядах на человеческих опыт (любой опыт по своей сути неоднозначен, конечная форма этого опыта не «лежит» внутри психики клиента, мы её совместно создаем в общем пространстве встречи двух психик в присутствии друг друга и т.д.); на полевом (контекстуальном) видении человеческой психики и отношений; это – подход учитывающий субъективность терапевта, непрерывно участвующую в создании тех данных, которые мы наблюдаем в терапевтических отношениях, а также степень его бессознательного участия в этих отношениях; рассматривающий терапевтические отношения как средство для развития функции символизации клиента, так и обеспечения его важным отношенческим опытом, который будет возобновлять прерванные когда-то процессы развития и т.д. и т.п.
Как видите,
1. Продолжать можно очень долго. И получается замес из перечисления характерных особенностей из разных уровней абстракции. Что из этого более определяющее, более значимое? Это – в глазах смотрящего (определяющего).
2. Более того, почти под всеми вышеперечисленными пунктами могут подписаться в той или иной степени психоаналитики из других школ. Хотя в каких-то вещах они совсем не реляционщики. Как же это прояснить? Добро пожаловать в кабинет в работу с конкретным клиентом (именно поэтому я писал про важность изучения реляционного подхода на примере конкретных кейсов и виньеток с возможностью детально прояснять, что именно, как и почему делал здесь делал этот конкретный реляционный терапевт, а что и почему делал бы каждый из нас – это быстро наводит резкость).
Коллеги, а как вы рассказываете про свое направление тем, кто с ним не знаком? Можете ли вы в двух словах объяснить, что такое гештальт-терапия? Или, например, кляйнианский психоанализ?
С чего можно начать знакомство с реляционным психоанализом (на английском)?
С кратким обзором подхода можно ознакомиться в психоаналитических учебниках, где каждая глава посвящена той или иной школе.
Вот пара хороших учебников:
1. Textbook of Psychoanalysis – второе издание 2011-го года под редакцией Glen O. Gabbard, Bonnie E. Litowitz, Paul Williams.
Монументальный труд десятков американских психоаналитиков с описанием основных концептов, психоаналитических школ, особенностей лечения и техники и др.
Глава 15 посвящена реляционному психоанализу.
2. Introduction to Contemporary Psychoanalysis: Defining Terms and Building Bridges (2017) – под редакцией Marilyn Charles.
Очень классная книжка, позволяющая познакомиться с разными психоаналитическими школами. Отдельно рекомендую главу про интерперсональный психоанализ.
Глава 10 посвящена реляционному подходу.
Теперь будут реляционные работы.
1. Стивен Кучак, бывший президент Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии в прошлом году выпустил что-то типа ознакомительной книги по реляционному подходу. Для кого-то из коллег она показалась немного простой и скучной, а кому-то из коллег – доступной, наглядной, систематизирующей, и они рекомендовали её другим.
Steven Kuchuck – The Relational Revolution in Psychoanalysis and Psychotherapy (2021)
2. Сборник работ по реляционному психоанализу, где каждая глава посвящена какому-то значимой теме (терапевтическая позиция; слушание; реляционная динамика в паре; связывание; проработка; дисциплинированная спонтанность).
Core Competencies of Relational Psychoanalysis A Guide to Practice, Study, and Research (2017) под редакцией Roy E. Barsness
3. Книга, обреченная стать классикой сразу после выхода на свет в 1996-м году. Здесь еще молодой Льюис Арон, которому будет суждено стать движущей силой в реляционном психоанализе после смерти Стивена Митчелла, описывает историю возникновения реляционного подхода, создание первых образовательных программ, философские основания подхода, основные теоретические положения и их клинические последствия.
Книга уже старенькая (ей 26 лет), но многие вещи в ней по-прежнему актуальны.
Lewis Aron – Meeting of Minds (1996)
Если кому-то будет нужна помощь в поиске литературы – пишите нам, мы сориентируем.
Также скоро будет появляться еще больше переводов на нашем сайте
iarpp.ru
С кратким обзором подхода можно ознакомиться в психоаналитических учебниках, где каждая глава посвящена той или иной школе.
Вот пара хороших учебников:
1. Textbook of Psychoanalysis – второе издание 2011-го года под редакцией Glen O. Gabbard, Bonnie E. Litowitz, Paul Williams.
Монументальный труд десятков американских психоаналитиков с описанием основных концептов, психоаналитических школ, особенностей лечения и техники и др.
Глава 15 посвящена реляционному психоанализу.
2. Introduction to Contemporary Psychoanalysis: Defining Terms and Building Bridges (2017) – под редакцией Marilyn Charles.
Очень классная книжка, позволяющая познакомиться с разными психоаналитическими школами. Отдельно рекомендую главу про интерперсональный психоанализ.
Глава 10 посвящена реляционному подходу.
Теперь будут реляционные работы.
1. Стивен Кучак, бывший президент Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии в прошлом году выпустил что-то типа ознакомительной книги по реляционному подходу. Для кого-то из коллег она показалась немного простой и скучной, а кому-то из коллег – доступной, наглядной, систематизирующей, и они рекомендовали её другим.
Steven Kuchuck – The Relational Revolution in Psychoanalysis and Psychotherapy (2021)
2. Сборник работ по реляционному психоанализу, где каждая глава посвящена какому-то значимой теме (терапевтическая позиция; слушание; реляционная динамика в паре; связывание; проработка; дисциплинированная спонтанность).
Core Competencies of Relational Psychoanalysis A Guide to Practice, Study, and Research (2017) под редакцией Roy E. Barsness
3. Книга, обреченная стать классикой сразу после выхода на свет в 1996-м году. Здесь еще молодой Льюис Арон, которому будет суждено стать движущей силой в реляционном психоанализе после смерти Стивена Митчелла, описывает историю возникновения реляционного подхода, создание первых образовательных программ, философские основания подхода, основные теоретические положения и их клинические последствия.
Книга уже старенькая (ей 26 лет), но многие вещи в ней по-прежнему актуальны.
Lewis Aron – Meeting of Minds (1996)
Если кому-то будет нужна помощь в поиске литературы – пишите нам, мы сориентируем.
Также скоро будет появляться еще больше переводов на нашем сайте
iarpp.ru
Готовимся к очередному годовому курсу про терапевтические отношения. Один из модулей будет посвящен интервенциям терапевта, включая интерпретацию.
Вот небольшой абзац из работы пост-бионианского психоаналитика, Джованни Форести, в которой он пишет про интерпретации переноса, интерпретации в переносе, интерпретации поля и интерпретации в поле:
«Используя оптику би-персонального аналитического поля, аналитик радикальным образом ставит под сомнение то, как будет определяться значение происходящего в терапии. Он также задается вопросом о возможном вкладе обоих участников отношений в то, как развивается процесс. Мы больше не рассматриваем наблюдаемое как продукт проблемы на одной стороне аналитического поля (занятой пациентом), но как результат реляционной спутанности, когда трудно определить субъективную атрибуцию (что и от кого пришло) – и, по сути, это не особенно важно. Интерпретация клинических событий в поле – это интерпретация поля, которая не стремится указать, какой субъект имеет решающее значение для понимания развития аналитического процесса. Субъект, который дает жизнь процессу – это само поле, которое представляет собой новый субъект, созданный двумя сторонами, вовлеченными в аналитические отношения. С этой точки зрения происходящее в контексте сеттинга имеет свою собственную динамику, организованную и поддерживаемую независимой третьей стороной, которая не является ни пациентом, ни аналитиком».
От себя добавим: полевая оптика не должна исключать индивидуалистическую, она является её дополнением, а не заменой; это разные способы смотреть на вещи, каждый из которых позволяет дотянуться до тех закоулков опыта, которые не подсвечиваются с другого ракурса.
Вот небольшой абзац из работы пост-бионианского психоаналитика, Джованни Форести, в которой он пишет про интерпретации переноса, интерпретации в переносе, интерпретации поля и интерпретации в поле:
«Используя оптику би-персонального аналитического поля, аналитик радикальным образом ставит под сомнение то, как будет определяться значение происходящего в терапии. Он также задается вопросом о возможном вкладе обоих участников отношений в то, как развивается процесс. Мы больше не рассматриваем наблюдаемое как продукт проблемы на одной стороне аналитического поля (занятой пациентом), но как результат реляционной спутанности, когда трудно определить субъективную атрибуцию (что и от кого пришло) – и, по сути, это не особенно важно. Интерпретация клинических событий в поле – это интерпретация поля, которая не стремится указать, какой субъект имеет решающее значение для понимания развития аналитического процесса. Субъект, который дает жизнь процессу – это само поле, которое представляет собой новый субъект, созданный двумя сторонами, вовлеченными в аналитические отношения. С этой точки зрения происходящее в контексте сеттинга имеет свою собственную динамику, организованную и поддерживаемую независимой третьей стороной, которая не является ни пациентом, ни аналитиком».
От себя добавим: полевая оптика не должна исключать индивидуалистическую, она является её дополнением, а не заменой; это разные способы смотреть на вещи, каждый из которых позволяет дотянуться до тех закоулков опыта, которые не подсвечиваются с другого ракурса.
В рамках годового курса о терапевтических отношениях отдельный модуль будет посвящен работе с клиентами, которые не могут извлечь пользу из контакта с инаковостью терапевта, а также с теми состояниями селф, до которых не добраться через активное взаимодействие двух отдельных субъектов. На этом модуле мы в том числе будем говорить о концепции холдинга у Винникотта и том, как ее развили в реляционном психоанализе.
Вот небольшой отрывок из Джойс Слакауэр (Joyce Slochower), которая много лет занимается этим вопросом и издала отдельную книгу «Холдинг и психоанализ»:
«Когда различия очень пугают, тогда «Я–Ты» (I-Thou) отношения, подразумевающиеся во многих аналитических взаимодействиях, скорее разрушительны, чем питательны.
Я использую метафору холдинга, чтобы описать эмоционально защищенное пространство, совместно создаваемое аналитиком и пациентом, которое облегчает внутреннее исследование и поддерживает иллюзию аналитической сонастройки (attunement).
В рамках этого пространства аналитик поддерживает течение субъективного процесса пациента, в том числе проделывая внутреннюю работу, чтобы вынести за скобки (не выражая, но и не удаляя) те части своего опыта, которые кажутся дизъюнктивными.
Некоторые пациенты не могут легко соприкасаться со своими сокровенными, отрицаемыми или диссоциированными аспектами опыта (уж не говоря о том, чтобы выражать их). Интенсивные аффекты (например, тревога, гнев, тоска и т.д.) переполняют их. Обычное терапевтическое взаимодействие сталкивает пациента с эмоциональными реакциями, интерпретациями или идеями аналитика о взаимных разыгрываниях и схлопывает, а не углубляет процесс. В такие моменты может быть полезным поддержание своего рода буфера в терапевтических отношениях, который будет защищать пациента от воздействия нашей «инаковости» (нашей отдельной субъектности).
Хотя элемент холдинга лежит в основе практически любой аналитической работы, поддержание такого пространства становится ключевым, когда признаки моей «инаковости» хронически сбивают с толку пациента, и он не может работать с этим опытом».
Вот небольшой отрывок из Джойс Слакауэр (Joyce Slochower), которая много лет занимается этим вопросом и издала отдельную книгу «Холдинг и психоанализ»:
«Когда различия очень пугают, тогда «Я–Ты» (I-Thou) отношения, подразумевающиеся во многих аналитических взаимодействиях, скорее разрушительны, чем питательны.
Я использую метафору холдинга, чтобы описать эмоционально защищенное пространство, совместно создаваемое аналитиком и пациентом, которое облегчает внутреннее исследование и поддерживает иллюзию аналитической сонастройки (attunement).
В рамках этого пространства аналитик поддерживает течение субъективного процесса пациента, в том числе проделывая внутреннюю работу, чтобы вынести за скобки (не выражая, но и не удаляя) те части своего опыта, которые кажутся дизъюнктивными.
Некоторые пациенты не могут легко соприкасаться со своими сокровенными, отрицаемыми или диссоциированными аспектами опыта (уж не говоря о том, чтобы выражать их). Интенсивные аффекты (например, тревога, гнев, тоска и т.д.) переполняют их. Обычное терапевтическое взаимодействие сталкивает пациента с эмоциональными реакциями, интерпретациями или идеями аналитика о взаимных разыгрываниях и схлопывает, а не углубляет процесс. В такие моменты может быть полезным поддержание своего рода буфера в терапевтических отношениях, который будет защищать пациента от воздействия нашей «инаковости» (нашей отдельной субъектности).
Хотя элемент холдинга лежит в основе практически любой аналитической работы, поддержание такого пространства становится ключевым, когда признаки моей «инаковости» хронически сбивают с толку пациента, и он не может работать с этим опытом».
Коллеги, осваиваем сервис "Телеграф", где удобней читать длинные тексты. Отныне будем размещать их там, а здесь публиковать ссылки.
Пост посвящён нарциссическим состояниям сознания, а также взглядам современного фрейдиста Шелдона Баха и пост-кляйнианца Рональда Бриттона.
Приятного чтения!
https://telegra.ph/O-subektivnom-i-obektivnom-samosoznanii-07-05
Пост посвящён нарциссическим состояниям сознания, а также взглядам современного фрейдиста Шелдона Баха и пост-кляйнианца Рональда Бриттона.
Приятного чтения!
https://telegra.ph/O-subektivnom-i-obektivnom-samosoznanii-07-05
Telegraph
О субъективном и объективном самосознании
На нашем с Элей курсе по терапевтическим отношениям мы выделяем целый модуль, посвященный нарциссическим состояниям сознания. В частности, мы говорим о том, насколько клиент может переживать инаковость, а также себя и другого и как субъекта, и как объекта.…
Не существуй на меня!
(Продолжение предыдущего поста о субъективном и объективном самосознании)
https://telegra.ph/Ne-sushchestvuj-na-menya-07-07
(Продолжение предыдущего поста о субъективном и объективном самосознании)
https://telegra.ph/Ne-sushchestvuj-na-menya-07-07
Telegraph
Не существуй на меня!
(Предыдущий пост – по ссылке внизу текста) Бриттон обращается к этапу в развитии ребенка, когда тот вынужден учиться находиться как в эксклюзивных отношениях с матерью/отцом, так и являться исключенным из их отношений как отдельной пары. Это вызывает сильные…
Есть опыт, который не передается на языке слов. Что-то можно «узнать» только через «прожить». И наши совместные телесные и психические состояния, когда мы друг с другом, выступают почтальонами невербального.
Контрперенос – это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие.
Контрперенос – это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие.
Сравнение понятий «разыгрывание» (enactment) и «отыгрывание» (acting out)
https://telegra.ph/Razygryvanie-enactment-i-otygryvanie-acting-out-07-14
https://telegra.ph/Razygryvanie-enactment-i-otygryvanie-acting-out-07-14
Telegraph
Разыгрывание (enactment) и отыгрывание (acting out)
На семинарах по разыгрыванию (enactment) я стараюсь уделить немного времени его сравнению с отыгрыванием (acting out). Делать это непросто. Оба концепта достаточно популярны, и, как это бывает с популярными понятиями, они кочуют от автора к автору и от подхода…
История о «мертвом» Майкле
(Продолжение постов о нарциссических состояниях сознания)
https://telegra.ph/Istoriya-o-mertvom-Majkle-07-19
(Продолжение постов о нарциссических состояниях сознания)
https://telegra.ph/Istoriya-o-mertvom-Majkle-07-19
Telegraph
История о «мертвом» Майкле
[Из серии постов про нарциссические состояния сознания, ссылки на предыдущие – внизу текста] Сейчас мы обратимся к американскому интерсубъективному фрейдисту – Брюсу Рейсу и его последней книге. В главе «Состояния зомби» он рассказывает нам о Майкле. Майкл…
Разбавим фрейдистский и кляйнианский дух винникоттовски-кохутовским (хотя здесь авторы разных направлений):
1. «Кто не плачет, не вылечится».
Вилли Беренже
2. «Кто не плачет, не вылечит».
Дэйл Боески
3. «Иногда для того, чтобы научиться принимать этот мир и жить в нём, необходимо найти человека, наедине с которым можно было бы покричать и поплакать о том, что жить в этом мире невыносимо, и что принять то, что в нем происходит, невозможно».
Неизвестный автор
4. «…несмотря на то, что мир внутри тебя рушится, и ты потерян, наша связь существует незыблемо, и ты можешь держаться за неё».
Неизвестный автор
5. « – Спасибо, Дейл! Прости, что накричал на тебя!
– Порядок, Чип! Если б меня не было, на кого бы ты кричал?»
Чип и Дейл
6. «Безумие - это следствие невозможности найти тех, кто бы нас выносил».
Дональд Винникотт
7. «Травма – это не только, когда произошло то, что не должно было произойти, но и когда не произошло то, что должно было произойти»
Тьерри Бокановски
8. «Нет ностальгии хуже, чем тосковать по тому, чего никогда не было».
Поэт Сабина
9. «Эмоциональность аналитика будет метафорой раннего состояния матери. Если мы не будем проживать вместе с пациентом его аффективные состояния, мы его не поймем. Следует именно проживать эти состояния, а не только реагировать на них».
Карлос Немировский
10. «Человеку нужен человек».
Станислав Лем
1. «Кто не плачет, не вылечится».
Вилли Беренже
2. «Кто не плачет, не вылечит».
Дэйл Боески
3. «Иногда для того, чтобы научиться принимать этот мир и жить в нём, необходимо найти человека, наедине с которым можно было бы покричать и поплакать о том, что жить в этом мире невыносимо, и что принять то, что в нем происходит, невозможно».
Неизвестный автор
4. «…несмотря на то, что мир внутри тебя рушится, и ты потерян, наша связь существует незыблемо, и ты можешь держаться за неё».
Неизвестный автор
5. « – Спасибо, Дейл! Прости, что накричал на тебя!
– Порядок, Чип! Если б меня не было, на кого бы ты кричал?»
Чип и Дейл
6. «Безумие - это следствие невозможности найти тех, кто бы нас выносил».
Дональд Винникотт
7. «Травма – это не только, когда произошло то, что не должно было произойти, но и когда не произошло то, что должно было произойти»
Тьерри Бокановски
8. «Нет ностальгии хуже, чем тосковать по тому, чего никогда не было».
Поэт Сабина
9. «Эмоциональность аналитика будет метафорой раннего состояния матери. Если мы не будем проживать вместе с пациентом его аффективные состояния, мы его не поймем. Следует именно проживать эти состояния, а не только реагировать на них».
Карлос Немировский
10. «Человеку нужен человек».
Станислав Лем