Итак, в среду начался 40-й коллоквиум Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии. Он посвящен реляционной технике работы и, в частности, вопросу о самораскрытии терапевта.
Сперва меня удивила эта тема. С одной стороны, в США самораскрытие – это позавчерашний вопрос, который был актуален в 1990-х, когда на протяжении десятилетия в американских журналах разгорались многочисленные дебаты по этому поводу. С тех пор самораскрытие там – это интервенция, нейтральная по отношению к терапевтическому действию психоанализа (то есть, как и любая другая, может быть полезна в одном контексте, бесполезна в другом, вредна в третьем).
По этому вопросу в реляционной литературе было исписано такое количество работ, что трудно добавить что-то новое (кому интересно – поделимся).
Второй момент – «реляционная техника» и «самораскрытие». Эти двое снова стоят рядом. И снова для тех, кто не знаком близко с реляционным психоанализом, есть искушение упростить реляционную работу до поверхностного интеракционизма, сознательного исследования терапевтических отношений в регистре «субъект-субъект». И снова задаваться вопросами, а где здесь психоанализ? А где здесь работа с бессознательным? и т.д.
Вспоминается ироничный заголовок (серьезной) реляционной статьи Чарльза Спеззано «Молчание и интерпретация: как реляционные аналитики убивают время между разыгрываниями и самораскрытиями» (1997).
Так о чем же будет этот коллоквиум?
На обсуждение вынесена глава из второй книги Филипа Бромберга «Самораскрытие: не просто допустимое, но необходимое» (книга называется «Пробуждая сновидящего. Клинические приключения», 2006). Ссылку на русскоязычный перевод главы вы можете найти в предыдущем посте.
В ней он обсуждает целесообразность самого концепта «техники» для психоаналитической практики (спойлер – в рамках пост-классического психоаналитического мышления ее нет; подробности в статье); говорит о бессознательном материале как совместно-сконструированном психиками обоих участников диады, а не расположенном «внутри» клиента в готовой форме и ожидающем своего открытия; о необходимости двух психик для того, чтобы безымянный (нерепрезентированный) опыт смог обрести существование (и те ситуации, где аналитик может и должен эксплицитно («вслух») включаться своей «реальной» личностью, а где нет).
Посмотрим, в какую сторону двинется коллоквиум. Первые 3 дня обсуждение открыто для специальных гостей, известных реляционных аналитиков из разных стран. Завтра пространство откроется для всех нас. У меня (Александр Левчук) есть ряд вопросов и мыслей, которыми там хотелось бы поделиться.
На выходных напишем про первые три дня общения панелистов друг с другом, про то, что звучало на старте. И дальше будем держать вас в курсе.
#реляционныйколлоквиум
Сперва меня удивила эта тема. С одной стороны, в США самораскрытие – это позавчерашний вопрос, который был актуален в 1990-х, когда на протяжении десятилетия в американских журналах разгорались многочисленные дебаты по этому поводу. С тех пор самораскрытие там – это интервенция, нейтральная по отношению к терапевтическому действию психоанализа (то есть, как и любая другая, может быть полезна в одном контексте, бесполезна в другом, вредна в третьем).
По этому вопросу в реляционной литературе было исписано такое количество работ, что трудно добавить что-то новое (кому интересно – поделимся).
Второй момент – «реляционная техника» и «самораскрытие». Эти двое снова стоят рядом. И снова для тех, кто не знаком близко с реляционным психоанализом, есть искушение упростить реляционную работу до поверхностного интеракционизма, сознательного исследования терапевтических отношений в регистре «субъект-субъект». И снова задаваться вопросами, а где здесь психоанализ? А где здесь работа с бессознательным? и т.д.
Вспоминается ироничный заголовок (серьезной) реляционной статьи Чарльза Спеззано «Молчание и интерпретация: как реляционные аналитики убивают время между разыгрываниями и самораскрытиями» (1997).
Так о чем же будет этот коллоквиум?
На обсуждение вынесена глава из второй книги Филипа Бромберга «Самораскрытие: не просто допустимое, но необходимое» (книга называется «Пробуждая сновидящего. Клинические приключения», 2006). Ссылку на русскоязычный перевод главы вы можете найти в предыдущем посте.
В ней он обсуждает целесообразность самого концепта «техники» для психоаналитической практики (спойлер – в рамках пост-классического психоаналитического мышления ее нет; подробности в статье); говорит о бессознательном материале как совместно-сконструированном психиками обоих участников диады, а не расположенном «внутри» клиента в готовой форме и ожидающем своего открытия; о необходимости двух психик для того, чтобы безымянный (нерепрезентированный) опыт смог обрести существование (и те ситуации, где аналитик может и должен эксплицитно («вслух») включаться своей «реальной» личностью, а где нет).
Посмотрим, в какую сторону двинется коллоквиум. Первые 3 дня обсуждение открыто для специальных гостей, известных реляционных аналитиков из разных стран. Завтра пространство откроется для всех нас. У меня (Александр Левчук) есть ряд вопросов и мыслей, которыми там хотелось бы поделиться.
На выходных напишем про первые три дня общения панелистов друг с другом, про то, что звучало на старте. И дальше будем держать вас в курсе.
#реляционныйколлоквиум
По следам коллоквиума (часть 1 от 15.05.22)
Как и следовало ожидать, многие специалисты озадачились, как поженить концепт «техники» (набор генерализаций, «применяемых» к клиенту) с контекстуальным и процессуальным взглядом на происходящее в терапевтических отношениях?
В реляционном психоанализе считается, что одно и то же действие может иметь разный эффект в разных контекстах. А учитывая бессознательные элементы в терапевтическом взаимодействии, мы никогда не можем быть до конца уверены, что тот или иной технической маневр не является частью разыгрывания (enactment). Можем ли мы тогда говорить о какой-то общей технике, оторванной от субъективности участников и самой ткани их отношений?
Уместно ли в таком случае вообще оставлять термин «техника» (родом из вчерашней позитивистской психоаналитической вселенной)? Если нет, то на что мы бы его могли заменить?
Предлагаются (и раскрываются) такие замены термина «техника» как «практика», «личный стиль», «чувствительность» (sensibility). Это не просто смена фантика при одном и том же содержимом; это признание того, что содержимое (то, как мы думаем про терапевтический процесс) давно изменилось и не отражает прежнего фантика.
Что касается меня, я никогда не пользовался словом «техника». Мне были гораздо ближе такие термины как способы мышления и переживания (ways of thinking and experiencing) и способы бытия с клиентом (формы присутствия в терапевтических отношениях).
Тони Басс пишет, что «техника» – это принципы, которые определяют наши терапевтические выборы (что мы делаем и чего не делаем в работе с клиентами). Но если техника ведет к «рисованию раскраски» (когда тебе заранее говорят, каким цветом разрисовывать конкретный квадратик), это сковывает непосредственность возникающего опыта внутри пары. Тогда мы пытаемся «седлать» этот пока-еще-не-опыт чем-то «внешним» по отношению к нему.
Это очень мешает в том, чтобы помочь обрести форму нерепрезентированному материалу. Которому нужны две психики и разворачивающаяся между ними «химия», которая поможет прежде немыслимому обрести представленность в психическом. То есть нам нужно такое понимание техники, которое не сковывало бы эмерджентность (непосредственность возникновения опыта в паре).
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
Как и следовало ожидать, многие специалисты озадачились, как поженить концепт «техники» (набор генерализаций, «применяемых» к клиенту) с контекстуальным и процессуальным взглядом на происходящее в терапевтических отношениях?
В реляционном психоанализе считается, что одно и то же действие может иметь разный эффект в разных контекстах. А учитывая бессознательные элементы в терапевтическом взаимодействии, мы никогда не можем быть до конца уверены, что тот или иной технической маневр не является частью разыгрывания (enactment). Можем ли мы тогда говорить о какой-то общей технике, оторванной от субъективности участников и самой ткани их отношений?
Уместно ли в таком случае вообще оставлять термин «техника» (родом из вчерашней позитивистской психоаналитической вселенной)? Если нет, то на что мы бы его могли заменить?
Предлагаются (и раскрываются) такие замены термина «техника» как «практика», «личный стиль», «чувствительность» (sensibility). Это не просто смена фантика при одном и том же содержимом; это признание того, что содержимое (то, как мы думаем про терапевтический процесс) давно изменилось и не отражает прежнего фантика.
Что касается меня, я никогда не пользовался словом «техника». Мне были гораздо ближе такие термины как способы мышления и переживания (ways of thinking and experiencing) и способы бытия с клиентом (формы присутствия в терапевтических отношениях).
Тони Басс пишет, что «техника» – это принципы, которые определяют наши терапевтические выборы (что мы делаем и чего не делаем в работе с клиентами). Но если техника ведет к «рисованию раскраски» (когда тебе заранее говорят, каким цветом разрисовывать конкретный квадратик), это сковывает непосредственность возникающего опыта внутри пары. Тогда мы пытаемся «седлать» этот пока-еще-не-опыт чем-то «внешним» по отношению к нему.
Это очень мешает в том, чтобы помочь обрести форму нерепрезентированному материалу. Которому нужны две психики и разворачивающаяся между ними «химия», которая поможет прежде немыслимому обрести представленность в психическом. То есть нам нужно такое понимание техники, которое не сковывало бы эмерджентность (непосредственность возникновения опыта в паре).
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
По следам коллоквиума (часть 2 от 16.05.22)
Мне на всю жизнь запомнились слова из первой книги Льюиса Арона про то, что у клиента есть потребность знать терапевта, у клиента есть потребность не знать терапевта, у клиента есть потребность быть познанным терапевтом и у клиента есть потребность быть не познанным терапевтом.
Это сложное созвездие потребностей – динамическая штука, которая может меняться в зависимости от периода терапевтических отношений, конкретной матрицы переноса-контрпереноса, того, какая версия этого клиента с какой версией этого терапевта сегодня оказались в кабинете.
Мы читали множество клинических историй о том, как терапевт оставался закрытой книгой, и почему это было важно, как терапевт выбирал откликнуться на что-то, и это работало – мы читали столько разных историй, удачных и не очень, каждая из которых несла в себе какую-то клиническую мудрость, свою частичную правду.
Может ли здесь бы один ответ, одна правда, одна техника? Люди слишком разные. Отсюда столько разных психоаналитических терапевтических моделей, организованных вокруг определенных «истин».
И поэтому о таких вопросах тяжело разговаривать, находясь на высоких уровнях абстракции. Нужны конкретные примеры, конкретные контексты, конкретная химия пары, находящейся в определенной точке. Поэтому, в частности, я предпочитаю рассказывать о реляционном психоанализе на конкретных кейсах и дискуссиях вокруг них.
Сегодня на группе чтения реляционной литературы у нас с коллегами снова звучал вопрос в ответ на обсуждаемую трудную ситуацию: «И что делать?». То, что мы сделаем или не сделаем, будет определяться конкретной динамикой в паре и моим переживанием там, но хорошо если в голове у меня есть хор голосов, транслирующих разные «правды». Есть Филип Бромберг и Джей Гринберг, есть Роберт Гроссмарк и Дарвин Эренберг, и другие (желательно расширять географию «книг» и в соседние направления). Не дай бог, чтобы песня лилась в унисон – важна какофония, чтобы эти взгляды в чем-то противоречили друг другу, спотыкались, чинили неудобства – создавали моим клиническим выборам необходимый объем.
А коллоквиум идет своим чередом. На горизонте появился Ирвин Хоффман с его диалектикой «работать по книге/выбросить книгу». Важно удерживать эти две полярности в диалектическом напряжении. Нам нужны книги, нужны контурные карты терапевтических маршрутов, но они не должны брать власть над терапевтической парой и тем процессом, который разворачивается между ними; книги должны лежать рядом и быть в доступе, если понадобятся. Хорошо, когда книг много, и они разные. И хорошо, когда у нас достаточно свободы, чтобы забывать про них, позволяя возникнуть чему-то живому и непредсказуемому.
Говоря о реальной книге Ирвина Хоффмана, она называется «Ритуал и спонтанность в психоаналитическом процессе». Это еще одна диалектическая пара, где одно не может существовать без другого.
Коллеги также говорили о паре «аутентичность/безопасность».
С одной стороны в этом контексте мне вспоминаются разные аналитики, включая фрейдистских. Взять, например, цитату из позднего Андре Грина (французского фрейдиста):
«Иногда, как это ни парадоксально, для процесса будет менее вредно позволить проявиться живой реакции контрпереноса, даже если она негативная, чтобы получить доступ к внутренним движениям, оживляющим аналитика. Все это свидетельствует о ... спонтанности ... имеющей большую ценность для пациента, чем обычный псевдотолерантный дискурс, который будет восприниматься пациентом как искусственный и управляемый техническими руководствами».
С другой стороны, всегда важно помнить об эмоциональной безопасности клиента, которая должна стоять во главе угла. Как говорит Филип Бромберг, в терапевтических отношениях должно быть безопасно, но не слишком (safe but not too safe).
С некоторыми достигнуть оптимальной безопасности можно будет прикрутив экспрессивность терапевта, которая может переживаться как угрожающая; с другими – наоборот, излишне молчаливый, отстраненный терапевт будет переживаться кем угодно, но только не безопасным собеседником.
Мне на всю жизнь запомнились слова из первой книги Льюиса Арона про то, что у клиента есть потребность знать терапевта, у клиента есть потребность не знать терапевта, у клиента есть потребность быть познанным терапевтом и у клиента есть потребность быть не познанным терапевтом.
Это сложное созвездие потребностей – динамическая штука, которая может меняться в зависимости от периода терапевтических отношений, конкретной матрицы переноса-контрпереноса, того, какая версия этого клиента с какой версией этого терапевта сегодня оказались в кабинете.
Мы читали множество клинических историй о том, как терапевт оставался закрытой книгой, и почему это было важно, как терапевт выбирал откликнуться на что-то, и это работало – мы читали столько разных историй, удачных и не очень, каждая из которых несла в себе какую-то клиническую мудрость, свою частичную правду.
Может ли здесь бы один ответ, одна правда, одна техника? Люди слишком разные. Отсюда столько разных психоаналитических терапевтических моделей, организованных вокруг определенных «истин».
И поэтому о таких вопросах тяжело разговаривать, находясь на высоких уровнях абстракции. Нужны конкретные примеры, конкретные контексты, конкретная химия пары, находящейся в определенной точке. Поэтому, в частности, я предпочитаю рассказывать о реляционном психоанализе на конкретных кейсах и дискуссиях вокруг них.
Сегодня на группе чтения реляционной литературы у нас с коллегами снова звучал вопрос в ответ на обсуждаемую трудную ситуацию: «И что делать?». То, что мы сделаем или не сделаем, будет определяться конкретной динамикой в паре и моим переживанием там, но хорошо если в голове у меня есть хор голосов, транслирующих разные «правды». Есть Филип Бромберг и Джей Гринберг, есть Роберт Гроссмарк и Дарвин Эренберг, и другие (желательно расширять географию «книг» и в соседние направления). Не дай бог, чтобы песня лилась в унисон – важна какофония, чтобы эти взгляды в чем-то противоречили друг другу, спотыкались, чинили неудобства – создавали моим клиническим выборам необходимый объем.
А коллоквиум идет своим чередом. На горизонте появился Ирвин Хоффман с его диалектикой «работать по книге/выбросить книгу». Важно удерживать эти две полярности в диалектическом напряжении. Нам нужны книги, нужны контурные карты терапевтических маршрутов, но они не должны брать власть над терапевтической парой и тем процессом, который разворачивается между ними; книги должны лежать рядом и быть в доступе, если понадобятся. Хорошо, когда книг много, и они разные. И хорошо, когда у нас достаточно свободы, чтобы забывать про них, позволяя возникнуть чему-то живому и непредсказуемому.
Говоря о реальной книге Ирвина Хоффмана, она называется «Ритуал и спонтанность в психоаналитическом процессе». Это еще одна диалектическая пара, где одно не может существовать без другого.
Коллеги также говорили о паре «аутентичность/безопасность».
С одной стороны в этом контексте мне вспоминаются разные аналитики, включая фрейдистских. Взять, например, цитату из позднего Андре Грина (французского фрейдиста):
«Иногда, как это ни парадоксально, для процесса будет менее вредно позволить проявиться живой реакции контрпереноса, даже если она негативная, чтобы получить доступ к внутренним движениям, оживляющим аналитика. Все это свидетельствует о ... спонтанности ... имеющей большую ценность для пациента, чем обычный псевдотолерантный дискурс, который будет восприниматься пациентом как искусственный и управляемый техническими руководствами».
С другой стороны, всегда важно помнить об эмоциональной безопасности клиента, которая должна стоять во главе угла. Как говорит Филип Бромберг, в терапевтических отношениях должно быть безопасно, но не слишком (safe but not too safe).
С некоторыми достигнуть оптимальной безопасности можно будет прикрутив экспрессивность терапевта, которая может переживаться как угрожающая; с другими – наоборот, излишне молчаливый, отстраненный терапевт будет переживаться кем угодно, но только не безопасным собеседником.
Кстати, размышляя о подобных вещах (как в последнем абзаце) интерперсональные аналитики в 1980-х выдали интересное определение понятия «нейтральности»: это баланс между бытием старым и новым объектом для психики клиента.
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
О самораскрытии в психонализе (часть 1)
Около года назад коллеги цитировали идею из семинара одного фрейдистского психоаналитика: «Любое самораскрытие аналитика является соблазнением пациента». Не знаю, насколько точным было это цитирование, но тогда оно натолкнуло меня на старые мысли.
Здесь мы видим несколько примечательных особенностей.
Во-первых, слово «любое». Оно говорит нам, что есть интервенция, которая сама по себе — вне зависимости от ее содержания и контекста/ситуации — будет обладать заранее заданным и фиксированным значением.
Во-вторых, говорится, что самораскрытие не «переживается» участниками так-то и так-то, а — «является» тем-то и тем-то. То есть автор занимает объективистскую позицию арбитра реальности, полагая, что у него есть доступ к некоей «истинной» природе интервенции (чем она «является»).
[Сразу скажу: я оставляю в стороне тот факт, что в некоторых психоаналитических школах сама терапевтическая процедура построена таким образом, что для эффективной работы самораскрытия терапевта просто не требуется. Здесь мы не обсуждаем взгляды на терапевтический процесс. А исключительно то значение, которое приписывается конкретной интервенции]
«Самораскрытие = соблазнение». Для любого аналитика. Для любого клиента. В любой психоаналитической ситуации.
Мне кажется, это — замечательная иллюстрация водораздела между объективистским и конструктивистским психоанализом.
В конструктивистском подходе мы не знаем, как может переживаться то или иное действие (или бездействие) в отрыве от субъективности воспринимающего лица. И в отрыве от текущего контекста.
Именно интерактивная матрица (или интерсубъективное поле — называйте, как удобно) определяет, какие именно наборы значений будут придавать психики обоих участников терапевтического процесса тому или иному событию. Это всегда уникальный интерсубъективный отпечаток пальцев пары.
Одна и та же форма взаимодействия может переживаться очень по-разному разными клиентами с разными терапевтами в разных точках терапии и конкретной сессии. То, как что-то будет переживаться, зависит от ряда факторов, лишь малая часть из которых доступна нашему сознанию. Среди этих факторов: прошлая личная история терапевта и клиента, их личностные особенности, состояние сознания в данный момент, конкретная точка в терапии. И т.д. и т.п.
Самораскрытие терапевта может переживаться как соблазнение. Как возвращение в реальность. Как интрузивное покушение. Как успокаивающая забота. Как мазохистическое подчинение. Как поддерживающее присутствие. Как проявление страха. Как валидация клиентского опыта. Как проявление заботы. Как эксгибиционизм. И еще мириады возможных вариантов.
Молчание и анонимность терапевта в определенных контекстах могут переживаться не менее соблазняющим образом (а порой и более). Как и задавание вопросов. Как и интерпретации. Ни одна интервенция не обладает иммунитетом от «эдипального соблазнения».
[Это вообще характеристика не интервенции, а той сознательной и бессознательной мотиваций, что стоят за ней и разыгрываются в паре]
Любой опыт неоднозначен. Ни одной интервенции не присуще некое «истинное» значение, которое будет сопровождать её в любой ситуации для любого человека.
Но почему же в некоторых психоаналитических школах эта интервенция буквально спаяна с соблазнением? Потому что они воспринимают терапевтическую ситуацию и позицию терапевта в ней весьма специфическим образом. Аналитик и клиент для них — жители исключительно «эдиповой» вселенной, которая пропитана соответствующими коннотациями. Например, постоянным стремлением слиться в инцестуозном порыве, где лишь так называемая «отцовская функция» терапевта («третий» в традиционном психоаналитическом смысле) будет не давать этому произойти. В таком случае взаимодействие воспринимается как заряженное эдиповыми желаниями и их превратностями, по поводу которых терапевту необходимо быть постоянно начеку.
Правда ли это? Конечно. Но — это лишь часть правды. Словно из очень сложной нелинейной калейдоскопической картинки выделили только одну грань и смотрят на всё только через нее.
Около года назад коллеги цитировали идею из семинара одного фрейдистского психоаналитика: «Любое самораскрытие аналитика является соблазнением пациента». Не знаю, насколько точным было это цитирование, но тогда оно натолкнуло меня на старые мысли.
Здесь мы видим несколько примечательных особенностей.
Во-первых, слово «любое». Оно говорит нам, что есть интервенция, которая сама по себе — вне зависимости от ее содержания и контекста/ситуации — будет обладать заранее заданным и фиксированным значением.
Во-вторых, говорится, что самораскрытие не «переживается» участниками так-то и так-то, а — «является» тем-то и тем-то. То есть автор занимает объективистскую позицию арбитра реальности, полагая, что у него есть доступ к некоей «истинной» природе интервенции (чем она «является»).
[Сразу скажу: я оставляю в стороне тот факт, что в некоторых психоаналитических школах сама терапевтическая процедура построена таким образом, что для эффективной работы самораскрытия терапевта просто не требуется. Здесь мы не обсуждаем взгляды на терапевтический процесс. А исключительно то значение, которое приписывается конкретной интервенции]
«Самораскрытие = соблазнение». Для любого аналитика. Для любого клиента. В любой психоаналитической ситуации.
Мне кажется, это — замечательная иллюстрация водораздела между объективистским и конструктивистским психоанализом.
В конструктивистском подходе мы не знаем, как может переживаться то или иное действие (или бездействие) в отрыве от субъективности воспринимающего лица. И в отрыве от текущего контекста.
Именно интерактивная матрица (или интерсубъективное поле — называйте, как удобно) определяет, какие именно наборы значений будут придавать психики обоих участников терапевтического процесса тому или иному событию. Это всегда уникальный интерсубъективный отпечаток пальцев пары.
Одна и та же форма взаимодействия может переживаться очень по-разному разными клиентами с разными терапевтами в разных точках терапии и конкретной сессии. То, как что-то будет переживаться, зависит от ряда факторов, лишь малая часть из которых доступна нашему сознанию. Среди этих факторов: прошлая личная история терапевта и клиента, их личностные особенности, состояние сознания в данный момент, конкретная точка в терапии. И т.д. и т.п.
Самораскрытие терапевта может переживаться как соблазнение. Как возвращение в реальность. Как интрузивное покушение. Как успокаивающая забота. Как мазохистическое подчинение. Как поддерживающее присутствие. Как проявление страха. Как валидация клиентского опыта. Как проявление заботы. Как эксгибиционизм. И еще мириады возможных вариантов.
Молчание и анонимность терапевта в определенных контекстах могут переживаться не менее соблазняющим образом (а порой и более). Как и задавание вопросов. Как и интерпретации. Ни одна интервенция не обладает иммунитетом от «эдипального соблазнения».
[Это вообще характеристика не интервенции, а той сознательной и бессознательной мотиваций, что стоят за ней и разыгрываются в паре]
Любой опыт неоднозначен. Ни одной интервенции не присуще некое «истинное» значение, которое будет сопровождать её в любой ситуации для любого человека.
Но почему же в некоторых психоаналитических школах эта интервенция буквально спаяна с соблазнением? Потому что они воспринимают терапевтическую ситуацию и позицию терапевта в ней весьма специфическим образом. Аналитик и клиент для них — жители исключительно «эдиповой» вселенной, которая пропитана соответствующими коннотациями. Например, постоянным стремлением слиться в инцестуозном порыве, где лишь так называемая «отцовская функция» терапевта («третий» в традиционном психоаналитическом смысле) будет не давать этому произойти. В таком случае взаимодействие воспринимается как заряженное эдиповыми желаниями и их превратностями, по поводу которых терапевту необходимо быть постоянно начеку.
Правда ли это? Конечно. Но — это лишь часть правды. Словно из очень сложной нелинейной калейдоскопической картинки выделили только одну грань и смотрят на всё только через нее.
О самораскрытии в психонализе (часть 2 – продолжение)
В кабинете с терапевтом могут находиться (иногда кто-то один, а иногда несколько): «эдипальный» ребенок, подросток, взрослый, младенец, мама младенца, папа ребёнка — и ещё целая компания состояний самости клиента. И у каждого из них будут какие-то свои собственные, отличающиеся, желания, страхи, потребности и пр., через которые один и тот же клиент в разных контекстах может себя переживать.
Еще раз — не только по «возрастному» критерию, который я отобразил выше, но и по тому качеству опыта, которое удерживается в рамках того или иного состояния самости. Это, например, может быть подросток, который бунтует, а может быть подросток, который сотрудничает и жаждет поддержки.
Для всех ли них одна и та же интервенция терапевта будет иметь одно и то же значение? Нет.
Когда мы думаем об интервенции, важно учитывать, кто в терапевте для кого в клиенте будет это сообщать?
[Стоит отметить что терапевтов в кабинете тоже всегда несколько, как и клиентов]
Некоторые современные фрейдисты снабдили нас бесценной клинической мудростью, чувствительностью ко всевозможным оттенкам и нюансам злокачественных форм слияния и использования родительской фигурой ребенка.
Но это лишь часть того, каково это — быть человеком.
Именно поэтому проблема для меня начинается там, где та или иная психоаналитическая школа начинает объективировать свои коллективные «истины».
P.S.
1. Конструктивизм не ведет к релятивизму (с его тотальной относительностью любого знания и полным отказом от какой-либо однозначности во всех вопросах).
Например, есть вполне четкая и однозначная этическая рамка. То есть существуют вне-контекстуальные этические ограничения – когда ни в каких контекстах ни с кем нельзя делать то-то и то-то. Пост не об этом, а о том, как мы придаем значения опыту, который разворачивается внутри «легитимного» терапевтического пространства.
2. Справедливости ради стоит отметить, что не все современные фрейдистские психоаналитики относятся к самораскрытию таким образом (речь идет только о наиболее консервативных школах).
Один авторитетный американский фрейдист в 2012-м году подытожил: «Интервенция самораскрытия нейтральна по отношению к терапевтическому действию психоанализа».
То есть в каких-то контекстах какое-то конкретное самораскрытие может оказаться полезным, в каких-то бесполезным, в каких-то вредным — как и любая другая интервенция. Сейчас это — просто еще один легитимный психоаналитический способ быть в кабинете с клиентом.
3. Когда говорят о самораскрытии терапевта, то, как правило, подразумевают преднамеренное/произвольное самораскрытие. А не то, которое непроизвольно, неизбежно и вездесуще (оформление офиса, внешний вид, лексика, тон голоса … выбор теории, который многое говорит о личности терапевта, включая его проблемы, и множество других переменных).
Ситуация осложняется тем, что любое преднамеренное самораскрытие неизбежно влечет за собой значительную степень непреднамеренного раскрытия. Каким способом, в какое время это делает терапевт, его многочисленные лингвистические и паралингвистические измерения - все это и многое другое превышают способность терапевта к сознательному контролю, именно поэтому каждое преднамеренное и сознательное раскрытие также неизбежно содержит элементы непреднамеренного.
Но дело в том, что преднамеренное НЕ-раскрытие чего-то также сопровождается непреднамеренным раскрытием чего-то, что делает терапевта «известным» клиенту (есть ситуации, когда терапевт гораздо сильнее обнажается через не-раскрытие чего-то, чем через раскрытие в этой же ситуации).
В кабинете с терапевтом могут находиться (иногда кто-то один, а иногда несколько): «эдипальный» ребенок, подросток, взрослый, младенец, мама младенца, папа ребёнка — и ещё целая компания состояний самости клиента. И у каждого из них будут какие-то свои собственные, отличающиеся, желания, страхи, потребности и пр., через которые один и тот же клиент в разных контекстах может себя переживать.
Еще раз — не только по «возрастному» критерию, который я отобразил выше, но и по тому качеству опыта, которое удерживается в рамках того или иного состояния самости. Это, например, может быть подросток, который бунтует, а может быть подросток, который сотрудничает и жаждет поддержки.
Для всех ли них одна и та же интервенция терапевта будет иметь одно и то же значение? Нет.
Когда мы думаем об интервенции, важно учитывать, кто в терапевте для кого в клиенте будет это сообщать?
[Стоит отметить что терапевтов в кабинете тоже всегда несколько, как и клиентов]
Некоторые современные фрейдисты снабдили нас бесценной клинической мудростью, чувствительностью ко всевозможным оттенкам и нюансам злокачественных форм слияния и использования родительской фигурой ребенка.
Но это лишь часть того, каково это — быть человеком.
Именно поэтому проблема для меня начинается там, где та или иная психоаналитическая школа начинает объективировать свои коллективные «истины».
P.S.
1. Конструктивизм не ведет к релятивизму (с его тотальной относительностью любого знания и полным отказом от какой-либо однозначности во всех вопросах).
Например, есть вполне четкая и однозначная этическая рамка. То есть существуют вне-контекстуальные этические ограничения – когда ни в каких контекстах ни с кем нельзя делать то-то и то-то. Пост не об этом, а о том, как мы придаем значения опыту, который разворачивается внутри «легитимного» терапевтического пространства.
2. Справедливости ради стоит отметить, что не все современные фрейдистские психоаналитики относятся к самораскрытию таким образом (речь идет только о наиболее консервативных школах).
Один авторитетный американский фрейдист в 2012-м году подытожил: «Интервенция самораскрытия нейтральна по отношению к терапевтическому действию психоанализа».
То есть в каких-то контекстах какое-то конкретное самораскрытие может оказаться полезным, в каких-то бесполезным, в каких-то вредным — как и любая другая интервенция. Сейчас это — просто еще один легитимный психоаналитический способ быть в кабинете с клиентом.
3. Когда говорят о самораскрытии терапевта, то, как правило, подразумевают преднамеренное/произвольное самораскрытие. А не то, которое непроизвольно, неизбежно и вездесуще (оформление офиса, внешний вид, лексика, тон голоса … выбор теории, который многое говорит о личности терапевта, включая его проблемы, и множество других переменных).
Ситуация осложняется тем, что любое преднамеренное самораскрытие неизбежно влечет за собой значительную степень непреднамеренного раскрытия. Каким способом, в какое время это делает терапевт, его многочисленные лингвистические и паралингвистические измерения - все это и многое другое превышают способность терапевта к сознательному контролю, именно поэтому каждое преднамеренное и сознательное раскрытие также неизбежно содержит элементы непреднамеренного.
Но дело в том, что преднамеренное НЕ-раскрытие чего-то также сопровождается непреднамеренным раскрытием чего-то, что делает терапевта «известным» клиенту (есть ситуации, когда терапевт гораздо сильнее обнажается через не-раскрытие чего-то, чем через раскрытие в этой же ситуации).
О нерепрезентированном опыте (часть 1)
Если в 1990-х точкой соприкосновения для всех психоаналитических подходов был объявлен* контрперенос (центральность опыта терапевта в контакте с клиентом для понимания психики последнего), то сейчас объединяющей почвой стал нерепрезентированный опыт.
[* – см. знаковую статью Глена Габбарда в Международном журнале психоанализа, 1995 – ссылка в комментариях]
Исходно психоаналитики имели дело с тем, что называется вытесненным или динамическим бессознательным – организованным и репрезентированным материалом, который был представлен в психике, но затем заметался под ковер с защитными целями. Например, у меня мог быть драматический и болезненный этап в отношениях со своим товарищем, а потом я мог забыть про все это – этих событий и переживаний для меня словно не существовало. Но это было со мной, оно было прожито и отпечатано в моем психическом. Просто в дальнейшем оно было укрыто за кулисами моей души. То же самое касается и каких-то моих запретных фантазий, желаний, вызывающих внутренний конфликт – это может быть что угодно, главное, что оно было оформлено и имеет представленность в психике.
Это те самые скрытые кусочки моего опыта, которые можно «найти», «открыть» в терапии. Они уже поселились в психическом, имеют форму, голос, но спрятаны. Они могут оставлять свои хвосты в вербальном материале клиента, до них относительно легко дотягиваться через контрперенос.
Исходная психоаналитическая модель с ее сильным вниманием к вербальному регистру (свободные ассоциации) и эксплицитными, «насыщенными» интерпретациями переноса была заточена на помощь с таким материалом.
Освоившись на территории вытесненного бессознательного, психоанализ стал открывать следующие. Во второй половине 20-го века всё больше психоаналитиков пытались дотянуться до тех регистров психического, которые сейчас называются неструктурированным, несформулированным бессознательным (нерепрезентированными состояниями).
Это то, что не представлено в психическом, то, что случилось, но не произошло с нами, что не было пережито и отпечатано на полотне моего Я. Мы не можем это найти, потому что его нет, мы не можем это вспомнить, потому его не было.
Это не вопрос того, как что-то неизвестное сделать известным (так работают только с репрезентированным опытом, который имеет форму и в этом смысле готов быть «открытым», «обнаруженным»).
Что же тогда делать с нерепрезентированным опытом? (Слово «опыт» тут можно ставить в кавычки, потому что это пока не стало опытом). Перефразируя известную мысль Биона, мы не можем его узнать, мы должны им стать. В каком-то смысле нам сначала нужно будет создать тот материал, с которым мы потом будем работать.
Этот до-опыт должен поселиться, захватить и окрасить терапевтические отношения. Заговорить голосами атмосферы в комнате, телесных ощущений, сдвигов в настроении, случайных мыслей, непредсказуемых происшествий и динамики, иногда еле слышимым шепотом, иногда срываясь на крик – пользуясь теми красками, которые предлагают ему две субъективности в кабинете. Дотянуться до этого сознательными усилиями невозможно. С таким же успехом можно хватать воздух.
Такие слова как «дотянуться», «приблизиться» и т.п. подходят только в той ситуации, где есть что-то, до чего можно дотягиваться и к чему можно приближаться. Что имеет репрезентацию, но пока недоступно, спрятано.
Здесь же первоочередная задача – чтобы оно вообще смогло принять какую-то форму. Нужно предоставить этому до-опыту материал, на основе которого он воплотится.
Перефразируя другую известную мысль Биона: нужно две психики, чтобы помыслить немыслимое одной из них.
Мы (психологи) отдаем ему (немыслимому) на откуп свою психику, тело, всего себя; и отношенческое пространство терапии. Мы создаем условия для возникновения, позволяя чему-то говорить через нас. Для этого приходится отпускать свою привычность и позволять неизвестному пересобирать нас. Это требует как особого рода восприимчивости со стороны терапевта, так и готовности к временной дезидентификации с привычной версией себя.
Если в 1990-х точкой соприкосновения для всех психоаналитических подходов был объявлен* контрперенос (центральность опыта терапевта в контакте с клиентом для понимания психики последнего), то сейчас объединяющей почвой стал нерепрезентированный опыт.
[* – см. знаковую статью Глена Габбарда в Международном журнале психоанализа, 1995 – ссылка в комментариях]
Исходно психоаналитики имели дело с тем, что называется вытесненным или динамическим бессознательным – организованным и репрезентированным материалом, который был представлен в психике, но затем заметался под ковер с защитными целями. Например, у меня мог быть драматический и болезненный этап в отношениях со своим товарищем, а потом я мог забыть про все это – этих событий и переживаний для меня словно не существовало. Но это было со мной, оно было прожито и отпечатано в моем психическом. Просто в дальнейшем оно было укрыто за кулисами моей души. То же самое касается и каких-то моих запретных фантазий, желаний, вызывающих внутренний конфликт – это может быть что угодно, главное, что оно было оформлено и имеет представленность в психике.
Это те самые скрытые кусочки моего опыта, которые можно «найти», «открыть» в терапии. Они уже поселились в психическом, имеют форму, голос, но спрятаны. Они могут оставлять свои хвосты в вербальном материале клиента, до них относительно легко дотягиваться через контрперенос.
Исходная психоаналитическая модель с ее сильным вниманием к вербальному регистру (свободные ассоциации) и эксплицитными, «насыщенными» интерпретациями переноса была заточена на помощь с таким материалом.
Освоившись на территории вытесненного бессознательного, психоанализ стал открывать следующие. Во второй половине 20-го века всё больше психоаналитиков пытались дотянуться до тех регистров психического, которые сейчас называются неструктурированным, несформулированным бессознательным (нерепрезентированными состояниями).
Это то, что не представлено в психическом, то, что случилось, но не произошло с нами, что не было пережито и отпечатано на полотне моего Я. Мы не можем это найти, потому что его нет, мы не можем это вспомнить, потому его не было.
Это не вопрос того, как что-то неизвестное сделать известным (так работают только с репрезентированным опытом, который имеет форму и в этом смысле готов быть «открытым», «обнаруженным»).
Что же тогда делать с нерепрезентированным опытом? (Слово «опыт» тут можно ставить в кавычки, потому что это пока не стало опытом). Перефразируя известную мысль Биона, мы не можем его узнать, мы должны им стать. В каком-то смысле нам сначала нужно будет создать тот материал, с которым мы потом будем работать.
Этот до-опыт должен поселиться, захватить и окрасить терапевтические отношения. Заговорить голосами атмосферы в комнате, телесных ощущений, сдвигов в настроении, случайных мыслей, непредсказуемых происшествий и динамики, иногда еле слышимым шепотом, иногда срываясь на крик – пользуясь теми красками, которые предлагают ему две субъективности в кабинете. Дотянуться до этого сознательными усилиями невозможно. С таким же успехом можно хватать воздух.
Такие слова как «дотянуться», «приблизиться» и т.п. подходят только в той ситуации, где есть что-то, до чего можно дотягиваться и к чему можно приближаться. Что имеет репрезентацию, но пока недоступно, спрятано.
Здесь же первоочередная задача – чтобы оно вообще смогло принять какую-то форму. Нужно предоставить этому до-опыту материал, на основе которого он воплотится.
Перефразируя другую известную мысль Биона: нужно две психики, чтобы помыслить немыслимое одной из них.
Мы (психологи) отдаем ему (немыслимому) на откуп свою психику, тело, всего себя; и отношенческое пространство терапии. Мы создаем условия для возникновения, позволяя чему-то говорить через нас. Для этого приходится отпускать свою привычность и позволять неизвестному пересобирать нас. Это требует как особого рода восприимчивости со стороны терапевта, так и готовности к временной дезидентификации с привычной версией себя.
О нерепрезентированном опыте (часть 2)
Про это написаны многие статьи, аналитики разных направлений щедро делились внутренними процессами, которые происходят с ними при такой работе. Я поделюсь ссылками на статьи в комментариях к посту.
Изменение вектора в психоаналитической работе также повлияло и на терапевтическую «технику» (мне никогда не нравился этот термин, я предпочитаю говорить о «способах мышления и переживания», а также о «формах присутствия в терапевтических отношениях). Так или иначе, поуменьшилось место для традиционных, эксплицитных, «насыщенных» интерпретаций переноса, которые передают какое-то «внешнее» (созревшее в голове у терапевта) значение для опыта клиента.
[Вот пример подобной интерпретации:
Клиент: Вчера мне не понравилось то, что мать накрыла на стол, всегда одна и та же стряпня.
Терапевт: Зависть, которую вы испытываете, когда я говорю, мешает вам наслаждаться моими интерпретациями и принимать их.]
Что мы видим в этом примере?
Сразу оставим в стороне эпистемологические вопросы (как терапевт дошел до этой мысли? что является источником его знаний о значении опыта клиента?). Это отдельная важная тема для другого поста.
Также не будем трогать идеи о терапевтическом действии (что и как лечит в терапии? для чего терапевт сейчас это говорит?) – допустим, этот специалист считает, что важно возвращать отщепленные аффекты ради интеграции образа себя у клиента, и сейчас для этого настал хороший момент.
Так или иначе, мы видим, что в рассказе клиента про вчерашний день терапевт «обнаруживает» определенные переживания в свой адрес, наделяет их определенным значением и возвращает эту информацию клиенту. Если речь идет о репрезентированном опыте, то это может помочь клиенту «открыть», «обнаружить» в себе вытесненную зависть. Это, в свою очередь, может либо обогатить его представление о себе, либо вызвать переживание внутреннего конфликта, либо сопротивление тому, чтобы признаться себе, что он правда завидует и т.д. – для нас сейчас это не важно. Важно, что здесь есть с чем работать. Оно существует в психике клиента (даже если он сейчас не готов с этим встретиться).
Если же речь идет о нерепрезентированном опыте, то все эти слова будут в лучшем случае сотрясанием воздуха. Клиент сможет приклеить их себе с надписью «made by терапевт» и носить в качестве чужеродного описания чего-то, что не имеет смысла. В худшем случае, если терапевту удастся попасть «под ребро» психики и нажать на клавиши чего-то сырого и неоформленного, то произойдет ужас от встречи с чем-то подрывным и дестабилизирующим (и все равно непонятным).
Как же тогда общаться с клиентом, и как такая работа может выглядеть со стороны?
В материале сессий многих современных аналитиков (Парсонс, Огден, Ферро, Гроссмарк и многие другие) мы порой можем наталкиваться на заурядные «житейские» разговоры, которые на поверхностный взгляд не очень то и похожи на конвенциональную терапевтическую работу. В частности, Огден описывает разговоры об искусстве, спорте и других аспектах жизни клиента без какой-либо интерпретации содержания или комментариев о разворачивающихся отношениях.
Да, мы привыкли читать такое у некоторых психоаналитических селф-психологов, которые могут работать «изнутри» селф-объектных переносов, не интерпретируя динамику, разворачивающуюся в терапевтических отношениях в эти периоды, а «просто» обеспечивая важный селф-объектный опыт. И это отражало их частные представления о том, что и как лечит в терапии. Это отдельная тема для разговора, просто упомяну, что их риторика не включала в себя традиционные психоаналитические размышления о развитии символизации клиента.
Но сейчас очень многие специалисты остаются на манифестном уровне содержания сессии (разговариваем про футбол как про футбол, не делая из этого «материала» для более «глубокой» работы), объясняя это развитием символизации (способности к эмоциональной переработке и репрезентации опыта).
Про это написаны многие статьи, аналитики разных направлений щедро делились внутренними процессами, которые происходят с ними при такой работе. Я поделюсь ссылками на статьи в комментариях к посту.
Изменение вектора в психоаналитической работе также повлияло и на терапевтическую «технику» (мне никогда не нравился этот термин, я предпочитаю говорить о «способах мышления и переживания», а также о «формах присутствия в терапевтических отношениях). Так или иначе, поуменьшилось место для традиционных, эксплицитных, «насыщенных» интерпретаций переноса, которые передают какое-то «внешнее» (созревшее в голове у терапевта) значение для опыта клиента.
[Вот пример подобной интерпретации:
Клиент: Вчера мне не понравилось то, что мать накрыла на стол, всегда одна и та же стряпня.
Терапевт: Зависть, которую вы испытываете, когда я говорю, мешает вам наслаждаться моими интерпретациями и принимать их.]
Что мы видим в этом примере?
Сразу оставим в стороне эпистемологические вопросы (как терапевт дошел до этой мысли? что является источником его знаний о значении опыта клиента?). Это отдельная важная тема для другого поста.
Также не будем трогать идеи о терапевтическом действии (что и как лечит в терапии? для чего терапевт сейчас это говорит?) – допустим, этот специалист считает, что важно возвращать отщепленные аффекты ради интеграции образа себя у клиента, и сейчас для этого настал хороший момент.
Так или иначе, мы видим, что в рассказе клиента про вчерашний день терапевт «обнаруживает» определенные переживания в свой адрес, наделяет их определенным значением и возвращает эту информацию клиенту. Если речь идет о репрезентированном опыте, то это может помочь клиенту «открыть», «обнаружить» в себе вытесненную зависть. Это, в свою очередь, может либо обогатить его представление о себе, либо вызвать переживание внутреннего конфликта, либо сопротивление тому, чтобы признаться себе, что он правда завидует и т.д. – для нас сейчас это не важно. Важно, что здесь есть с чем работать. Оно существует в психике клиента (даже если он сейчас не готов с этим встретиться).
Если же речь идет о нерепрезентированном опыте, то все эти слова будут в лучшем случае сотрясанием воздуха. Клиент сможет приклеить их себе с надписью «made by терапевт» и носить в качестве чужеродного описания чего-то, что не имеет смысла. В худшем случае, если терапевту удастся попасть «под ребро» психики и нажать на клавиши чего-то сырого и неоформленного, то произойдет ужас от встречи с чем-то подрывным и дестабилизирующим (и все равно непонятным).
Как же тогда общаться с клиентом, и как такая работа может выглядеть со стороны?
В материале сессий многих современных аналитиков (Парсонс, Огден, Ферро, Гроссмарк и многие другие) мы порой можем наталкиваться на заурядные «житейские» разговоры, которые на поверхностный взгляд не очень то и похожи на конвенциональную терапевтическую работу. В частности, Огден описывает разговоры об искусстве, спорте и других аспектах жизни клиента без какой-либо интерпретации содержания или комментариев о разворачивающихся отношениях.
Да, мы привыкли читать такое у некоторых психоаналитических селф-психологов, которые могут работать «изнутри» селф-объектных переносов, не интерпретируя динамику, разворачивающуюся в терапевтических отношениях в эти периоды, а «просто» обеспечивая важный селф-объектный опыт. И это отражало их частные представления о том, что и как лечит в терапии. Это отдельная тема для разговора, просто упомяну, что их риторика не включала в себя традиционные психоаналитические размышления о развитии символизации клиента.
Но сейчас очень многие специалисты остаются на манифестном уровне содержания сессии (разговариваем про футбол как про футбол, не делая из этого «материала» для более «глубокой» работы), объясняя это развитием символизации (способности к эмоциональной переработке и репрезентации опыта).
О нерепрезентированном опыте (часть 3)
И тут для некоторых может быть противоречие. Раньше считалось, что «внутренняя» символизация клиента развивается благодаря «внешней» символизации со стороны аналитика, которую тот обеспечивал в терапевтических отношениях. То есть я помогаю клиенту увидеть «что-то ещё» в содержании его сообщений, и это со временем приводит к тому, что он научается это делать сам. Этой цели служило регулярное использование насыщенных интерпретаций.
За последние пол века все больше авторов писали, что оно так не работает. Что если клиент может извлечь польщу от «внешних» значений по отношению к его опыту, то это значит, что опыт уже репрезентирован, что в этой точке клиент может переживать себя и другого как отдельных субъектов и выносить какую-то степень инаковости, которую несет в себе любая насыщенная расшифровывающая интерпретация.
А в случае тех клиентов, у которых способность к символизации развита слабо, это так не работает. Что еще более важно, даже у тех из нас, у кого с этой способностью в целом нет особых проблем, есть нерепрезентированные территории, безымянные части, «психотические карманы», где тоже будут необходимы другие способы работы.
В общем, это расширение психоаналитического мышления и «техники» полезно для всех нас (а не для какой-то отдельной изолированной группы клиентов).
Как же эта работа может выглядеть? Вот небольшой пример, остальным поделюсь в виде ссылок в комментариях, там можно будет почитать подробней.
Вот, например, виньетка из работы Ферро:
«Фабрицио начинает сессию с вопроса, есть ли в Швеции психоаналитические сообщества. Он говорит мне, что читает две книги шведского писателя, которые раскрывают некоторые неожиданные стороны Швеции, связанные с насилием, проституцией, коррупцией, жестоким обращением и перверсиями. Я говорю ему, что в Швеции существует и не одно психоаналитическое сообщество. Он упоминает двор Нобелевского дома, и я говорю, что если там пройти прямо по переулку и повернуть налево, то можно добраться до адреса одного из шведских психоаналитических обществ. Я добавляю, что там есть много способных аналитиков, таких как Соломон-ссон, Ферро-нссон и так далее. Он сначала не смог ухватить смысл моего сообщения (который для меня было очевиден), но затем понял и, рассмеявшись, сказал: «Чарльз Брон-сон тоже бы подошел в качестве аналитика для моих маргинальных, жестких районов красных фонарей, но я думаю, что сын Ферро (‘-son’ of Ferro – Ферро-нсон – АЛ) смог бы держать курс даже через эти пограничные районы.
Эта последовательность отражает определенное количество фактов: я показываю ему, что знаком с областью, где интеллект (Нобелевские премии), насилие (Стокгольмские ночи) и противоядия от насилия (психоаналитические общества) сосуществуют друг с другом, и, в частности, я верю в функции психоанализа (присутствующие аналитики), которые могут справиться с этими аспектами. Все это происходит без разрывов в потоке повествования (разрывов, к которым приводят традиционные интерпретации) и при моем со-разделении с Фабрицио явного манифестного значения его сообщений. Результатом является развитие нарратива или нарративная трансформация при отсутствии эксплицитной, расшифровывающей интерпретации с моей стороны.»
Как мы видим, основная часть «работы» происходит внутри терапевта, снаружи он подхватывает манифестное содержание (как в «каракулях» у Винникотта, где он подхватывал кусочки, нарисованные детьми, а потом они его), и – через эти разговоры – происходит трансформация материала, что-то обретает форму, а что-то обретает движение, история и персонажи в ней куда-то развиваются. В этих «обычных» разговорах мы обнаруживаем рост способности обрабатывать жизненный опыт, способность фантазировать и перерабатывать сырые данные опыта в мысли (репрезентировать).
P.S.
Все это не отменяет других способов работы с опытом клиентов, а, скорее, расширяет наше мышление о терапевтическом процессе и формы присутствия в терапевтических отношениях.
И тут для некоторых может быть противоречие. Раньше считалось, что «внутренняя» символизация клиента развивается благодаря «внешней» символизации со стороны аналитика, которую тот обеспечивал в терапевтических отношениях. То есть я помогаю клиенту увидеть «что-то ещё» в содержании его сообщений, и это со временем приводит к тому, что он научается это делать сам. Этой цели служило регулярное использование насыщенных интерпретаций.
За последние пол века все больше авторов писали, что оно так не работает. Что если клиент может извлечь польщу от «внешних» значений по отношению к его опыту, то это значит, что опыт уже репрезентирован, что в этой точке клиент может переживать себя и другого как отдельных субъектов и выносить какую-то степень инаковости, которую несет в себе любая насыщенная расшифровывающая интерпретация.
А в случае тех клиентов, у которых способность к символизации развита слабо, это так не работает. Что еще более важно, даже у тех из нас, у кого с этой способностью в целом нет особых проблем, есть нерепрезентированные территории, безымянные части, «психотические карманы», где тоже будут необходимы другие способы работы.
В общем, это расширение психоаналитического мышления и «техники» полезно для всех нас (а не для какой-то отдельной изолированной группы клиентов).
Как же эта работа может выглядеть? Вот небольшой пример, остальным поделюсь в виде ссылок в комментариях, там можно будет почитать подробней.
Вот, например, виньетка из работы Ферро:
«Фабрицио начинает сессию с вопроса, есть ли в Швеции психоаналитические сообщества. Он говорит мне, что читает две книги шведского писателя, которые раскрывают некоторые неожиданные стороны Швеции, связанные с насилием, проституцией, коррупцией, жестоким обращением и перверсиями. Я говорю ему, что в Швеции существует и не одно психоаналитическое сообщество. Он упоминает двор Нобелевского дома, и я говорю, что если там пройти прямо по переулку и повернуть налево, то можно добраться до адреса одного из шведских психоаналитических обществ. Я добавляю, что там есть много способных аналитиков, таких как Соломон-ссон, Ферро-нссон и так далее. Он сначала не смог ухватить смысл моего сообщения (который для меня было очевиден), но затем понял и, рассмеявшись, сказал: «Чарльз Брон-сон тоже бы подошел в качестве аналитика для моих маргинальных, жестких районов красных фонарей, но я думаю, что сын Ферро (‘-son’ of Ferro – Ферро-нсон – АЛ) смог бы держать курс даже через эти пограничные районы.
Эта последовательность отражает определенное количество фактов: я показываю ему, что знаком с областью, где интеллект (Нобелевские премии), насилие (Стокгольмские ночи) и противоядия от насилия (психоаналитические общества) сосуществуют друг с другом, и, в частности, я верю в функции психоанализа (присутствующие аналитики), которые могут справиться с этими аспектами. Все это происходит без разрывов в потоке повествования (разрывов, к которым приводят традиционные интерпретации) и при моем со-разделении с Фабрицио явного манифестного значения его сообщений. Результатом является развитие нарратива или нарративная трансформация при отсутствии эксплицитной, расшифровывающей интерпретации с моей стороны.»
Как мы видим, основная часть «работы» происходит внутри терапевта, снаружи он подхватывает манифестное содержание (как в «каракулях» у Винникотта, где он подхватывал кусочки, нарисованные детьми, а потом они его), и – через эти разговоры – происходит трансформация материала, что-то обретает форму, а что-то обретает движение, история и персонажи в ней куда-то развиваются. В этих «обычных» разговорах мы обнаруживаем рост способности обрабатывать жизненный опыт, способность фантазировать и перерабатывать сырые данные опыта в мысли (репрезентировать).
P.S.
Все это не отменяет других способов работы с опытом клиентов, а, скорее, расширяет наше мышление о терапевтическом процессе и формы присутствия в терапевтических отношениях.
По следам дискуссий с коллегами в ФБ вокруг поста о нерепрезентированном опыте (пост см. выше), кому интересно, присоединяйтесь там к обсуждению:
1) Возможно, что Фрейд уже писал про всё это?
Не знаю.
Рубрика «Фрейд про это уже писал» существует на протяжении всей психоаналитической истории и продолжается по сей день.
Лоуренс Браун в 2011-м году убеждал нас, что Фрейд уже писал про то, что сейчас называется «интерсубъективность», «интерсубъективное поле» и приводил несколько цитат про бессознательную коммуникацию в паре, из которых он сделал этот вывод.
Говард Левин в книге 2022-го года говорит нам, что Фрейд писал про то, что сейчас называется «нерепрезентированными состояниями» и приводит цитаты про те «части» бессознательного, которые никогда не станут сознательными.
Забыл автора, который писал, что Фрейд уже излагал конструктивистские идеи, популярные сейчас (в его поздней статье про конструкции в психоанализе).
Действительно ли Фрейд уже тогда писал про то, до чего психоанализ в целом дошел лишь спустя век? Или мы – сквозь наши современные линзы – видим в том Фрейде всегда-современного Фрейда (а по сути видим там себя, отголоски нашего текущего мышления)?
Честно, я не знаю… если бы только можно было у него спросить.
Может, и доходил до этого, но так и не развил эти идеи, а, может, мы это всё себе придумали.
2) Описывается ли в посте разыгрывание (enactment) без интерпретаций?
Тоже не знаю. Смотря через какие линзы на это смотреть.
Для кого-то всё, что лежит за пределами насыщенных расшифровывающих интерпретаций или уточняющих вопросов – это отыгрывание (acting out). То есть «поболтать» с клиентом про футбол – это отыгрывание, а не аналитическая работа (потому что аналитическая работа заключается в другом).
А для кого-то – это аналитическая работа (кто-то даже скажет, что в этот момент работает над развитием символизации у клиента, как Ферро и многие другие). Для них это точно не разыгрывание. Для Ферро интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И сейчас я немного уйду в сторону.
Мне кажется, что аналитическая работа – это прежде всего (хотя и не только) то, что происходит внутри терапевта. Поэтому здесь важно даже не то, про что и как пара разговаривает, а что происходит внутри психик.
Разговаривать про футбол может и пост-бионианец, и гештальт-терапевт, и реляционщик и много кто еще. Это «внешняя» поверхность взаимодействия.
Но вот как специалист будет видеть и осмыслять происходящее; какая работа будет проводиться внутри него, чем он будет движим в таком разговоре – вот тут и будут пролегать различия (порой длиною в пропасть).
В этом плане разговор про футбол разговору про футболь рознь 🙂
Ну это я отошел в сторону.
Короче, не все считают, что это примеры разыгрывания без интерпретаций.
Извините, что докапываюсь до слов, но мне кажется это очень важным, что сейчас для ряда специалистов – это не некая «допустимая» часть работы под вывеской «отыгрывание»/«разыгрывание» в благих целях. Это самая что ни на есть аналитическая работа.
1) Возможно, что Фрейд уже писал про всё это?
Не знаю.
Рубрика «Фрейд про это уже писал» существует на протяжении всей психоаналитической истории и продолжается по сей день.
Лоуренс Браун в 2011-м году убеждал нас, что Фрейд уже писал про то, что сейчас называется «интерсубъективность», «интерсубъективное поле» и приводил несколько цитат про бессознательную коммуникацию в паре, из которых он сделал этот вывод.
Говард Левин в книге 2022-го года говорит нам, что Фрейд писал про то, что сейчас называется «нерепрезентированными состояниями» и приводит цитаты про те «части» бессознательного, которые никогда не станут сознательными.
Забыл автора, который писал, что Фрейд уже излагал конструктивистские идеи, популярные сейчас (в его поздней статье про конструкции в психоанализе).
Действительно ли Фрейд уже тогда писал про то, до чего психоанализ в целом дошел лишь спустя век? Или мы – сквозь наши современные линзы – видим в том Фрейде всегда-современного Фрейда (а по сути видим там себя, отголоски нашего текущего мышления)?
Честно, я не знаю… если бы только можно было у него спросить.
Может, и доходил до этого, но так и не развил эти идеи, а, может, мы это всё себе придумали.
2) Описывается ли в посте разыгрывание (enactment) без интерпретаций?
Тоже не знаю. Смотря через какие линзы на это смотреть.
Для кого-то всё, что лежит за пределами насыщенных расшифровывающих интерпретаций или уточняющих вопросов – это отыгрывание (acting out). То есть «поболтать» с клиентом про футбол – это отыгрывание, а не аналитическая работа (потому что аналитическая работа заключается в другом).
А для кого-то – это аналитическая работа (кто-то даже скажет, что в этот момент работает над развитием символизации у клиента, как Ферро и многие другие). Для них это точно не разыгрывание. Для Ферро интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И сейчас я немного уйду в сторону.
Мне кажется, что аналитическая работа – это прежде всего (хотя и не только) то, что происходит внутри терапевта. Поэтому здесь важно даже не то, про что и как пара разговаривает, а что происходит внутри психик.
Разговаривать про футбол может и пост-бионианец, и гештальт-терапевт, и реляционщик и много кто еще. Это «внешняя» поверхность взаимодействия.
Но вот как специалист будет видеть и осмыслять происходящее; какая работа будет проводиться внутри него, чем он будет движим в таком разговоре – вот тут и будут пролегать различия (порой длиною в пропасть).
В этом плане разговор про футбол разговору про футболь рознь 🙂
Ну это я отошел в сторону.
Короче, не все считают, что это примеры разыгрывания без интерпретаций.
Извините, что докапываюсь до слов, но мне кажется это очень важным, что сейчас для ряда специалистов – это не некая «допустимая» часть работы под вывеской «отыгрывание»/«разыгрывание» в благих целях. Это самая что ни на есть аналитическая работа.
3) Про соотношение уровней личностной организации клиентов и соответствующих техник работы (интерпретация – для так называемых невротических клиентов, а конструирование опыта через разыгрывание – для до-эдипальных)
а) Несмотря на то, что реляционщики отказались от разделения клиентов на три категории по уровню личностной организации, они все равно учитывают то, насколько клиент переживает себя последовательным и связным образом, насколько способен воспринимать и выносить отдельность и инаковость другого и т.д.
Так как они мыслят в категориях множественных селф-состояний, то считают, что внутри нас есть и более "зрелые" режимы мышления и чувствования, и, скажем так, более "архаичные". Какие-то доминируют в одних контекстах, какие-то в других. Всё это – динамичные, переключающиеся штуки.
Также у каждого из нас есть "карманы" необработанного опыта, зоны "безымянного бытия" – все мы отличаемся от того, в каком объеме эти зоны представлены в нашей психике.
б) Традиционная (насыщенная, расшифровывающая) интерпретация предполагает сообщение клиенту какой-то "правды" о нем. Она связывает известное (что сообщает нам клиент) с чем-то ему неизвестным (что увидел за этим сообщением аналитик). Для того, чтобы извлечь из этого пользу, клиент должен быть готов встретиться с какой-то степенью отдельности и инаковости в фигуре терапевта. А также должен быть готов встретиться с какой-то степенью инаковости в представлениях о себе.
Иногда такие интервенции могут помочь клиенту узнать о себе что-то новое и за счет этого продвинуться в понимании себя. Иногда могут научить его выходить в мета-позицию и смотреть на свой опыт как бы со стороны. От них может быть много разной пользы.
Могут ли они помочь в развитии функции символизации, если она в целом ослаблена? Это спорный вопрос. Например, в терапии с опорой на ментализацию так не считают, поэтому они в своей работе рекомендуют терапевтам избегать навязывая клиентам собственных объяснительных конструкций по отношению к их (клиентов) опыту. Также насыщенных интерпретаций избегают и пост-бионианцы. Но есть специалисты, которые считают иначе.
в) Как я уже писал выше, я не уверен, что здесь описывают разыгрывания (enactment). Ферро вообще считает это интерпретациями. Для него интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И я не уверен, что Ферро, Огден и многие другие предлагают такой формат работы как подходящий исключительно для "глубоко нарушенных" клиентов. Они так работают со многими клиентами. Мне кажется, для них это еще один способ аналитической работы по развитию функции символизации. Действительно, подходящий не для всех и не всегда, но для кого-то очень даже.
а) Несмотря на то, что реляционщики отказались от разделения клиентов на три категории по уровню личностной организации, они все равно учитывают то, насколько клиент переживает себя последовательным и связным образом, насколько способен воспринимать и выносить отдельность и инаковость другого и т.д.
Так как они мыслят в категориях множественных селф-состояний, то считают, что внутри нас есть и более "зрелые" режимы мышления и чувствования, и, скажем так, более "архаичные". Какие-то доминируют в одних контекстах, какие-то в других. Всё это – динамичные, переключающиеся штуки.
Также у каждого из нас есть "карманы" необработанного опыта, зоны "безымянного бытия" – все мы отличаемся от того, в каком объеме эти зоны представлены в нашей психике.
б) Традиционная (насыщенная, расшифровывающая) интерпретация предполагает сообщение клиенту какой-то "правды" о нем. Она связывает известное (что сообщает нам клиент) с чем-то ему неизвестным (что увидел за этим сообщением аналитик). Для того, чтобы извлечь из этого пользу, клиент должен быть готов встретиться с какой-то степенью отдельности и инаковости в фигуре терапевта. А также должен быть готов встретиться с какой-то степенью инаковости в представлениях о себе.
Иногда такие интервенции могут помочь клиенту узнать о себе что-то новое и за счет этого продвинуться в понимании себя. Иногда могут научить его выходить в мета-позицию и смотреть на свой опыт как бы со стороны. От них может быть много разной пользы.
Могут ли они помочь в развитии функции символизации, если она в целом ослаблена? Это спорный вопрос. Например, в терапии с опорой на ментализацию так не считают, поэтому они в своей работе рекомендуют терапевтам избегать навязывая клиентам собственных объяснительных конструкций по отношению к их (клиентов) опыту. Также насыщенных интерпретаций избегают и пост-бионианцы. Но есть специалисты, которые считают иначе.
в) Как я уже писал выше, я не уверен, что здесь описывают разыгрывания (enactment). Ферро вообще считает это интерпретациями. Для него интерпретация – это всё, что приводит к трансформации сырого необработанного опыта.
И я не уверен, что Ферро, Огден и многие другие предлагают такой формат работы как подходящий исключительно для "глубоко нарушенных" клиентов. Они так работают со многими клиентами. Мне кажется, для них это еще один способ аналитической работы по развитию функции символизации. Действительно, подходящий не для всех и не всегда, но для кого-то очень даже.
Великие нарративы и постмодернистская ловушка
(Часть 1)
(Для дискуссий ждем в комментариях в ФБ)
В психоанализе никогда не существовало единой теории. С самого старта Фрейд отказывался от одних взглядов, менял другие и придумывал третьи. Что-то в этом ворохе было созвучно, что-то не стыковалось, а что-то противоречило друг другу. Психоанализ с рождения был обречен стать кустарником.
Каждый стебель привлекал своих последователей, которые формировали отдельные ветви. Отец-основатель позволял виться, но не терпел скрещивания с другими растениями – было важно поддерживать породу. Поэтому если вы решали расти в сторону, тут же вставал вопрос принадлежности к кусту. После смерти родоначальника каждая новая крона доказывала, что именно она являлась подлинным продолжателем корней, вынося остальным приговор, что те – «не психоанализ».
Такая динамика продолжалась большую часть XX-го века. Менялись только персонажи, назначенные на роль судей и еретиков (это зависело от эпохи и региона). Порой правообладателями бренда считали себя все конкуренты сразу (вспомним «дискуссии о противоречиях» в середине прошлого века в Британии, в результате которых там образовалось сразу несколько местных «психоанализов»). Кто-то в итоге отламывался и пересаживался неподалеку (юнгианский, адлерианский подходы), кто-то оставался «в системе», довольствуясь своим маргинальным положением (интерперсональный подход в США).
Если ты был новатором, но тебе хотелось принадлежать к «семье» (ассоциациям, которые определяли, психоаналитик ты или нет), ты должен был обозначить свою связь с отцом. Если ты уделяешь слишком много внимания отношенческим факторам, тебе важно пристроить в теорию концепт влечений. Если ты радикально отходишь от классической техники, то должен указать, что не ставишь ее под сомнение, а просто изобретаешь что-то для узкой группы клиентов с нестандартными проблемами (как это, например, делали Винникотт и Кохут, по факту практикуя «новым» образом со всеми). Были специальные родовые пятна, которые позволяли отличать своих от чужих. Например, интерперсональный психоанализ, отбросив концепты влечений, эдипова комплекса и других «шибболетов» классического психоанализа, подписал себе приговор на долгие десятилетия.
Идеологическая лояльность обеспечивала тебе профессиональное пристанище и позволяла существовать вслух. В ином случае ты рисковал остаться немым, а порой и невидимым. Так, например, за последние 10 лет жизни Кохута (он умер в 1981-м), когда он явно порвал с традиционными психоаналитическими взглядами, в журнале Американской психоаналитической ассоциации не было опубликовано ни одной его статьи. А также ни одной статьи ни одного из его влиятельных последователей.
Но с 70-х распространение ереси уже было не остановить. Несмотря на официальную невидимость селф-психологии, многочисленные ученики Кохута активно преподавали по всем США. Подобные процессы происходили и между континентами – в то время вовсю шла великая миграция. Кляйнианские идеи перебрались из Лондона в южную и северную Америки, бионианские странствовали по южной Европе и США (если перечислить только несколько траекторий).
Относительная изоляция подходов подходила к концу. Крон на кусте становилось все больше. И если до этого каждая из них была озабочена процессами дифференциации и укрепления собственной идентичности, то теперь добавилось перекрестное опыление. Теоретические системы сталкивались друг с другом, высекая жаркие споры и аллергические реакции. «Правильные психоанализы» оказались в одной комнате. Психоаналитическому монотеизму подходил конец.
Хотя дебаты 40-60-х нередко заканчивались похороненной дружбой, исключениями из ассоциаций и прочими непримиримыми реакциями, к 80-м страстей стало меньше, а возможностей для диалога больше. Психоанализ становился старше и меньше опасался инаковости внутри себя. Все это привело к тому, что в 1987-м году в «Журнале Американской психоаналитической ассоциации» Арнольд Купер поставил диагноз текущему положению дел – «теоретический плюрализм, который так распространен сегодня».
(Часть 1)
(Для дискуссий ждем в комментариях в ФБ)
В психоанализе никогда не существовало единой теории. С самого старта Фрейд отказывался от одних взглядов, менял другие и придумывал третьи. Что-то в этом ворохе было созвучно, что-то не стыковалось, а что-то противоречило друг другу. Психоанализ с рождения был обречен стать кустарником.
Каждый стебель привлекал своих последователей, которые формировали отдельные ветви. Отец-основатель позволял виться, но не терпел скрещивания с другими растениями – было важно поддерживать породу. Поэтому если вы решали расти в сторону, тут же вставал вопрос принадлежности к кусту. После смерти родоначальника каждая новая крона доказывала, что именно она являлась подлинным продолжателем корней, вынося остальным приговор, что те – «не психоанализ».
Такая динамика продолжалась большую часть XX-го века. Менялись только персонажи, назначенные на роль судей и еретиков (это зависело от эпохи и региона). Порой правообладателями бренда считали себя все конкуренты сразу (вспомним «дискуссии о противоречиях» в середине прошлого века в Британии, в результате которых там образовалось сразу несколько местных «психоанализов»). Кто-то в итоге отламывался и пересаживался неподалеку (юнгианский, адлерианский подходы), кто-то оставался «в системе», довольствуясь своим маргинальным положением (интерперсональный подход в США).
Если ты был новатором, но тебе хотелось принадлежать к «семье» (ассоциациям, которые определяли, психоаналитик ты или нет), ты должен был обозначить свою связь с отцом. Если ты уделяешь слишком много внимания отношенческим факторам, тебе важно пристроить в теорию концепт влечений. Если ты радикально отходишь от классической техники, то должен указать, что не ставишь ее под сомнение, а просто изобретаешь что-то для узкой группы клиентов с нестандартными проблемами (как это, например, делали Винникотт и Кохут, по факту практикуя «новым» образом со всеми). Были специальные родовые пятна, которые позволяли отличать своих от чужих. Например, интерперсональный психоанализ, отбросив концепты влечений, эдипова комплекса и других «шибболетов» классического психоанализа, подписал себе приговор на долгие десятилетия.
Идеологическая лояльность обеспечивала тебе профессиональное пристанище и позволяла существовать вслух. В ином случае ты рисковал остаться немым, а порой и невидимым. Так, например, за последние 10 лет жизни Кохута (он умер в 1981-м), когда он явно порвал с традиционными психоаналитическими взглядами, в журнале Американской психоаналитической ассоциации не было опубликовано ни одной его статьи. А также ни одной статьи ни одного из его влиятельных последователей.
Но с 70-х распространение ереси уже было не остановить. Несмотря на официальную невидимость селф-психологии, многочисленные ученики Кохута активно преподавали по всем США. Подобные процессы происходили и между континентами – в то время вовсю шла великая миграция. Кляйнианские идеи перебрались из Лондона в южную и северную Америки, бионианские странствовали по южной Европе и США (если перечислить только несколько траекторий).
Относительная изоляция подходов подходила к концу. Крон на кусте становилось все больше. И если до этого каждая из них была озабочена процессами дифференциации и укрепления собственной идентичности, то теперь добавилось перекрестное опыление. Теоретические системы сталкивались друг с другом, высекая жаркие споры и аллергические реакции. «Правильные психоанализы» оказались в одной комнате. Психоаналитическому монотеизму подходил конец.
Хотя дебаты 40-60-х нередко заканчивались похороненной дружбой, исключениями из ассоциаций и прочими непримиримыми реакциями, к 80-м страстей стало меньше, а возможностей для диалога больше. Психоанализ становился старше и меньше опасался инаковости внутри себя. Все это привело к тому, что в 1987-м году в «Журнале Американской психоаналитической ассоциации» Арнольд Купер поставил диагноз текущему положению дел – «теоретический плюрализм, который так распространен сегодня».
Великие нарративы и постмодернистская ловушка
(Часть 1 – продолжение)
Плюрализм в консервативном смысле означал широкое признание того, что существует ряд легитимных психоаналитических точек зрения, независимо от того, происходит ли между ними диалог. Селф-психология, фрейдизм, интерперсональный подход, кляйнианская школа и многие другие – все теперь были законными «психоанализами». И не было больше той инстанции, которая имела власть заявлять, что какие-то из них являются более «психоаналитическими», чем другие.
Плюрализм в радикальном смысле означал, что каждый терапевт невольно придерживается внутри себя конкурирующих и порой несовместимых идей. Что мало кто работает в полном согласии с клиническими и теоретическими принципами одной единственной модели. Вместо этого «в голове» каждого специалиста – лоскутное одеяло, концептуальная солянка из ряда формальных психоаналитических (а порой и не только) систем.
На фоне всего этого в 80-х стало появляться больше дискуссий в печатных изданиях, когда психоаналитикам разных направлений предлагалось осветить один и тот же вопрос. Институты, преданные своей идеологии, приглашали представителей других конфессий. И на конференциях находилось место все большему количеству взглядов. В 90-х все это развернулось в полный рост, а в наше время является обычной практикой.
В итоге внутри психоаналитической вселенной мы имеем бесчисленное количество точек зрения. Каждый психоаналитический подход сам по себе разросся до кустарника, возникло большое количество гибридов, а психоанализ превратился в дендрарий. Сейчас само понимание «школы» становится условным, потому что в рамках одних и тех же сообществ сосуществуют разношерстные взгляды. (Но это не значит, что различия между подходами стерлись, они по-прежнему существуют).
(Часть 1 – продолжение)
Плюрализм в консервативном смысле означал широкое признание того, что существует ряд легитимных психоаналитических точек зрения, независимо от того, происходит ли между ними диалог. Селф-психология, фрейдизм, интерперсональный подход, кляйнианская школа и многие другие – все теперь были законными «психоанализами». И не было больше той инстанции, которая имела власть заявлять, что какие-то из них являются более «психоаналитическими», чем другие.
Плюрализм в радикальном смысле означал, что каждый терапевт невольно придерживается внутри себя конкурирующих и порой несовместимых идей. Что мало кто работает в полном согласии с клиническими и теоретическими принципами одной единственной модели. Вместо этого «в голове» каждого специалиста – лоскутное одеяло, концептуальная солянка из ряда формальных психоаналитических (а порой и не только) систем.
На фоне всего этого в 80-х стало появляться больше дискуссий в печатных изданиях, когда психоаналитикам разных направлений предлагалось осветить один и тот же вопрос. Институты, преданные своей идеологии, приглашали представителей других конфессий. И на конференциях находилось место все большему количеству взглядов. В 90-х все это развернулось в полный рост, а в наше время является обычной практикой.
В итоге внутри психоаналитической вселенной мы имеем бесчисленное количество точек зрения. Каждый психоаналитический подход сам по себе разросся до кустарника, возникло большое количество гибридов, а психоанализ превратился в дендрарий. Сейчас само понимание «школы» становится условным, потому что в рамках одних и тех же сообществ сосуществуют разношерстные взгляды. (Но это не значит, что различия между подходами стерлись, они по-прежнему существуют).
Коллеги, и в догонку комментарий в аудио-формате (будем его потихоньку возвращать сюда) – спасибо, что задаёте вопросы, будем откликаться!
Вот вопрос от коллеги:
«Почему аналитическая работа прежде всего происходит внутри терапевта, если работа, вроде как, должна происходить внутри клиента?»
И ниже наш комментарий.
Вот вопрос от коллеги:
«Почему аналитическая работа прежде всего происходит внутри терапевта, если работа, вроде как, должна происходить внутри клиента?»
И ниже наш комментарий.
Что такое реляционный психоанализ
и немного личного (часть 1)
(Для развернутых дискуссий приглашаем в ФБ)
Этой весной было 8 лет как я интересуюсь реляционным психоанализом. Помню, как в апреле 2014-го года один американский супервизор сказал мне: «Мне кажется, что вам будет близок реляционный подход». Как и многие другие в России в то время, я понятия не имел, что это такое, и обучался тому, что было под рукой (французский фрейдизм и кляйнианский подход), примиряя это (с переменным успехом) со своей субъективностью.
Оказалось, что это популярное направление в США, у них есть своя международная ассоциация, два журнала, книжные серии, образовательные программы. В национальных учебниках по психоанализу этот подход представлен наряду с другими. «Почему же у нас про него ничего не слышно?» – задумывался я тогда.
В итоге я довольно быстро «поселился» в этом направлении, обнаружив, что наконец-таки нашел свой профессиональный дом, который бы отражал близкие мне ценности, чувствительность и способ мыслить. С тех пор в этом доме и обживаюсь. Сначала это было самостоятельное изучение и личное общение с реляционными аналитиками (в основном по переписке), потом несколько образовательных программ в разных институтах, многолетняя реляционная супервизорская группа, индивидуальные супервизии, закрытая стади-группа, более тесное личное общение – и, кажется, это какая-то бесконечная история.
За эти годы в моей голове собирались, разбирались и пересобирались представления о реляционном психоанализе. Они до сих пор в процессе становления (и я не уверен, что он когда-нибудь закончится).
Что же такое реляционный психоанализ?
Отвечать на этот вопрос с годами стало легче и тяжелее. И причина одна и та же – большее знание подхода. С одной стороны, это позволяет с возрастающей определенностью перечислять какие-то его характерные особенности, а с другой – понимать, что при таком обобщенном ответе я всё неизбежно упрощаю (и из-за этого могу скорее запутать, чем прояснить).
Гораздо проще ответить на вопрос, что такое реляционный психоанализ «для меня». Я порой задаю его коллегам, которые ходят на мои образовательные группы, и у каждого из которых формируются свои собственные отношения с реляционным подходом.
За несколько лет у меня накопилась коллекция таких ответов. Они отражают то ценное, что человек для себя взял (и то, как он это авторски переработал). Так, для кого-то реляционный психоанализ – про особое внимание к бессознательным элементам моего участия в терапевтических отношениях; для кого-то – про эпистемологический зазор между тем, что я думаю, что я знаю про опыт клиента, и тем, что тот на самом деле переживает; для кого-то – про неизбежность разыгрываний и принимающее отношение к собственным ошибкам; для кого-то – про особую, «полевую», чувствительность. Как видите, есть очень много разных «для меня». Это всегда про личный след, который оставляет знакомство с подходом.
А что же такое реляционный психоанализ не «для меня», а «вообще»?
Начнем ближе к земле. Прежде всего это корпус работ, написанных аналитиками, идентифицирующими себя как реляционные. Негласной датой рождения реляционного психоанализа считается 1988 год – день публикации первой индивидуальной (не в соавторстве) книги Стивена Митчелла «Реляционные концепты в психоанализе». Хотя первые публикации, которые позже назовут «реляционными», появлялись и раньше.
Как и любой другой подход, он снабжает нас определенным пакетом знаний. В этот пакет обычно входят:
– философские допущения подхода (базовые договоренности о реальности, о том, как мы её познаем и т.д.);
– теория развития (как мы формируется такими, какие мы есть);
– теория психопатологии (как и почему у нас что-то ломается);
– теория личности (что у нас там внутри и как оно выглядит);
– теория терапевтического действия (что и как лечит в психоанализе);
– теория техники (что и как терапевту делать и не делать, чтобы помогало).
и немного личного (часть 1)
(Для развернутых дискуссий приглашаем в ФБ)
Этой весной было 8 лет как я интересуюсь реляционным психоанализом. Помню, как в апреле 2014-го года один американский супервизор сказал мне: «Мне кажется, что вам будет близок реляционный подход». Как и многие другие в России в то время, я понятия не имел, что это такое, и обучался тому, что было под рукой (французский фрейдизм и кляйнианский подход), примиряя это (с переменным успехом) со своей субъективностью.
Оказалось, что это популярное направление в США, у них есть своя международная ассоциация, два журнала, книжные серии, образовательные программы. В национальных учебниках по психоанализу этот подход представлен наряду с другими. «Почему же у нас про него ничего не слышно?» – задумывался я тогда.
В итоге я довольно быстро «поселился» в этом направлении, обнаружив, что наконец-таки нашел свой профессиональный дом, который бы отражал близкие мне ценности, чувствительность и способ мыслить. С тех пор в этом доме и обживаюсь. Сначала это было самостоятельное изучение и личное общение с реляционными аналитиками (в основном по переписке), потом несколько образовательных программ в разных институтах, многолетняя реляционная супервизорская группа, индивидуальные супервизии, закрытая стади-группа, более тесное личное общение – и, кажется, это какая-то бесконечная история.
За эти годы в моей голове собирались, разбирались и пересобирались представления о реляционном психоанализе. Они до сих пор в процессе становления (и я не уверен, что он когда-нибудь закончится).
Что же такое реляционный психоанализ?
Отвечать на этот вопрос с годами стало легче и тяжелее. И причина одна и та же – большее знание подхода. С одной стороны, это позволяет с возрастающей определенностью перечислять какие-то его характерные особенности, а с другой – понимать, что при таком обобщенном ответе я всё неизбежно упрощаю (и из-за этого могу скорее запутать, чем прояснить).
Гораздо проще ответить на вопрос, что такое реляционный психоанализ «для меня». Я порой задаю его коллегам, которые ходят на мои образовательные группы, и у каждого из которых формируются свои собственные отношения с реляционным подходом.
За несколько лет у меня накопилась коллекция таких ответов. Они отражают то ценное, что человек для себя взял (и то, как он это авторски переработал). Так, для кого-то реляционный психоанализ – про особое внимание к бессознательным элементам моего участия в терапевтических отношениях; для кого-то – про эпистемологический зазор между тем, что я думаю, что я знаю про опыт клиента, и тем, что тот на самом деле переживает; для кого-то – про неизбежность разыгрываний и принимающее отношение к собственным ошибкам; для кого-то – про особую, «полевую», чувствительность. Как видите, есть очень много разных «для меня». Это всегда про личный след, который оставляет знакомство с подходом.
А что же такое реляционный психоанализ не «для меня», а «вообще»?
Начнем ближе к земле. Прежде всего это корпус работ, написанных аналитиками, идентифицирующими себя как реляционные. Негласной датой рождения реляционного психоанализа считается 1988 год – день публикации первой индивидуальной (не в соавторстве) книги Стивена Митчелла «Реляционные концепты в психоанализе». Хотя первые публикации, которые позже назовут «реляционными», появлялись и раньше.
Как и любой другой подход, он снабжает нас определенным пакетом знаний. В этот пакет обычно входят:
– философские допущения подхода (базовые договоренности о реальности, о том, как мы её познаем и т.д.);
– теория развития (как мы формируется такими, какие мы есть);
– теория психопатологии (как и почему у нас что-то ломается);
– теория личности (что у нас там внутри и как оно выглядит);
– теория терапевтического действия (что и как лечит в психоанализе);
– теория техники (что и как терапевту делать и не делать, чтобы помогало).
Что такое реляционный психоанализ
и немного личного (часть 2)
Реляционному психоанализу 34 года. За это время какие-то из этих блоков заполнились лучше, какие-то хуже, но работа продолжается. Специалисты продолжают ставить перед собой новые вопросы и разрабатывать частные терапевтические модели. В наших руках созвездие очень разных моделей, объединённое общими организующими принципами. Оно транслирует нам определенные способы мышления и переживания (experiencing), а также формы присутствия в терапевтических отношениях.
У нас есть модели на низком уровне абстракции: например, то, как Филип Бромберг думал о травме, диссоциации, разыгрывании,, как это проявляется в терапевтических отношениях и как с этим работать. Есть повыше – модель Доннела Стерна о бессознательном как о «несформулированном опыте». Есть еще выше – модели Льюиса Арона и Ирвина Хоффмана о реляционном мышлении как диалектическом (захватывающем и удерживающем полярности). И еще выше – модели Пола Вэхтела о том, как реляционный аналитик узнаёт про клиента то, что он узнаёт, и какова природа этого знания.
Очень много очень разных моделей, и все они – про реляционный психоанализ. На каком уровне абстракции и/или в рамках какой из моделей заключен ответ на вопрос «что такое реляционный психоанализ» и можно ли сделать из этого некую выжимку?
В каждом направлении есть свои уникальные концепты. На психоаналитической ярмарке именно они будут красоваться в выставочном зале той или иной школы. В учебниках нас знакомят с подходами именно через них. Например, в кляйнианской школе это бессознательная фантазия, проективная идентификация, параноидно-шизоидная/депрессивная позиции и др. В реляционном психоанализе это «непреодолимая» субъективность терапевта, множественные состояния самости (self-states), разыгрывание, интерсубъективность и др. Можно рассказать про эти понятия.
Нельзя забывать и про контексты. Ответ на то, что такое реляционный психоанализ в 1988-м году и что такое реляционный психоанализ в 2022-м году будут отличаться. И это не только про то, что изменился реляционный подход, это про то, что изменился психоанализ в целом.
Вот пример. Исторически так сложилось, что реляционный психоанализ презентуют через его эпистемологическую оптику: начинают рассказывать про то, что субъективность терапевта всегда влияет на происходящее, что невозможно стереть себя из отношений и получись некий «объективный» взгляд на опыт клиента. Через всё это реляционщики заходили на психоаналитическую арену в США. И вот если мы рассказываем это в США в 1980-х, это – революция. Если мы рассказываем про это где угодно в 2022-м году, это – банальность. Плюс/минус все направления шагнули в одну сторону в эпистемологических вопросах. Коллеги могут пожать плечами, а что здесь нового и отличающегося. И какому «классическому» психоанализу вы себя противопоставляете? Эго-психологии образца 1970-х?
В частности поэтому я однажды решил, что в образовательных группах буду рассказывать про реляционный психоанализ на уровне конкретных кейсов или виньеток, где мы сможем погружаться в терапевтическую ситуацию и на её основе знакомиться с тем, как реляционные аналитики мыслят про терапевтический процесс. Это позволяет затрагивать сразу многие измерения нашей многоэтажки (от базовых философских до вполне конкретных и прикладных).
Другой важный аспект состоит в том, что реляционный психоанализ не развивается в вакууме. Со второй половины XX-го века началось перекрестное опыление психоаналитических подходов. Разные специалисты читают друг друга, учатся друг у друга, спорят друг с другом. Реляционный психоанализ сильно повлиял на другие психоаналитические направления в США и сам подвергается мощному влиянию соседних школ (чего стоят постоянные упоминания пост-бионианских авторов). Поэтому сейчас трудно вести речь о некоем «чистом» реляционном подходе, который вот тут начинается, а тут заканчивается (границы между подходами остаются, но в некоторых областях все больше размываются).
и немного личного (часть 2)
Реляционному психоанализу 34 года. За это время какие-то из этих блоков заполнились лучше, какие-то хуже, но работа продолжается. Специалисты продолжают ставить перед собой новые вопросы и разрабатывать частные терапевтические модели. В наших руках созвездие очень разных моделей, объединённое общими организующими принципами. Оно транслирует нам определенные способы мышления и переживания (experiencing), а также формы присутствия в терапевтических отношениях.
У нас есть модели на низком уровне абстракции: например, то, как Филип Бромберг думал о травме, диссоциации, разыгрывании,, как это проявляется в терапевтических отношениях и как с этим работать. Есть повыше – модель Доннела Стерна о бессознательном как о «несформулированном опыте». Есть еще выше – модели Льюиса Арона и Ирвина Хоффмана о реляционном мышлении как диалектическом (захватывающем и удерживающем полярности). И еще выше – модели Пола Вэхтела о том, как реляционный аналитик узнаёт про клиента то, что он узнаёт, и какова природа этого знания.
Очень много очень разных моделей, и все они – про реляционный психоанализ. На каком уровне абстракции и/или в рамках какой из моделей заключен ответ на вопрос «что такое реляционный психоанализ» и можно ли сделать из этого некую выжимку?
В каждом направлении есть свои уникальные концепты. На психоаналитической ярмарке именно они будут красоваться в выставочном зале той или иной школы. В учебниках нас знакомят с подходами именно через них. Например, в кляйнианской школе это бессознательная фантазия, проективная идентификация, параноидно-шизоидная/депрессивная позиции и др. В реляционном психоанализе это «непреодолимая» субъективность терапевта, множественные состояния самости (self-states), разыгрывание, интерсубъективность и др. Можно рассказать про эти понятия.
Нельзя забывать и про контексты. Ответ на то, что такое реляционный психоанализ в 1988-м году и что такое реляционный психоанализ в 2022-м году будут отличаться. И это не только про то, что изменился реляционный подход, это про то, что изменился психоанализ в целом.
Вот пример. Исторически так сложилось, что реляционный психоанализ презентуют через его эпистемологическую оптику: начинают рассказывать про то, что субъективность терапевта всегда влияет на происходящее, что невозможно стереть себя из отношений и получись некий «объективный» взгляд на опыт клиента. Через всё это реляционщики заходили на психоаналитическую арену в США. И вот если мы рассказываем это в США в 1980-х, это – революция. Если мы рассказываем про это где угодно в 2022-м году, это – банальность. Плюс/минус все направления шагнули в одну сторону в эпистемологических вопросах. Коллеги могут пожать плечами, а что здесь нового и отличающегося. И какому «классическому» психоанализу вы себя противопоставляете? Эго-психологии образца 1970-х?
В частности поэтому я однажды решил, что в образовательных группах буду рассказывать про реляционный психоанализ на уровне конкретных кейсов или виньеток, где мы сможем погружаться в терапевтическую ситуацию и на её основе знакомиться с тем, как реляционные аналитики мыслят про терапевтический процесс. Это позволяет затрагивать сразу многие измерения нашей многоэтажки (от базовых философских до вполне конкретных и прикладных).
Другой важный аспект состоит в том, что реляционный психоанализ не развивается в вакууме. Со второй половины XX-го века началось перекрестное опыление психоаналитических подходов. Разные специалисты читают друг друга, учатся друг у друга, спорят друг с другом. Реляционный психоанализ сильно повлиял на другие психоаналитические направления в США и сам подвергается мощному влиянию соседних школ (чего стоят постоянные упоминания пост-бионианских авторов). Поэтому сейчас трудно вести речь о некоем «чистом» реляционном подходе, который вот тут начинается, а тут заканчивается (границы между подходами остаются, но в некоторых областях все больше размываются).
Что такое реляционный психоанализ
и немного личного (часть 3)
[Не стоит забывать, что реляционный психоанализ – не некая особенная, всеобъемлющая психоаналитическая школа. Некоторые области в ней перепаханы, а где-то по-прежнему остаются лакуны. К тому же, в других психоаналитических подходах можно найти бесценные теоретические и клинические знания, которыми реляционщики просто не занимались.]
Как вы, наверное, уже поняли, для развернутого ответа на заглавный вопрос и существуют различные образовательные курсы. Когда мы можем, не торопясь, проходиться по разным уровням абстракции реляционной теории, разбирая ее на конкретных клинических примерах. И тогда мы сами, совместно, разрабатываем сложное понимание предмета.
Если же мне важно ответить лаконично, то здесь очень многое зависит от контекста (с кем и как я говорю). Например, если я общаюсь с гештальт-терапевтами, я вряд ли буду говорить про учет субъективности специалиста, внимание к полевым процессам, легитимность самораскрытия и место так называемых «реальных» отношений в терапевтическом пространстве. Я, скорее, буду говорить про субъект-объектное измерение терапевтических отношений, про нерепрезентированный опыт и диссоциацию, разыгрывание и развитие функции символизации у клиента, достижение изменённых состояний сознания и регрессию в терапевтическом пространстве. Если я буду разговаривать с психоаналитическими коллегами из более традиционных школ, то можно будет говорить про то, как по-разному понимается перенос и бессознательное, за счет чего мы можем получать туда доступ и как с этим обходиться, мы можем обсуждать место «реальных» отношений в терапии и их влияние на символическое пространство; поднимать вопрос о ценности так называемых «насыщенных» (расшифровывающих) интерпретаций, когда они могут быть полезны, когда бесполезны, а когда вредны.
Коллеги, если кто-то после всего этого ждет от меня лаконичное, но исчерпывающее и универсальное определение – давайте попробуем! :)
Реляционный психоанализ – это психоаналитический подход, возникший в США в 1980-е годы, основывающийся на диалектическом мышлении, удерживающем полярности в напряжении (внутрипсихический/межличностный; фантазия/реальность; тело/психика; конфликт/дефицит; ритуал/спонтанность в терапевтических отношениях и т.д.); на конструктивистских взглядах на человеческих опыт (любой опыт по своей сути неоднозначен, конечная форма этого опыта не «лежит» внутри психики клиента, мы её совместно создаем в общем пространстве встречи двух психик в присутствии друг друга и т.д.); на полевом (контекстуальном) видении человеческой психики и отношений; это – подход учитывающий субъективность терапевта, непрерывно участвующую в создании тех данных, которые мы наблюдаем в терапевтических отношениях, а также степень его бессознательного участия в этих отношениях; рассматривающий терапевтические отношения как средство для развития функции символизации клиента, так и обеспечения его важным отношенческим опытом, который будет возобновлять прерванные когда-то процессы развития и т.д. и т.п.
Как видите,
1. Продолжать можно очень долго. И получается замес из перечисления характерных особенностей из разных уровней абстракции. Что из этого более определяющее, более значимое? Это – в глазах смотрящего (определяющего).
2. Более того, почти под всеми вышеперечисленными пунктами могут подписаться в той или иной степени психоаналитики из других школ. Хотя в каких-то вещах они совсем не реляционщики. Как же это прояснить? Добро пожаловать в кабинет в работу с конкретным клиентом (именно поэтому я писал про важность изучения реляционного подхода на примере конкретных кейсов и виньеток с возможностью детально прояснять, что именно, как и почему делал здесь делал этот конкретный реляционный терапевт, а что и почему делал бы каждый из нас – это быстро наводит резкость).
Коллеги, а как вы рассказываете про свое направление тем, кто с ним не знаком? Можете ли вы в двух словах объяснить, что такое гештальт-терапия? Или, например, кляйнианский психоанализ?
и немного личного (часть 3)
[Не стоит забывать, что реляционный психоанализ – не некая особенная, всеобъемлющая психоаналитическая школа. Некоторые области в ней перепаханы, а где-то по-прежнему остаются лакуны. К тому же, в других психоаналитических подходах можно найти бесценные теоретические и клинические знания, которыми реляционщики просто не занимались.]
Как вы, наверное, уже поняли, для развернутого ответа на заглавный вопрос и существуют различные образовательные курсы. Когда мы можем, не торопясь, проходиться по разным уровням абстракции реляционной теории, разбирая ее на конкретных клинических примерах. И тогда мы сами, совместно, разрабатываем сложное понимание предмета.
Если же мне важно ответить лаконично, то здесь очень многое зависит от контекста (с кем и как я говорю). Например, если я общаюсь с гештальт-терапевтами, я вряд ли буду говорить про учет субъективности специалиста, внимание к полевым процессам, легитимность самораскрытия и место так называемых «реальных» отношений в терапевтическом пространстве. Я, скорее, буду говорить про субъект-объектное измерение терапевтических отношений, про нерепрезентированный опыт и диссоциацию, разыгрывание и развитие функции символизации у клиента, достижение изменённых состояний сознания и регрессию в терапевтическом пространстве. Если я буду разговаривать с психоаналитическими коллегами из более традиционных школ, то можно будет говорить про то, как по-разному понимается перенос и бессознательное, за счет чего мы можем получать туда доступ и как с этим обходиться, мы можем обсуждать место «реальных» отношений в терапии и их влияние на символическое пространство; поднимать вопрос о ценности так называемых «насыщенных» (расшифровывающих) интерпретаций, когда они могут быть полезны, когда бесполезны, а когда вредны.
Коллеги, если кто-то после всего этого ждет от меня лаконичное, но исчерпывающее и универсальное определение – давайте попробуем! :)
Реляционный психоанализ – это психоаналитический подход, возникший в США в 1980-е годы, основывающийся на диалектическом мышлении, удерживающем полярности в напряжении (внутрипсихический/межличностный; фантазия/реальность; тело/психика; конфликт/дефицит; ритуал/спонтанность в терапевтических отношениях и т.д.); на конструктивистских взглядах на человеческих опыт (любой опыт по своей сути неоднозначен, конечная форма этого опыта не «лежит» внутри психики клиента, мы её совместно создаем в общем пространстве встречи двух психик в присутствии друг друга и т.д.); на полевом (контекстуальном) видении человеческой психики и отношений; это – подход учитывающий субъективность терапевта, непрерывно участвующую в создании тех данных, которые мы наблюдаем в терапевтических отношениях, а также степень его бессознательного участия в этих отношениях; рассматривающий терапевтические отношения как средство для развития функции символизации клиента, так и обеспечения его важным отношенческим опытом, который будет возобновлять прерванные когда-то процессы развития и т.д. и т.п.
Как видите,
1. Продолжать можно очень долго. И получается замес из перечисления характерных особенностей из разных уровней абстракции. Что из этого более определяющее, более значимое? Это – в глазах смотрящего (определяющего).
2. Более того, почти под всеми вышеперечисленными пунктами могут подписаться в той или иной степени психоаналитики из других школ. Хотя в каких-то вещах они совсем не реляционщики. Как же это прояснить? Добро пожаловать в кабинет в работу с конкретным клиентом (именно поэтому я писал про важность изучения реляционного подхода на примере конкретных кейсов и виньеток с возможностью детально прояснять, что именно, как и почему делал здесь делал этот конкретный реляционный терапевт, а что и почему делал бы каждый из нас – это быстро наводит резкость).
Коллеги, а как вы рассказываете про свое направление тем, кто с ним не знаком? Можете ли вы в двух словах объяснить, что такое гештальт-терапия? Или, например, кляйнианский психоанализ?
С чего можно начать знакомство с реляционным психоанализом (на английском)?
С кратким обзором подхода можно ознакомиться в психоаналитических учебниках, где каждая глава посвящена той или иной школе.
Вот пара хороших учебников:
1. Textbook of Psychoanalysis – второе издание 2011-го года под редакцией Glen O. Gabbard, Bonnie E. Litowitz, Paul Williams.
Монументальный труд десятков американских психоаналитиков с описанием основных концептов, психоаналитических школ, особенностей лечения и техники и др.
Глава 15 посвящена реляционному психоанализу.
2. Introduction to Contemporary Psychoanalysis: Defining Terms and Building Bridges (2017) – под редакцией Marilyn Charles.
Очень классная книжка, позволяющая познакомиться с разными психоаналитическими школами. Отдельно рекомендую главу про интерперсональный психоанализ.
Глава 10 посвящена реляционному подходу.
Теперь будут реляционные работы.
1. Стивен Кучак, бывший президент Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии в прошлом году выпустил что-то типа ознакомительной книги по реляционному подходу. Для кого-то из коллег она показалась немного простой и скучной, а кому-то из коллег – доступной, наглядной, систематизирующей, и они рекомендовали её другим.
Steven Kuchuck – The Relational Revolution in Psychoanalysis and Psychotherapy (2021)
2. Сборник работ по реляционному психоанализу, где каждая глава посвящена какому-то значимой теме (терапевтическая позиция; слушание; реляционная динамика в паре; связывание; проработка; дисциплинированная спонтанность).
Core Competencies of Relational Psychoanalysis A Guide to Practice, Study, and Research (2017) под редакцией Roy E. Barsness
3. Книга, обреченная стать классикой сразу после выхода на свет в 1996-м году. Здесь еще молодой Льюис Арон, которому будет суждено стать движущей силой в реляционном психоанализе после смерти Стивена Митчелла, описывает историю возникновения реляционного подхода, создание первых образовательных программ, философские основания подхода, основные теоретические положения и их клинические последствия.
Книга уже старенькая (ей 26 лет), но многие вещи в ней по-прежнему актуальны.
Lewis Aron – Meeting of Minds (1996)
Если кому-то будет нужна помощь в поиске литературы – пишите нам, мы сориентируем.
Также скоро будет появляться еще больше переводов на нашем сайте
iarpp.ru
С кратким обзором подхода можно ознакомиться в психоаналитических учебниках, где каждая глава посвящена той или иной школе.
Вот пара хороших учебников:
1. Textbook of Psychoanalysis – второе издание 2011-го года под редакцией Glen O. Gabbard, Bonnie E. Litowitz, Paul Williams.
Монументальный труд десятков американских психоаналитиков с описанием основных концептов, психоаналитических школ, особенностей лечения и техники и др.
Глава 15 посвящена реляционному психоанализу.
2. Introduction to Contemporary Psychoanalysis: Defining Terms and Building Bridges (2017) – под редакцией Marilyn Charles.
Очень классная книжка, позволяющая познакомиться с разными психоаналитическими школами. Отдельно рекомендую главу про интерперсональный психоанализ.
Глава 10 посвящена реляционному подходу.
Теперь будут реляционные работы.
1. Стивен Кучак, бывший президент Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии в прошлом году выпустил что-то типа ознакомительной книги по реляционному подходу. Для кого-то из коллег она показалась немного простой и скучной, а кому-то из коллег – доступной, наглядной, систематизирующей, и они рекомендовали её другим.
Steven Kuchuck – The Relational Revolution in Psychoanalysis and Psychotherapy (2021)
2. Сборник работ по реляционному психоанализу, где каждая глава посвящена какому-то значимой теме (терапевтическая позиция; слушание; реляционная динамика в паре; связывание; проработка; дисциплинированная спонтанность).
Core Competencies of Relational Psychoanalysis A Guide to Practice, Study, and Research (2017) под редакцией Roy E. Barsness
3. Книга, обреченная стать классикой сразу после выхода на свет в 1996-м году. Здесь еще молодой Льюис Арон, которому будет суждено стать движущей силой в реляционном психоанализе после смерти Стивена Митчелла, описывает историю возникновения реляционного подхода, создание первых образовательных программ, философские основания подхода, основные теоретические положения и их клинические последствия.
Книга уже старенькая (ей 26 лет), но многие вещи в ней по-прежнему актуальны.
Lewis Aron – Meeting of Minds (1996)
Если кому-то будет нужна помощь в поиске литературы – пишите нам, мы сориентируем.
Также скоро будет появляться еще больше переводов на нашем сайте
iarpp.ru
Готовимся к очередному годовому курсу про терапевтические отношения. Один из модулей будет посвящен интервенциям терапевта, включая интерпретацию.
Вот небольшой абзац из работы пост-бионианского психоаналитика, Джованни Форести, в которой он пишет про интерпретации переноса, интерпретации в переносе, интерпретации поля и интерпретации в поле:
«Используя оптику би-персонального аналитического поля, аналитик радикальным образом ставит под сомнение то, как будет определяться значение происходящего в терапии. Он также задается вопросом о возможном вкладе обоих участников отношений в то, как развивается процесс. Мы больше не рассматриваем наблюдаемое как продукт проблемы на одной стороне аналитического поля (занятой пациентом), но как результат реляционной спутанности, когда трудно определить субъективную атрибуцию (что и от кого пришло) – и, по сути, это не особенно важно. Интерпретация клинических событий в поле – это интерпретация поля, которая не стремится указать, какой субъект имеет решающее значение для понимания развития аналитического процесса. Субъект, который дает жизнь процессу – это само поле, которое представляет собой новый субъект, созданный двумя сторонами, вовлеченными в аналитические отношения. С этой точки зрения происходящее в контексте сеттинга имеет свою собственную динамику, организованную и поддерживаемую независимой третьей стороной, которая не является ни пациентом, ни аналитиком».
От себя добавим: полевая оптика не должна исключать индивидуалистическую, она является её дополнением, а не заменой; это разные способы смотреть на вещи, каждый из которых позволяет дотянуться до тех закоулков опыта, которые не подсвечиваются с другого ракурса.
Вот небольшой абзац из работы пост-бионианского психоаналитика, Джованни Форести, в которой он пишет про интерпретации переноса, интерпретации в переносе, интерпретации поля и интерпретации в поле:
«Используя оптику би-персонального аналитического поля, аналитик радикальным образом ставит под сомнение то, как будет определяться значение происходящего в терапии. Он также задается вопросом о возможном вкладе обоих участников отношений в то, как развивается процесс. Мы больше не рассматриваем наблюдаемое как продукт проблемы на одной стороне аналитического поля (занятой пациентом), но как результат реляционной спутанности, когда трудно определить субъективную атрибуцию (что и от кого пришло) – и, по сути, это не особенно важно. Интерпретация клинических событий в поле – это интерпретация поля, которая не стремится указать, какой субъект имеет решающее значение для понимания развития аналитического процесса. Субъект, который дает жизнь процессу – это само поле, которое представляет собой новый субъект, созданный двумя сторонами, вовлеченными в аналитические отношения. С этой точки зрения происходящее в контексте сеттинга имеет свою собственную динамику, организованную и поддерживаемую независимой третьей стороной, которая не является ни пациентом, ни аналитиком».
От себя добавим: полевая оптика не должна исключать индивидуалистическую, она является её дополнением, а не заменой; это разные способы смотреть на вещи, каждый из которых позволяет дотянуться до тех закоулков опыта, которые не подсвечиваются с другого ракурса.
В рамках годового курса о терапевтических отношениях отдельный модуль будет посвящен работе с клиентами, которые не могут извлечь пользу из контакта с инаковостью терапевта, а также с теми состояниями селф, до которых не добраться через активное взаимодействие двух отдельных субъектов. На этом модуле мы в том числе будем говорить о концепции холдинга у Винникотта и том, как ее развили в реляционном психоанализе.
Вот небольшой отрывок из Джойс Слакауэр (Joyce Slochower), которая много лет занимается этим вопросом и издала отдельную книгу «Холдинг и психоанализ»:
«Когда различия очень пугают, тогда «Я–Ты» (I-Thou) отношения, подразумевающиеся во многих аналитических взаимодействиях, скорее разрушительны, чем питательны.
Я использую метафору холдинга, чтобы описать эмоционально защищенное пространство, совместно создаваемое аналитиком и пациентом, которое облегчает внутреннее исследование и поддерживает иллюзию аналитической сонастройки (attunement).
В рамках этого пространства аналитик поддерживает течение субъективного процесса пациента, в том числе проделывая внутреннюю работу, чтобы вынести за скобки (не выражая, но и не удаляя) те части своего опыта, которые кажутся дизъюнктивными.
Некоторые пациенты не могут легко соприкасаться со своими сокровенными, отрицаемыми или диссоциированными аспектами опыта (уж не говоря о том, чтобы выражать их). Интенсивные аффекты (например, тревога, гнев, тоска и т.д.) переполняют их. Обычное терапевтическое взаимодействие сталкивает пациента с эмоциональными реакциями, интерпретациями или идеями аналитика о взаимных разыгрываниях и схлопывает, а не углубляет процесс. В такие моменты может быть полезным поддержание своего рода буфера в терапевтических отношениях, который будет защищать пациента от воздействия нашей «инаковости» (нашей отдельной субъектности).
Хотя элемент холдинга лежит в основе практически любой аналитической работы, поддержание такого пространства становится ключевым, когда признаки моей «инаковости» хронически сбивают с толку пациента, и он не может работать с этим опытом».
Вот небольшой отрывок из Джойс Слакауэр (Joyce Slochower), которая много лет занимается этим вопросом и издала отдельную книгу «Холдинг и психоанализ»:
«Когда различия очень пугают, тогда «Я–Ты» (I-Thou) отношения, подразумевающиеся во многих аналитических взаимодействиях, скорее разрушительны, чем питательны.
Я использую метафору холдинга, чтобы описать эмоционально защищенное пространство, совместно создаваемое аналитиком и пациентом, которое облегчает внутреннее исследование и поддерживает иллюзию аналитической сонастройки (attunement).
В рамках этого пространства аналитик поддерживает течение субъективного процесса пациента, в том числе проделывая внутреннюю работу, чтобы вынести за скобки (не выражая, но и не удаляя) те части своего опыта, которые кажутся дизъюнктивными.
Некоторые пациенты не могут легко соприкасаться со своими сокровенными, отрицаемыми или диссоциированными аспектами опыта (уж не говоря о том, чтобы выражать их). Интенсивные аффекты (например, тревога, гнев, тоска и т.д.) переполняют их. Обычное терапевтическое взаимодействие сталкивает пациента с эмоциональными реакциями, интерпретациями или идеями аналитика о взаимных разыгрываниях и схлопывает, а не углубляет процесс. В такие моменты может быть полезным поддержание своего рода буфера в терапевтических отношениях, который будет защищать пациента от воздействия нашей «инаковости» (нашей отдельной субъектности).
Хотя элемент холдинга лежит в основе практически любой аналитической работы, поддержание такого пространства становится ключевым, когда признаки моей «инаковости» хронически сбивают с толку пациента, и он не может работать с этим опытом».