Льюис Арон
(отрывок из клинического случая на конференции):
«Если жизнь пациентов была адом, если их детство было адом, если их взрослые отношения были адом, то я уверен, что их анализ будет адом, и я ожидаю, что мне придется гореть там вместе с ними, как их мучителю, товарищу по несчастью, свидетелю и спасителю. Я не ожидаю, что смогу долго сохранять хладнокровие в этой ситуации. И даже если я это сделаю, тогда я не могу себе представить, как анализ продвинется дальше поверхностной поддержки.
Так что и здесь я бы ожидал, что так или иначе наше участие в этой дискуссии будет включать в себя некоторое разыгрывание садомазохистских тем, а также защиты от принятия на себя этих неприятных ролей, и я не верю, что предупреждения об этой вероятности будет достаточно, чтобы предотвратить их возникновение, даже если это может смягчить или модулировать наше участие.
Чтобы углубить аналитический процесс, мы должны столкнуться с нашим самым трудным препятствием. Всегда есть аспекты пациента, которые напоминают нам о нас самих. Некоторые из этих аспектов нашего характера мы в глубине души хотим отрицать. Чтобы сдерживать их в себе, мы часто отрицаем и эти аспекты наших пациентов, и при этом мы не можем помочь нашим пациентам справиться с ними.
Аналитические застои и тупики возникают, когда мы присоединяемся к контр-сопротивлению вместе с нашими пациентами, так что мы встречаем тревогу контр-тревогой, сопротивление контр-сопротивлением и перенос контр-переносом. У меня есть разногласия с некоторыми техническими терминами, которые я только что использовал, но я думаю, что они прекрасно отражают природу «блокировок переноса-контрпереноса», как называл это Бенджамин Вольштейн.
Мы должны поддерживать в себе гибкость, позволяющую идентифицироваться со всеми аспектами наших пациентов, даже с теми, которых мы больше всего боимся в себе. Со временем наши пациенты помогают нам делать это».
(отрывок из клинического случая на конференции):
«Если жизнь пациентов была адом, если их детство было адом, если их взрослые отношения были адом, то я уверен, что их анализ будет адом, и я ожидаю, что мне придется гореть там вместе с ними, как их мучителю, товарищу по несчастью, свидетелю и спасителю. Я не ожидаю, что смогу долго сохранять хладнокровие в этой ситуации. И даже если я это сделаю, тогда я не могу себе представить, как анализ продвинется дальше поверхностной поддержки.
Так что и здесь я бы ожидал, что так или иначе наше участие в этой дискуссии будет включать в себя некоторое разыгрывание садомазохистских тем, а также защиты от принятия на себя этих неприятных ролей, и я не верю, что предупреждения об этой вероятности будет достаточно, чтобы предотвратить их возникновение, даже если это может смягчить или модулировать наше участие.
Чтобы углубить аналитический процесс, мы должны столкнуться с нашим самым трудным препятствием. Всегда есть аспекты пациента, которые напоминают нам о нас самих. Некоторые из этих аспектов нашего характера мы в глубине души хотим отрицать. Чтобы сдерживать их в себе, мы часто отрицаем и эти аспекты наших пациентов, и при этом мы не можем помочь нашим пациентам справиться с ними.
Аналитические застои и тупики возникают, когда мы присоединяемся к контр-сопротивлению вместе с нашими пациентами, так что мы встречаем тревогу контр-тревогой, сопротивление контр-сопротивлением и перенос контр-переносом. У меня есть разногласия с некоторыми техническими терминами, которые я только что использовал, но я думаю, что они прекрасно отражают природу «блокировок переноса-контрпереноса», как называл это Бенджамин Вольштейн.
Мы должны поддерживать в себе гибкость, позволяющую идентифицироваться со всеми аспектами наших пациентов, даже с теми, которых мы больше всего боимся в себе. Со временем наши пациенты помогают нам делать это».
Точка зрения Эдгара Левенсона на дихотомию внутрипсихического и межличностного в психоанализе:
«Настоящие лягушки в воображаемых садах: факты и фантазии в психоанализе»
Эдгар Левенсон, 1988
Напряженные поляризации в психоаналитическом поле пролегают между внутрипсихическими и межличностными факторами, или между тем, что Гринберг и Митчелл (1983) называли моделью влечений и моделью отношений.
Откуда взялась эта поляризация? Почему мы не можем найти подходящий синтез этих двух позиций? На мой взгляд, это связано с тем, что различия, с которыми мы боремся (межличностное/внутрипсихическое; отношения/влечения), на самом деле не являются базовыми категориями, а проявлениями гораздо более древней и глубокой поляризации человеческого существования, восходящей к ледниковому периоду, когда ориньякский homo sapiens вырезал наконечник копья – настоящее технологическое достижение — а затем украсил его рисунком оленя. Орудие стало инструментом как для борьбы с реалиями охоты, так и для умилостивления богов охоты; оно приобрело как инструментальные, так и магические свойства. Я бы предположил, что основная дихотомия в психоанализе заключается не между сферами, внутрипсихической или межличностной, а между функциями: воображением, с одной стороны, и опытом с другой стороны; сложными навыками, необходимыми для функционирования в этом мире.
Я думаю, что теория влечений – это гениальное изобретение, призванное объяснить силу воображения, сделать эту силу видимой. А реляционные модели подчеркивают сложные и неизбежные нюансы интерсубъективного мира.
Если мужчина теряет эрекцию в постели с женщиной, то причиной этого является как его собственная внутрипсихическая реакция на собственное сексуальное возбуждение, так и особые переживания рядом с этой женщиной.
Если вы верите в силу воображения, вы также верите в свободные ассоциации, невроз как конфликт, нейтрального аналитика, перенос как искажение и контрперенос как то, что вам следует обсудить со своим аналитиком. Если вы верите в силу опыта (experience), то вы верите в детальный расспрос, развитийный дефицит, аналитика как участвующего наблюдателя, перенос и контрперенос не как искажение, а как сконтейнированный и очерченный фрагмент жизни пациента.
Позвольте мне повторить: в основе кажущегося психоаналитического раскола между внутрипсихическим и межличностным, или системами влечений и отношений, лежит более глубокая, древняя и более повсеместная поляризация людей, а именно дихотомия между тем, что я назвал воображением и опытом или, точнее говоря, поэтикой и прагматикой. Я использую поэтику не в смысле поэзии, а от греческого poesis — способность к творчеству, воображению, фантазии, магии — и прагматику от латинского pragmaticus — бытие искусным в делах, обладающим способностью функционировать в практическом мире.
Поэтика и прагматика не могут быть ни согласованы, ни интегрированы. Это не два взгляда на одно и то же.
Возможно, экзистенциальные психоаналитики ближе всего к позиции, которую я отстаиваю. Бинсвангер рассматривал человека как живущего эмпирически в трех мирах: umwelt, mitwelt и eigenweit, мире окружающей среды, мире людей и мире самого себя. Если пренебрегать любым из этих трех миров, "бытие-в-мире" обедняется (Май и др., 1958).
Какое отношение это имеет к психоанализу? Мы хотим, чтобы пациент заинтересовался своим собственным процессом, своим творчеством. Мы хотим, чтобы он слушал самого себя, разговаривающего с нами. Мы хотим, чтобы он настроился на свой собственный поток сознания, который Юнг назвал бы миром бессознательного мифа. На мой взгляд, нет сомнений в том, что встреча между отупевшим и банальным пациентом и потенциальным богатством его бессознательного потока является основным фактором психоаналитического лечения, независимо от метапсихологии. И всё же этого, похоже, недостаточно. Мы также хотим, чтобы пациент был внимателен к нюансам взаимодействия с другими людьми.
«Настоящие лягушки в воображаемых садах: факты и фантазии в психоанализе»
Эдгар Левенсон, 1988
Напряженные поляризации в психоаналитическом поле пролегают между внутрипсихическими и межличностными факторами, или между тем, что Гринберг и Митчелл (1983) называли моделью влечений и моделью отношений.
Откуда взялась эта поляризация? Почему мы не можем найти подходящий синтез этих двух позиций? На мой взгляд, это связано с тем, что различия, с которыми мы боремся (межличностное/внутрипсихическое; отношения/влечения), на самом деле не являются базовыми категориями, а проявлениями гораздо более древней и глубокой поляризации человеческого существования, восходящей к ледниковому периоду, когда ориньякский homo sapiens вырезал наконечник копья – настоящее технологическое достижение — а затем украсил его рисунком оленя. Орудие стало инструментом как для борьбы с реалиями охоты, так и для умилостивления богов охоты; оно приобрело как инструментальные, так и магические свойства. Я бы предположил, что основная дихотомия в психоанализе заключается не между сферами, внутрипсихической или межличностной, а между функциями: воображением, с одной стороны, и опытом с другой стороны; сложными навыками, необходимыми для функционирования в этом мире.
Я думаю, что теория влечений – это гениальное изобретение, призванное объяснить силу воображения, сделать эту силу видимой. А реляционные модели подчеркивают сложные и неизбежные нюансы интерсубъективного мира.
Если мужчина теряет эрекцию в постели с женщиной, то причиной этого является как его собственная внутрипсихическая реакция на собственное сексуальное возбуждение, так и особые переживания рядом с этой женщиной.
Если вы верите в силу воображения, вы также верите в свободные ассоциации, невроз как конфликт, нейтрального аналитика, перенос как искажение и контрперенос как то, что вам следует обсудить со своим аналитиком. Если вы верите в силу опыта (experience), то вы верите в детальный расспрос, развитийный дефицит, аналитика как участвующего наблюдателя, перенос и контрперенос не как искажение, а как сконтейнированный и очерченный фрагмент жизни пациента.
Позвольте мне повторить: в основе кажущегося психоаналитического раскола между внутрипсихическим и межличностным, или системами влечений и отношений, лежит более глубокая, древняя и более повсеместная поляризация людей, а именно дихотомия между тем, что я назвал воображением и опытом или, точнее говоря, поэтикой и прагматикой. Я использую поэтику не в смысле поэзии, а от греческого poesis — способность к творчеству, воображению, фантазии, магии — и прагматику от латинского pragmaticus — бытие искусным в делах, обладающим способностью функционировать в практическом мире.
Поэтика и прагматика не могут быть ни согласованы, ни интегрированы. Это не два взгляда на одно и то же.
Возможно, экзистенциальные психоаналитики ближе всего к позиции, которую я отстаиваю. Бинсвангер рассматривал человека как живущего эмпирически в трех мирах: umwelt, mitwelt и eigenweit, мире окружающей среды, мире людей и мире самого себя. Если пренебрегать любым из этих трех миров, "бытие-в-мире" обедняется (Май и др., 1958).
Какое отношение это имеет к психоанализу? Мы хотим, чтобы пациент заинтересовался своим собственным процессом, своим творчеством. Мы хотим, чтобы он слушал самого себя, разговаривающего с нами. Мы хотим, чтобы он настроился на свой собственный поток сознания, который Юнг назвал бы миром бессознательного мифа. На мой взгляд, нет сомнений в том, что встреча между отупевшим и банальным пациентом и потенциальным богатством его бессознательного потока является основным фактором психоаналитического лечения, независимо от метапсихологии. И всё же этого, похоже, недостаточно. Мы также хотим, чтобы пациент был внимателен к нюансам взаимодействия с другими людьми.
Продолжение:
Существует целый мир интерсубъективных нюансов, с которыми большинство пациентов так же совершенно не знакомы, как и со своей собственной игривостью и творчеством, и с которыми необходимо столкнуться.
Я подозреваю, что клиническая значимость одного параметра по сравнению с другим будет варьироваться в зависимости от культурного контекста конкретного пациента. В высоко упорядоченном социальном мире, где отношения четко определены и очерчены, а поведение ритуализировано, где, как выразился Норман Мейлер (1984), "порядок становится такой же добродетелью, как чистые полы в монастыре", терапия обязательно будет зависеть от способности пациента подключиться к его или её более анархическому миру фантазий. В обществе, где социальные взаимодействия плохо очерчены, где каждый стремится делать что-то своё, становится важным внимание к социальному взаимодействию. Таким образом, в Вене Фрейда, с её в высшей степени конфуцианским регулированием социального взаимодействия, фантазия открыла дверь к более богатому самопознанию. В нашем нынешнем нарциссическом обществе, с его диффузными границами и ролями, возможно, фантазия открывает дверь безумию.
Существует целый мир интерсубъективных нюансов, с которыми большинство пациентов так же совершенно не знакомы, как и со своей собственной игривостью и творчеством, и с которыми необходимо столкнуться.
Я подозреваю, что клиническая значимость одного параметра по сравнению с другим будет варьироваться в зависимости от культурного контекста конкретного пациента. В высоко упорядоченном социальном мире, где отношения четко определены и очерчены, а поведение ритуализировано, где, как выразился Норман Мейлер (1984), "порядок становится такой же добродетелью, как чистые полы в монастыре", терапия обязательно будет зависеть от способности пациента подключиться к его или её более анархическому миру фантазий. В обществе, где социальные взаимодействия плохо очерчены, где каждый стремится делать что-то своё, становится важным внимание к социальному взаимодействию. Таким образом, в Вене Фрейда, с её в высшей степени конфуцианским регулированием социального взаимодействия, фантазия открыла дверь к более богатому самопознанию. В нашем нынешнем нарциссическом обществе, с его диффузными границами и ролями, возможно, фантазия открывает дверь безумию.
Оля и правильный психотерапевтический подход (часть 1)
Молодая терапевтка Оля представляет сложную для нее работу с властным, доминирующим мужчиной, где она чувствует себя вдавленной в кресло и не способной вымолвить ни слова. Клиент рассказывает про то, как он наслаждался страхом и зажатостью его студентов на недавней встрече с ним.
Терапевтическое пространство заполняется его объемными рассказами, где практически не остается места для чего-то еще. Оля ограничивается короткими «Угу» и чувствует, как будто ей больше нечего предложить.
Клиент иногда замолкает на мгновение, смотрит на нее и затем продолжает. Ждет ли он какого-то отклика от нее? Или его и так все устраивает? Непонятно и ей практически невозможно включиться в диалог, чтобы выяснить.
Довольно быстро Оля начинает переживать себя растерянной и некомпетентной – никакой полезной работы не происходит, она не знает, что она может дать этому человеку. Зачем он приходит? Что ему нужно? Как все это связано с теми профессиональными трудностями, по поводу которых он обратился к психологу?
Оля идет к разным супервизорам.
Вывод после супервизии №1. Терапевтические отношения воспроизводят тот же паттерн, по которому выстраиваются и все другие отношения в жизни клиента. Поддержание их в таком же виде – в лучшем случае бесполезно, это никак его не изменит. Оле важно понять, что ей мешает включаться во взаимодействие, и прийти к более активной терапевтической позиции. Она должна помочь клиенту осознать, как именно он выстраивает отношения с другими людьми и какой вклад вносит в те трудности, с которыми потом сталкивается. Пассивный терапевт тут ничем не поможет, а будет лишь закреплять существующие паттерны, увековечивая проблему.
Вывод после супервизии №2. Оля все делает правильно, предоставляя пространство терапии клиенту. Кажется, ему важно, чтобы он говорил, а его слушали. Возможно, это отражает его ранние неудовлетворенные потребности во внимании и признании. Его проблема не исправится встречей с реальностью другого человека в комнате. Важно создать такие условия, в которых он мог бы самостоятельно, в своем собственном темпе, прийти к тому, что в кабинете есть кто-то еще, что Оля – это отдельный живой человек. Но это долгий путь и терапевту важно сохранять терпение и смирение.
Вывод после супервизии №3. Оля и клиент – уже персонажи какой-то истории. Которая рассказывает себя через них. Все, что происходит в кабинете – это сказка, страшный сон. Есть кто-то властный, доминирующий, не дающий место другому. И кто-то, кому почти невозможно проявиться – так страшно, так неловко. И нет места никакой взаимности. Про что это все? Как это связано с опытом клиента? Важно не сорвать развитие этой истории поспешными интерпретациями и исследованиями отношений, продолжать участвовать в ней и наблюдать внутри себя, куда же она нас ведет. Оле не надо относиться к происходящему в кабинете буквально – как к проблеме построения отношений с людьми, которую надо обсуждать напрямую. Надо работать с этим как с материалом сна. И пока не торопиться возвращать свое понимание клиенту.
Вывод после супервизии №4. Клиенту настолько невыносимо чувствовать себя слабым, уязвимым, неполноценным, что он участвует в отношениях таким образом, чтобы все эти чувства переживал его собеседник. Супервизор говорит, что клиент как бы «помещает» эти невыносимые чувства в Олю, и та теперь вынуждена их переживать. Что клиент так учит Олю, каково это – быть им. И что ей важно в подходящей форме возвращать ему то, что он с ней делает.
Молодая терапевтка Оля представляет сложную для нее работу с властным, доминирующим мужчиной, где она чувствует себя вдавленной в кресло и не способной вымолвить ни слова. Клиент рассказывает про то, как он наслаждался страхом и зажатостью его студентов на недавней встрече с ним.
Терапевтическое пространство заполняется его объемными рассказами, где практически не остается места для чего-то еще. Оля ограничивается короткими «Угу» и чувствует, как будто ей больше нечего предложить.
Клиент иногда замолкает на мгновение, смотрит на нее и затем продолжает. Ждет ли он какого-то отклика от нее? Или его и так все устраивает? Непонятно и ей практически невозможно включиться в диалог, чтобы выяснить.
Довольно быстро Оля начинает переживать себя растерянной и некомпетентной – никакой полезной работы не происходит, она не знает, что она может дать этому человеку. Зачем он приходит? Что ему нужно? Как все это связано с теми профессиональными трудностями, по поводу которых он обратился к психологу?
Оля идет к разным супервизорам.
Вывод после супервизии №1. Терапевтические отношения воспроизводят тот же паттерн, по которому выстраиваются и все другие отношения в жизни клиента. Поддержание их в таком же виде – в лучшем случае бесполезно, это никак его не изменит. Оле важно понять, что ей мешает включаться во взаимодействие, и прийти к более активной терапевтической позиции. Она должна помочь клиенту осознать, как именно он выстраивает отношения с другими людьми и какой вклад вносит в те трудности, с которыми потом сталкивается. Пассивный терапевт тут ничем не поможет, а будет лишь закреплять существующие паттерны, увековечивая проблему.
Вывод после супервизии №2. Оля все делает правильно, предоставляя пространство терапии клиенту. Кажется, ему важно, чтобы он говорил, а его слушали. Возможно, это отражает его ранние неудовлетворенные потребности во внимании и признании. Его проблема не исправится встречей с реальностью другого человека в комнате. Важно создать такие условия, в которых он мог бы самостоятельно, в своем собственном темпе, прийти к тому, что в кабинете есть кто-то еще, что Оля – это отдельный живой человек. Но это долгий путь и терапевту важно сохранять терпение и смирение.
Вывод после супервизии №3. Оля и клиент – уже персонажи какой-то истории. Которая рассказывает себя через них. Все, что происходит в кабинете – это сказка, страшный сон. Есть кто-то властный, доминирующий, не дающий место другому. И кто-то, кому почти невозможно проявиться – так страшно, так неловко. И нет места никакой взаимности. Про что это все? Как это связано с опытом клиента? Важно не сорвать развитие этой истории поспешными интерпретациями и исследованиями отношений, продолжать участвовать в ней и наблюдать внутри себя, куда же она нас ведет. Оле не надо относиться к происходящему в кабинете буквально – как к проблеме построения отношений с людьми, которую надо обсуждать напрямую. Надо работать с этим как с материалом сна. И пока не торопиться возвращать свое понимание клиенту.
Вывод после супервизии №4. Клиенту настолько невыносимо чувствовать себя слабым, уязвимым, неполноценным, что он участвует в отношениях таким образом, чтобы все эти чувства переживал его собеседник. Супервизор говорит, что клиент как бы «помещает» эти невыносимые чувства в Олю, и та теперь вынуждена их переживать. Что клиент так учит Олю, каково это – быть им. И что ей важно в подходящей форме возвращать ему то, что он с ней делает.
Оля и правильный психотерапевтический подход (часть 2)
Оля живет в большом городе, она любопытная и поэтому по ходу работы с этим клиентом посещает и других супервизоров, получая еще больше ракурсов на терапевтический процесс.
Разнообразие ответов порождает еще больше вопросов.
А где та граница, где мое пассивное присутствие с таким клиентом еще холдинг и создание целебного принимающего пространства, а где это уже бесполезное повторение его патогенных моделей? И как мне отличить одно от другого?
Когд я сижу такая зажатая и скованная – это я так целебно познаю клиента изнутри или просто сталкиваюсь со своими собственными ограничениями, от которых важно поторопиться избавиться в личной терапии и супервизии? Как отличить, это его тяжелый опыт или моя личная трудность? И можно ли вообще отличить одно от другого?
Где вообще эта тонкая линия, когда мы плодотворно отсутствуем, предоставляя пространство клиенту, и когда мы таким образом лишь покидаем его или просто формируем вместе с клиентом зону вход воспрещен, куда невозможно сунуться вслух?
А где другая тонкая линия, когда мы плодотворно присутствуем, предъявляясь своим опытом, который позволяет узнать/пережить что-то в новом ключе, и когда мы, действуя таким образом, лишь навязываем клиенту свою субъективность, бесполезно интерактивно «шумя» в кабинете?
Какие версии наших клиентов никогда не покажут своего носа на активно присутствующего в отношениях терапевта и так и останутся не познанными? А какие ни за что не возникнут с едва мерцающим, безлико аккомпанирующим терапевтом?
На эти и многие другие вопросы Оля находила самые разнообразные ответы – порой они не совпадали, а иногда и вовсе были несовместимыми. Со временем Оля начала понимать, что сейчас, кажется, существует столько теорий, что можно оправдать любые действия и бездействия.
Профессиональный онтогенез Оли повторил филогенез психотерапии. Сначала она искала универсальная истину, которая освободит ее от мук неопределенности, предскажет правильный путь и даст надежное руководство к действию. Со временем она поняла, что, кажется, в разных случаях работает разное. Так Оля открыла конструктивизм.
Оля живет в большом городе, она любопытная и поэтому по ходу работы с этим клиентом посещает и других супервизоров, получая еще больше ракурсов на терапевтический процесс.
Разнообразие ответов порождает еще больше вопросов.
А где та граница, где мое пассивное присутствие с таким клиентом еще холдинг и создание целебного принимающего пространства, а где это уже бесполезное повторение его патогенных моделей? И как мне отличить одно от другого?
Когд я сижу такая зажатая и скованная – это я так целебно познаю клиента изнутри или просто сталкиваюсь со своими собственными ограничениями, от которых важно поторопиться избавиться в личной терапии и супервизии? Как отличить, это его тяжелый опыт или моя личная трудность? И можно ли вообще отличить одно от другого?
Где вообще эта тонкая линия, когда мы плодотворно отсутствуем, предоставляя пространство клиенту, и когда мы таким образом лишь покидаем его или просто формируем вместе с клиентом зону вход воспрещен, куда невозможно сунуться вслух?
А где другая тонкая линия, когда мы плодотворно присутствуем, предъявляясь своим опытом, который позволяет узнать/пережить что-то в новом ключе, и когда мы, действуя таким образом, лишь навязываем клиенту свою субъективность, бесполезно интерактивно «шумя» в кабинете?
Какие версии наших клиентов никогда не покажут своего носа на активно присутствующего в отношениях терапевта и так и останутся не познанными? А какие ни за что не возникнут с едва мерцающим, безлико аккомпанирующим терапевтом?
На эти и многие другие вопросы Оля находила самые разнообразные ответы – порой они не совпадали, а иногда и вовсе были несовместимыми. Со временем Оля начала понимать, что сейчас, кажется, существует столько теорий, что можно оправдать любые действия и бездействия.
Профессиональный онтогенез Оли повторил филогенез психотерапии. Сначала она искала универсальная истину, которая освободит ее от мук неопределенности, предскажет правильный путь и даст надежное руководство к действию. Со временем она поняла, что, кажется, в разных случаях работает разное. Так Оля открыла конструктивизм.
Продолжение дискуссии про правильный психотерапевтический подход (и в конце немного про разыгрывание) можно посмотреть в видеоролике.
В Facebook (там же можно обсудить все это в комментариях):
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10223603067637563
Либо на YouTube:
https://youtu.be/gPYv8GsPA-c
В Facebook (там же можно обсудить все это в комментариях):
https://www.facebook.com/ale.lev.chuk/posts/10223603067637563
Либо на YouTube:
https://youtu.be/gPYv8GsPA-c
КОЛЛОКВИУМ 11-22 МАЯ 2022 ГОДА
Ох, коллеги, нас будет ждать огненный коллоквиум (с 11 по 22 мая)!
Мне из IARPP вчера прислали материалы, которые надо будет для него перевести, и написали, какая будет тема.
Эти материалы уже много лет назад мной переведены и зачитаны до дыр.
Вот тема:
"Relational therapeutic technique, focusing on Bromberg's controversial views of self-disclosure"
"Реляционная терапевтическая техника". Будут обсуждать "спорные" взгляды Филипа Бромберга на самораскрытие терапевта.
Для этого надо будет прочитать главу из его второй книги, глава называется "Самораскрытие аналитика. Не просто допустимое, но необходимое".
Коллеги, те из вас, кто являются членами IARPP, смогут участвовать в коллоквиуме самостоятельно, но мы постараемся организовать какой-нибудь интерактив по этому поводу. Либо будем обсуждать ее здесь, либо организуем отдельную встречу в Зуме.
После смерти Бромберга (18 мая 2020 года) по всему миру периодически проводятся мероприятия, посвященные его вкладу в психоанализ. Возможно, поэтому мы будем обсуждать его работу и на коллоквиуме.
Филип Бромберг внес значительный вклад в развитие реляционного психоанализа (хотя всегда подчеркивал свою двойную идентичность "интерперсональный/реляционный" психоаналитик). Он написал много работ по травме, диссоциации, разыгрыванию, множественным состояниям самости.
Интересно, что для коллоквиума выбрали именно тему реляционной техники + самораскрытие (как будто мы снова оказались в 90-х). К слову сказать, у реляционных аналитиков очень разное отношение к экспрессивному использованию субъективному опыта терапевта в сессии. Ну, тем интересней будет почитать, что про это думают специалисты сейчас.
Глава, которую мы будем обсуждать, представляет из себя переработанную и дополненную компиляцию из двух его более ранних статей.
С одной из статей у меня была отдельная история. Она являлась частью горячей дискуссии.
Помню, когда-то давно я копался в журнале "Journal of the American Academy of Psychoanalysis and Dynamic Psychiatry" (сейчас он называется "Psychodynamic Psychiatry"). Я наткнулся там на раскаленные дебаты между двумя людьми, которых не ожидал увидеть в такой стычке друг с другом. Дискуссия касалась вопросов спонтанности и самораскрытия терапевта. Оба участника были выпускниками (а ныне преподавателями и супервизорами) Института Вайта ("дом" интерперсонального психоанализа в Нью-Йорке). Оба психоаналитика идентифицировали себя как "интерперсональный/реляционный". Работами обоих я тогда одинаково восхищался. Это были Ирвин Хирш и Филип Бромберг.
Коллеги, перед коллоквиумом я обязательно запишу несколько видеороликов, один про Филипа Бромберга, другой про эту дискуссию, которая стала основой для этой главы в книге, которую все мы будем читать весной.
У кого есть любопытство почитать их дебаты, вот данные по ним:
1) Hirsch, I. (2002). Interpersonal Psychoanalysis’ Radical Façade. Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 30(4), 595–603. doi:10.1521/jaap.30.4.595.24204
2) Bromberg, P. M. (2002). “Speak to Me as to Thy Thinkings” Commentary on “Interpersonal Psychoanalysis’ Radical Façade” by Irwin Hirsch. Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 30(4), 605–620. doi:10.1521/jaap.30.4.605.24195
3) Hirsch, I. (2002). An Illustration of the Irreducible Subjectivity in Interpreting Data—Clinical or Written: A Reply to Philip Bromberg. Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 30(4), 621–632. doi:10.1521/jaap.30.4.621.24190
Ох, коллеги, нас будет ждать огненный коллоквиум (с 11 по 22 мая)!
Мне из IARPP вчера прислали материалы, которые надо будет для него перевести, и написали, какая будет тема.
Эти материалы уже много лет назад мной переведены и зачитаны до дыр.
Вот тема:
"Relational therapeutic technique, focusing on Bromberg's controversial views of self-disclosure"
"Реляционная терапевтическая техника". Будут обсуждать "спорные" взгляды Филипа Бромберга на самораскрытие терапевта.
Для этого надо будет прочитать главу из его второй книги, глава называется "Самораскрытие аналитика. Не просто допустимое, но необходимое".
Коллеги, те из вас, кто являются членами IARPP, смогут участвовать в коллоквиуме самостоятельно, но мы постараемся организовать какой-нибудь интерактив по этому поводу. Либо будем обсуждать ее здесь, либо организуем отдельную встречу в Зуме.
После смерти Бромберга (18 мая 2020 года) по всему миру периодически проводятся мероприятия, посвященные его вкладу в психоанализ. Возможно, поэтому мы будем обсуждать его работу и на коллоквиуме.
Филип Бромберг внес значительный вклад в развитие реляционного психоанализа (хотя всегда подчеркивал свою двойную идентичность "интерперсональный/реляционный" психоаналитик). Он написал много работ по травме, диссоциации, разыгрыванию, множественным состояниям самости.
Интересно, что для коллоквиума выбрали именно тему реляционной техники + самораскрытие (как будто мы снова оказались в 90-х). К слову сказать, у реляционных аналитиков очень разное отношение к экспрессивному использованию субъективному опыта терапевта в сессии. Ну, тем интересней будет почитать, что про это думают специалисты сейчас.
Глава, которую мы будем обсуждать, представляет из себя переработанную и дополненную компиляцию из двух его более ранних статей.
С одной из статей у меня была отдельная история. Она являлась частью горячей дискуссии.
Помню, когда-то давно я копался в журнале "Journal of the American Academy of Psychoanalysis and Dynamic Psychiatry" (сейчас он называется "Psychodynamic Psychiatry"). Я наткнулся там на раскаленные дебаты между двумя людьми, которых не ожидал увидеть в такой стычке друг с другом. Дискуссия касалась вопросов спонтанности и самораскрытия терапевта. Оба участника были выпускниками (а ныне преподавателями и супервизорами) Института Вайта ("дом" интерперсонального психоанализа в Нью-Йорке). Оба психоаналитика идентифицировали себя как "интерперсональный/реляционный". Работами обоих я тогда одинаково восхищался. Это были Ирвин Хирш и Филип Бромберг.
Коллеги, перед коллоквиумом я обязательно запишу несколько видеороликов, один про Филипа Бромберга, другой про эту дискуссию, которая стала основой для этой главы в книге, которую все мы будем читать весной.
У кого есть любопытство почитать их дебаты, вот данные по ним:
1) Hirsch, I. (2002). Interpersonal Psychoanalysis’ Radical Façade. Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 30(4), 595–603. doi:10.1521/jaap.30.4.595.24204
2) Bromberg, P. M. (2002). “Speak to Me as to Thy Thinkings” Commentary on “Interpersonal Psychoanalysis’ Radical Façade” by Irwin Hirsch. Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 30(4), 605–620. doi:10.1521/jaap.30.4.605.24195
3) Hirsch, I. (2002). An Illustration of the Irreducible Subjectivity in Interpreting Data—Clinical or Written: A Reply to Philip Bromberg. Journal of the American Academy of Psychoanalysis, 30(4), 621–632. doi:10.1521/jaap.30.4.621.24190
Как мы вообще можем иметь дело со своим бессознательным участием в терапевтических отношениях, если оно бессознательное?
В 2022-м году ответы разные. 20 лет назад было меньше. Обратимся к размышлениям Доннела Стерна образца 2004-го года.
Отрывки из статьи Доннела Стерна «Глаз видит сам себя. Диссоциация, разыгрывание и достижение конфликта».
Многие разыгрывания ослабевают (relax) по причинам, которые, по-видимому, имеют мало общего с последствиями наших сознательно запланированных интервенций.
При всем этом нам не остается другого способа работать с разыгрываниями, кроме как пытаться нащупать путь к ясному пониманию, где же они существуют в нашем опыте и взаимодействии с пациентами и о чем они.
И тут мы сталкиваемся с проблемой, которая побудила меня написать этот текст: как мы вообще когда-либо узнаем, что мы делаем в бессознательных регистрах наших отношений с пациентом? Как глаз может видеть сам себя? Как мы можем концептуализировать осознание контрпереноса?
Практически каждый современный психоаналитик согласился бы с тем, что для нас крайне важно найти способ осмыслить как можно большую часть своей бессознательной связи (unconscious relatedness) с пациентом. При этом у нас мало согласия, как же приходить к подобной саморефлексии. На самом деле этот вопрос вообще довольно редко ставится – а как познавать свой контрперенос?
Однако, употребляя слово «как» (например, «как мы познаем контрперенос»), я не ставлю вопрос о технике. Я не хочу спрашивать, что должен делать аналитик, чтобы осознать контрперенос. Хотя я приведу клинические замечания и примеры, проблема, которую я хочу затронуть, вовсе не техническая, а теоретическая: как можно представить себе, что мы наблюдаем наше собственное бессознательное участие в продолжающихся отношениях?
Если наша бессознательная вовлеченность в отношения с пациентами неизбежна и непрерывна, то каким образом мы можем выработать уверенность в том, какие интерпретации или реляционные интервенции могут быть наиболее полезными в тот или иной конкретный момент?
Почему каждое клиническое намерение просто не проваливается в разыгрывание? Эта кажущаяся бесконечной цикличность и есть то, что Эдгар Левенсон описал в названии своей первой книги «Заблуждение понимания» (1972): Инсайты аналитика – это не только то, что аналитик о них думает; они также, и что более важно, являются участиями в том, что больше всего нуждается в понимании.
Когда вопрос ставится таким образом, не кажется ли вам, что аналитик никогда не должен быть способным познать контрперенос? Где тот «насест» (Modell, 1991), с которого бессознательно вовлеченный аналитик каким-то образом получает ясный взгляд на вовлеченность, которая сама по себе является преградой для этого взгляда?
С чисто логической точки зрения задача наблюдения за собственной бессознательной вовлеченностью в отношения с пациентами представляется противоречием, операцией невозможных масштабов. «Я встретил врага», – сказал бессмертный Пого много лет назад, – «и он – это мы».
В течение многих лет после появления книги Левенсона многие из нас не знали – его идеи нас больше воодушевили или довели до отчаяния в том, как же контролировать нашу клиническую работу. Но мы привыкли к этому, мы стали жить с этим. Возможно, мы слишком привыкли к этому.
Пришло время вернуться к неразрешимому вопросу, который, по-видимому, ставит работа Левенсона и многие другие, которые последовали за ней в реляционном и интерперсональном психоанализе: как глаз может видеть себя?».
_________________
Коллеги, в этом отрывке Доннел Стерн ставит вопросы, чуть позже опубликуем его варианты ответов. К слову, с 2004-го года количество ответов в психоаналитической литературе заметно поприбавилось.
В 2022-м году ответы разные. 20 лет назад было меньше. Обратимся к размышлениям Доннела Стерна образца 2004-го года.
Отрывки из статьи Доннела Стерна «Глаз видит сам себя. Диссоциация, разыгрывание и достижение конфликта».
Многие разыгрывания ослабевают (relax) по причинам, которые, по-видимому, имеют мало общего с последствиями наших сознательно запланированных интервенций.
При всем этом нам не остается другого способа работать с разыгрываниями, кроме как пытаться нащупать путь к ясному пониманию, где же они существуют в нашем опыте и взаимодействии с пациентами и о чем они.
И тут мы сталкиваемся с проблемой, которая побудила меня написать этот текст: как мы вообще когда-либо узнаем, что мы делаем в бессознательных регистрах наших отношений с пациентом? Как глаз может видеть сам себя? Как мы можем концептуализировать осознание контрпереноса?
Практически каждый современный психоаналитик согласился бы с тем, что для нас крайне важно найти способ осмыслить как можно большую часть своей бессознательной связи (unconscious relatedness) с пациентом. При этом у нас мало согласия, как же приходить к подобной саморефлексии. На самом деле этот вопрос вообще довольно редко ставится – а как познавать свой контрперенос?
Однако, употребляя слово «как» (например, «как мы познаем контрперенос»), я не ставлю вопрос о технике. Я не хочу спрашивать, что должен делать аналитик, чтобы осознать контрперенос. Хотя я приведу клинические замечания и примеры, проблема, которую я хочу затронуть, вовсе не техническая, а теоретическая: как можно представить себе, что мы наблюдаем наше собственное бессознательное участие в продолжающихся отношениях?
Если наша бессознательная вовлеченность в отношения с пациентами неизбежна и непрерывна, то каким образом мы можем выработать уверенность в том, какие интерпретации или реляционные интервенции могут быть наиболее полезными в тот или иной конкретный момент?
Почему каждое клиническое намерение просто не проваливается в разыгрывание? Эта кажущаяся бесконечной цикличность и есть то, что Эдгар Левенсон описал в названии своей первой книги «Заблуждение понимания» (1972): Инсайты аналитика – это не только то, что аналитик о них думает; они также, и что более важно, являются участиями в том, что больше всего нуждается в понимании.
Когда вопрос ставится таким образом, не кажется ли вам, что аналитик никогда не должен быть способным познать контрперенос? Где тот «насест» (Modell, 1991), с которого бессознательно вовлеченный аналитик каким-то образом получает ясный взгляд на вовлеченность, которая сама по себе является преградой для этого взгляда?
С чисто логической точки зрения задача наблюдения за собственной бессознательной вовлеченностью в отношения с пациентами представляется противоречием, операцией невозможных масштабов. «Я встретил врага», – сказал бессмертный Пого много лет назад, – «и он – это мы».
В течение многих лет после появления книги Левенсона многие из нас не знали – его идеи нас больше воодушевили или довели до отчаяния в том, как же контролировать нашу клиническую работу. Но мы привыкли к этому, мы стали жить с этим. Возможно, мы слишком привыкли к этому.
Пришло время вернуться к неразрешимому вопросу, который, по-видимому, ставит работа Левенсона и многие другие, которые последовали за ней в реляционном и интерперсональном психоанализе: как глаз может видеть себя?».
_________________
Коллеги, в этом отрывке Доннел Стерн ставит вопросы, чуть позже опубликуем его варианты ответов. К слову, с 2004-го года количество ответов в психоаналитической литературе заметно поприбавилось.
Не ожидал, что встречу свой день рождения в эмиграции. Несколько недель беготни подошли к концу. За это время было много всего, ужаса, стыда и вины, ярости и отчаяния, бессилия и отвращения, а также пролитых слез за моих друзей и коллег.
Так вышло, что каждую неделю я веду много групп для коллег, сейчас их восемь (семинарские занятия, группы чтения, супервизии и т.д), и в каждой есть россияне и украинцы. Также я состою в нескольких международных сообществах, где есть специалисты из Украины и России. И за пределами этого у меня много близких коллег из Украины, с которыми я постоянно на связи.
Думал, чем могу быть полезен коллегам в это ужасное время. Помимо всего остального, что я сейчас делаю, решил, что буду находить, переводить и публиковать зарубежные материалы по психотерапевтической работе в период острых социальных потрясений и военных конфликтов (особенно когда клиент и терапевт разделяют одну и ту же травму), по социальной травме, вынужденной эмиграции и другим темам.
В комментариях к этому посту будет ссылка на статью реляционного психоаналитика Мэри Гейл Фроули О’Ди (2003-го года). Она называется «Когда травма – это терроризм и терапевт тоже травмирован: работа аналитика после 11-го сентября».
В ней Фроули описывает свои переживания и опыт работы в этот день и после. И поднимает большое количество важных вопросов. Как работать, когда все терапевты сами подвергаются травматизации? Как быть, если клиент занимает противоположную точку зрения на происходящее? Как меняется терапевтическая работа с такой степенью вторжения реальности? Как меняется сеттинг в таких условиях? Какими узорами переплетаются нормативные реакции на экстремальный стресс с личной историей и уязвимостями конкретного человека? И как учитывать нашу разность как терапевтов и, самое главное, разность наших клиентов во всем этом.
Статья написана простым языком, легко читается, и я подумал, что она будет полезной и поддерживающей. Фроули – известный специалист в области работы с травмой насилия, и здесь она делится таким опытом не только снаружи, но и изнутри. Некоторые говорят, что сейчас мы живем в учебнике истории, но также можно сказать, что сейчас мы живем в учебнике психопатологии (в том плане, что мы сами для себя сейчас – иллюстрация того, как психика справляется с экстремальными обстоятельствами).
Ссылка на перевод ниже.
Коллеги, держитесь.
https://drive.google.com/file/d/1RGOLiwUoS1MiL1MYT13JYqOiyMMXd42p/view?usp=sharing
Так вышло, что каждую неделю я веду много групп для коллег, сейчас их восемь (семинарские занятия, группы чтения, супервизии и т.д), и в каждой есть россияне и украинцы. Также я состою в нескольких международных сообществах, где есть специалисты из Украины и России. И за пределами этого у меня много близких коллег из Украины, с которыми я постоянно на связи.
Думал, чем могу быть полезен коллегам в это ужасное время. Помимо всего остального, что я сейчас делаю, решил, что буду находить, переводить и публиковать зарубежные материалы по психотерапевтической работе в период острых социальных потрясений и военных конфликтов (особенно когда клиент и терапевт разделяют одну и ту же травму), по социальной травме, вынужденной эмиграции и другим темам.
В комментариях к этому посту будет ссылка на статью реляционного психоаналитика Мэри Гейл Фроули О’Ди (2003-го года). Она называется «Когда травма – это терроризм и терапевт тоже травмирован: работа аналитика после 11-го сентября».
В ней Фроули описывает свои переживания и опыт работы в этот день и после. И поднимает большое количество важных вопросов. Как работать, когда все терапевты сами подвергаются травматизации? Как быть, если клиент занимает противоположную точку зрения на происходящее? Как меняется терапевтическая работа с такой степенью вторжения реальности? Как меняется сеттинг в таких условиях? Какими узорами переплетаются нормативные реакции на экстремальный стресс с личной историей и уязвимостями конкретного человека? И как учитывать нашу разность как терапевтов и, самое главное, разность наших клиентов во всем этом.
Статья написана простым языком, легко читается, и я подумал, что она будет полезной и поддерживающей. Фроули – известный специалист в области работы с травмой насилия, и здесь она делится таким опытом не только снаружи, но и изнутри. Некоторые говорят, что сейчас мы живем в учебнике истории, но также можно сказать, что сейчас мы живем в учебнике психопатологии (в том плане, что мы сами для себя сейчас – иллюстрация того, как психика справляется с экстремальными обстоятельствами).
Ссылка на перевод ниже.
Коллеги, держитесь.
https://drive.google.com/file/d/1RGOLiwUoS1MiL1MYT13JYqOiyMMXd42p/view?usp=sharing
Нейтральность
Потихоньку осматриваюсь, что я пропустил в коллегиальном пространстве за несколько недель, пока меня не было в сети. Увидел, что было много дискуссий о так называемой нейтральности.
Когда-то я планировал делать по этой теме вебинар, сначала в 2020-м, потом недавно, но не успел.
Оставляя за скобками, насколько по-разному это слово понималось в психоаналитической вселенной и насколько по-разному трактуется сейчас (в тех школах, где его используют), я хочу отметить то общее, что есть во всех определениях.
Что бы это понятие ни означало, его используют в качестве одного из руководящих технических принципов, определяющих позицию психоаналитика в терапевтических отношениях. Неважно, идет речь об определенном поведении, об установке к клиенту, о позиции по отношению к внутреннему конфликту клиента, об уважении к его автономии и инаковости и т.д.
Во всех случаях этот принцип «живет» исключительно в терапевтическом пространстве, которое существует в рабочем кабинете. Ни один из авторов ни одного из определений нейтральности не пытался использовать его для описания чего-либо за пределами терапевтических отношений. Это просто то, что позволяет психоаналитическим терапевтам лучше выполнять свою довольно специфическую работу, оно не распространяется на то, как болеть в футбольном матче, спорить по поводу музыкальных жанров, относиться к политическим событиям, выражать гражданскую позицию.
Поэтому не очень понятно, как это слово оказалось в текущем дискурсе.
Последние несколько дней в различных социальных сетях я набирал в поиске слово «нейтральность» и читал все посты за последний месяц, где оно упоминалось. Я пытался понять, о какой «нейтральности» идет речь, когда говорят о жизни терапевта за пределами кабинета.
В итоге оказалось, что некоторые коллеги переносят техническую рекомендацию, применяемую в узком профессиональном контексте, на остальную жизнь «Пытаться понять разные стороны ситуации», «сохранять беспристрастную позицию», «не присоединяться к той или иной стороне конфликта» – мы привыкли читать это в описаниях аналитической позиции. Теперь про это пишут как про корректное публичное поведение за пределами работы.
У меня не было возможности спросить у коллег, чем мотивированы эти призывы. Из того, что я понял из публичных дискуссий:
1) Расширение технических требований. Это то, про что я писал выше. Терапевт в публичном пространстве всегда должен оставаться терапевтом, в том числе соблюдая принцип нейтральности. Если он его не соблюдает – это «отреагирование», «прорыв контейнера», «травмированность», «непроработанность» и т.д. И тогда ему важно уйти в сторону, позаботится о себе, поделиться тяжелыми переживаниями с другими коллегами, обратиться к личной терапии.
2) Забота о клиентах. Клиенты могут увидеть публичную активность своих терапевтов, поэтому важно осмысленно подходить к формам выражения этой активности. В психоаналитической терапии приходится иметь дело с разными «частями» клиента, иногда эта работа может пострадать в результате неудачных самораскрытий терапевта в публичном поле.
3) Моральное измерение. Вести себя таким образом – «плохо», «неправильно», «вредно» (публично занимать какую-то позицию во время острых социальных конфликтов и/или ярко ее отстаивать, «раскачивать лодку», «усиливать агрессию»).
В итоге, у меня сложилось впечатление, что причина некоторых дискуссий была в том, что на самом деле коллеги располагались по разные стороны текущего социального конфликта, но спорили как будто бы в профессиональной плоскости.
В другом случае споры шли в моральном измерении («хорошо – не молчать» против «хорошо – не кричать», «плохо – оставаться в стороне» против «плохо – быть захваченным одной из сторон и критиковать другую» и так далее).
Были ситуации, где собеседники спорили друг с другом из разных сфер (например, кто-то говорил из «технического» пункта 1, что терапевт всегда должен оставаться терапевтом, а другой отвечал из «морального» пункта 3, что в некоторых ситуациях «это не по-человечески»).
Потихоньку осматриваюсь, что я пропустил в коллегиальном пространстве за несколько недель, пока меня не было в сети. Увидел, что было много дискуссий о так называемой нейтральности.
Когда-то я планировал делать по этой теме вебинар, сначала в 2020-м, потом недавно, но не успел.
Оставляя за скобками, насколько по-разному это слово понималось в психоаналитической вселенной и насколько по-разному трактуется сейчас (в тех школах, где его используют), я хочу отметить то общее, что есть во всех определениях.
Что бы это понятие ни означало, его используют в качестве одного из руководящих технических принципов, определяющих позицию психоаналитика в терапевтических отношениях. Неважно, идет речь об определенном поведении, об установке к клиенту, о позиции по отношению к внутреннему конфликту клиента, об уважении к его автономии и инаковости и т.д.
Во всех случаях этот принцип «живет» исключительно в терапевтическом пространстве, которое существует в рабочем кабинете. Ни один из авторов ни одного из определений нейтральности не пытался использовать его для описания чего-либо за пределами терапевтических отношений. Это просто то, что позволяет психоаналитическим терапевтам лучше выполнять свою довольно специфическую работу, оно не распространяется на то, как болеть в футбольном матче, спорить по поводу музыкальных жанров, относиться к политическим событиям, выражать гражданскую позицию.
Поэтому не очень понятно, как это слово оказалось в текущем дискурсе.
Последние несколько дней в различных социальных сетях я набирал в поиске слово «нейтральность» и читал все посты за последний месяц, где оно упоминалось. Я пытался понять, о какой «нейтральности» идет речь, когда говорят о жизни терапевта за пределами кабинета.
В итоге оказалось, что некоторые коллеги переносят техническую рекомендацию, применяемую в узком профессиональном контексте, на остальную жизнь «Пытаться понять разные стороны ситуации», «сохранять беспристрастную позицию», «не присоединяться к той или иной стороне конфликта» – мы привыкли читать это в описаниях аналитической позиции. Теперь про это пишут как про корректное публичное поведение за пределами работы.
У меня не было возможности спросить у коллег, чем мотивированы эти призывы. Из того, что я понял из публичных дискуссий:
1) Расширение технических требований. Это то, про что я писал выше. Терапевт в публичном пространстве всегда должен оставаться терапевтом, в том числе соблюдая принцип нейтральности. Если он его не соблюдает – это «отреагирование», «прорыв контейнера», «травмированность», «непроработанность» и т.д. И тогда ему важно уйти в сторону, позаботится о себе, поделиться тяжелыми переживаниями с другими коллегами, обратиться к личной терапии.
2) Забота о клиентах. Клиенты могут увидеть публичную активность своих терапевтов, поэтому важно осмысленно подходить к формам выражения этой активности. В психоаналитической терапии приходится иметь дело с разными «частями» клиента, иногда эта работа может пострадать в результате неудачных самораскрытий терапевта в публичном поле.
3) Моральное измерение. Вести себя таким образом – «плохо», «неправильно», «вредно» (публично занимать какую-то позицию во время острых социальных конфликтов и/или ярко ее отстаивать, «раскачивать лодку», «усиливать агрессию»).
В итоге, у меня сложилось впечатление, что причина некоторых дискуссий была в том, что на самом деле коллеги располагались по разные стороны текущего социального конфликта, но спорили как будто бы в профессиональной плоскости.
В другом случае споры шли в моральном измерении («хорошо – не молчать» против «хорошо – не кричать», «плохо – оставаться в стороне» против «плохо – быть захваченным одной из сторон и критиковать другую» и так далее).
Были ситуации, где собеседники спорили друг с другом из разных сфер (например, кто-то говорил из «технического» пункта 1, что терапевт всегда должен оставаться терапевтом, а другой отвечал из «морального» пункта 3, что в некоторых ситуациях «это не по-человечески»).
Коллеги, это было развёрнутое введение к следующему посту, где я буду подробно писать о соотнесении терапевтической и гражданской позиции и о том, как это понимается в реляционном психоанализе.
Коллеги, через неделю начинается коллоквиум Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии (11–22 мая).
Внизу будет ссылка, где вы сможете скачать русскоязычный перевод материалов для чтения и обсуждения (глава из книги Филипа Бромберга о самораскрытии терапевта).
Тема мероприятия:
«Relational therapeutic technique, focusing on Bromberg's controversial views of self-disclosure»
То есть речь пойдет о реляционной терапевтической технике, и, в частности, будут обсуждаться «спорные» взгляды Филипа Бромберга на самораскрытие терапевта.
Для этого надо будет прочитать главу из его второй книги, которая называется
«Самораскрытие аналитика. Не просто допустимое, но необходимое».
Ссылка на перевод:
https://drive.google.com/file/d/1z7FpWgMheGyvMWCfMAFJPpFKKnUfon2W/view?usp=sharing
О самом коллоквиуме:
https://t.me/relational/164
О реляционных коллоквиумах вообще:
один раз в полгода IARPP проводит онлайн-коллоквиум. На обсуждение выносится значимая статья по определенной теме. Приглашается автор статьи и несколько известных реляционных психоаналитиков из разных стран. Несколько дней они обсуждают материал. Затем дискуссия открывается для всех желающих со всего мира. Процесс обсуждения происходит в формате отправки и получения писем по электронной почте.
Внизу будет ссылка, где вы сможете скачать русскоязычный перевод материалов для чтения и обсуждения (глава из книги Филипа Бромберга о самораскрытии терапевта).
Тема мероприятия:
«Relational therapeutic technique, focusing on Bromberg's controversial views of self-disclosure»
То есть речь пойдет о реляционной терапевтической технике, и, в частности, будут обсуждаться «спорные» взгляды Филипа Бромберга на самораскрытие терапевта.
Для этого надо будет прочитать главу из его второй книги, которая называется
«Самораскрытие аналитика. Не просто допустимое, но необходимое».
Ссылка на перевод:
https://drive.google.com/file/d/1z7FpWgMheGyvMWCfMAFJPpFKKnUfon2W/view?usp=sharing
О самом коллоквиуме:
https://t.me/relational/164
О реляционных коллоквиумах вообще:
один раз в полгода IARPP проводит онлайн-коллоквиум. На обсуждение выносится значимая статья по определенной теме. Приглашается автор статьи и несколько известных реляционных психоаналитиков из разных стран. Несколько дней они обсуждают материал. Затем дискуссия открывается для всех желающих со всего мира. Процесс обсуждения происходит в формате отправки и получения писем по электронной почте.
Итак, в среду начался 40-й коллоквиум Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии. Он посвящен реляционной технике работы и, в частности, вопросу о самораскрытии терапевта.
Сперва меня удивила эта тема. С одной стороны, в США самораскрытие – это позавчерашний вопрос, который был актуален в 1990-х, когда на протяжении десятилетия в американских журналах разгорались многочисленные дебаты по этому поводу. С тех пор самораскрытие там – это интервенция, нейтральная по отношению к терапевтическому действию психоанализа (то есть, как и любая другая, может быть полезна в одном контексте, бесполезна в другом, вредна в третьем).
По этому вопросу в реляционной литературе было исписано такое количество работ, что трудно добавить что-то новое (кому интересно – поделимся).
Второй момент – «реляционная техника» и «самораскрытие». Эти двое снова стоят рядом. И снова для тех, кто не знаком близко с реляционным психоанализом, есть искушение упростить реляционную работу до поверхностного интеракционизма, сознательного исследования терапевтических отношений в регистре «субъект-субъект». И снова задаваться вопросами, а где здесь психоанализ? А где здесь работа с бессознательным? и т.д.
Вспоминается ироничный заголовок (серьезной) реляционной статьи Чарльза Спеззано «Молчание и интерпретация: как реляционные аналитики убивают время между разыгрываниями и самораскрытиями» (1997).
Так о чем же будет этот коллоквиум?
На обсуждение вынесена глава из второй книги Филипа Бромберга «Самораскрытие: не просто допустимое, но необходимое» (книга называется «Пробуждая сновидящего. Клинические приключения», 2006). Ссылку на русскоязычный перевод главы вы можете найти в предыдущем посте.
В ней он обсуждает целесообразность самого концепта «техники» для психоаналитической практики (спойлер – в рамках пост-классического психоаналитического мышления ее нет; подробности в статье); говорит о бессознательном материале как совместно-сконструированном психиками обоих участников диады, а не расположенном «внутри» клиента в готовой форме и ожидающем своего открытия; о необходимости двух психик для того, чтобы безымянный (нерепрезентированный) опыт смог обрести существование (и те ситуации, где аналитик может и должен эксплицитно («вслух») включаться своей «реальной» личностью, а где нет).
Посмотрим, в какую сторону двинется коллоквиум. Первые 3 дня обсуждение открыто для специальных гостей, известных реляционных аналитиков из разных стран. Завтра пространство откроется для всех нас. У меня (Александр Левчук) есть ряд вопросов и мыслей, которыми там хотелось бы поделиться.
На выходных напишем про первые три дня общения панелистов друг с другом, про то, что звучало на старте. И дальше будем держать вас в курсе.
#реляционныйколлоквиум
Сперва меня удивила эта тема. С одной стороны, в США самораскрытие – это позавчерашний вопрос, который был актуален в 1990-х, когда на протяжении десятилетия в американских журналах разгорались многочисленные дебаты по этому поводу. С тех пор самораскрытие там – это интервенция, нейтральная по отношению к терапевтическому действию психоанализа (то есть, как и любая другая, может быть полезна в одном контексте, бесполезна в другом, вредна в третьем).
По этому вопросу в реляционной литературе было исписано такое количество работ, что трудно добавить что-то новое (кому интересно – поделимся).
Второй момент – «реляционная техника» и «самораскрытие». Эти двое снова стоят рядом. И снова для тех, кто не знаком близко с реляционным психоанализом, есть искушение упростить реляционную работу до поверхностного интеракционизма, сознательного исследования терапевтических отношений в регистре «субъект-субъект». И снова задаваться вопросами, а где здесь психоанализ? А где здесь работа с бессознательным? и т.д.
Вспоминается ироничный заголовок (серьезной) реляционной статьи Чарльза Спеззано «Молчание и интерпретация: как реляционные аналитики убивают время между разыгрываниями и самораскрытиями» (1997).
Так о чем же будет этот коллоквиум?
На обсуждение вынесена глава из второй книги Филипа Бромберга «Самораскрытие: не просто допустимое, но необходимое» (книга называется «Пробуждая сновидящего. Клинические приключения», 2006). Ссылку на русскоязычный перевод главы вы можете найти в предыдущем посте.
В ней он обсуждает целесообразность самого концепта «техники» для психоаналитической практики (спойлер – в рамках пост-классического психоаналитического мышления ее нет; подробности в статье); говорит о бессознательном материале как совместно-сконструированном психиками обоих участников диады, а не расположенном «внутри» клиента в готовой форме и ожидающем своего открытия; о необходимости двух психик для того, чтобы безымянный (нерепрезентированный) опыт смог обрести существование (и те ситуации, где аналитик может и должен эксплицитно («вслух») включаться своей «реальной» личностью, а где нет).
Посмотрим, в какую сторону двинется коллоквиум. Первые 3 дня обсуждение открыто для специальных гостей, известных реляционных аналитиков из разных стран. Завтра пространство откроется для всех нас. У меня (Александр Левчук) есть ряд вопросов и мыслей, которыми там хотелось бы поделиться.
На выходных напишем про первые три дня общения панелистов друг с другом, про то, что звучало на старте. И дальше будем держать вас в курсе.
#реляционныйколлоквиум
По следам коллоквиума (часть 1 от 15.05.22)
Как и следовало ожидать, многие специалисты озадачились, как поженить концепт «техники» (набор генерализаций, «применяемых» к клиенту) с контекстуальным и процессуальным взглядом на происходящее в терапевтических отношениях?
В реляционном психоанализе считается, что одно и то же действие может иметь разный эффект в разных контекстах. А учитывая бессознательные элементы в терапевтическом взаимодействии, мы никогда не можем быть до конца уверены, что тот или иной технической маневр не является частью разыгрывания (enactment). Можем ли мы тогда говорить о какой-то общей технике, оторванной от субъективности участников и самой ткани их отношений?
Уместно ли в таком случае вообще оставлять термин «техника» (родом из вчерашней позитивистской психоаналитической вселенной)? Если нет, то на что мы бы его могли заменить?
Предлагаются (и раскрываются) такие замены термина «техника» как «практика», «личный стиль», «чувствительность» (sensibility). Это не просто смена фантика при одном и том же содержимом; это признание того, что содержимое (то, как мы думаем про терапевтический процесс) давно изменилось и не отражает прежнего фантика.
Что касается меня, я никогда не пользовался словом «техника». Мне были гораздо ближе такие термины как способы мышления и переживания (ways of thinking and experiencing) и способы бытия с клиентом (формы присутствия в терапевтических отношениях).
Тони Басс пишет, что «техника» – это принципы, которые определяют наши терапевтические выборы (что мы делаем и чего не делаем в работе с клиентами). Но если техника ведет к «рисованию раскраски» (когда тебе заранее говорят, каким цветом разрисовывать конкретный квадратик), это сковывает непосредственность возникающего опыта внутри пары. Тогда мы пытаемся «седлать» этот пока-еще-не-опыт чем-то «внешним» по отношению к нему.
Это очень мешает в том, чтобы помочь обрести форму нерепрезентированному материалу. Которому нужны две психики и разворачивающаяся между ними «химия», которая поможет прежде немыслимому обрести представленность в психическом. То есть нам нужно такое понимание техники, которое не сковывало бы эмерджентность (непосредственность возникновения опыта в паре).
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
Как и следовало ожидать, многие специалисты озадачились, как поженить концепт «техники» (набор генерализаций, «применяемых» к клиенту) с контекстуальным и процессуальным взглядом на происходящее в терапевтических отношениях?
В реляционном психоанализе считается, что одно и то же действие может иметь разный эффект в разных контекстах. А учитывая бессознательные элементы в терапевтическом взаимодействии, мы никогда не можем быть до конца уверены, что тот или иной технической маневр не является частью разыгрывания (enactment). Можем ли мы тогда говорить о какой-то общей технике, оторванной от субъективности участников и самой ткани их отношений?
Уместно ли в таком случае вообще оставлять термин «техника» (родом из вчерашней позитивистской психоаналитической вселенной)? Если нет, то на что мы бы его могли заменить?
Предлагаются (и раскрываются) такие замены термина «техника» как «практика», «личный стиль», «чувствительность» (sensibility). Это не просто смена фантика при одном и том же содержимом; это признание того, что содержимое (то, как мы думаем про терапевтический процесс) давно изменилось и не отражает прежнего фантика.
Что касается меня, я никогда не пользовался словом «техника». Мне были гораздо ближе такие термины как способы мышления и переживания (ways of thinking and experiencing) и способы бытия с клиентом (формы присутствия в терапевтических отношениях).
Тони Басс пишет, что «техника» – это принципы, которые определяют наши терапевтические выборы (что мы делаем и чего не делаем в работе с клиентами). Но если техника ведет к «рисованию раскраски» (когда тебе заранее говорят, каким цветом разрисовывать конкретный квадратик), это сковывает непосредственность возникающего опыта внутри пары. Тогда мы пытаемся «седлать» этот пока-еще-не-опыт чем-то «внешним» по отношению к нему.
Это очень мешает в том, чтобы помочь обрести форму нерепрезентированному материалу. Которому нужны две психики и разворачивающаяся между ними «химия», которая поможет прежде немыслимому обрести представленность в психическом. То есть нам нужно такое понимание техники, которое не сковывало бы эмерджентность (непосредственность возникновения опыта в паре).
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
По следам коллоквиума (часть 2 от 16.05.22)
Мне на всю жизнь запомнились слова из первой книги Льюиса Арона про то, что у клиента есть потребность знать терапевта, у клиента есть потребность не знать терапевта, у клиента есть потребность быть познанным терапевтом и у клиента есть потребность быть не познанным терапевтом.
Это сложное созвездие потребностей – динамическая штука, которая может меняться в зависимости от периода терапевтических отношений, конкретной матрицы переноса-контрпереноса, того, какая версия этого клиента с какой версией этого терапевта сегодня оказались в кабинете.
Мы читали множество клинических историй о том, как терапевт оставался закрытой книгой, и почему это было важно, как терапевт выбирал откликнуться на что-то, и это работало – мы читали столько разных историй, удачных и не очень, каждая из которых несла в себе какую-то клиническую мудрость, свою частичную правду.
Может ли здесь бы один ответ, одна правда, одна техника? Люди слишком разные. Отсюда столько разных психоаналитических терапевтических моделей, организованных вокруг определенных «истин».
И поэтому о таких вопросах тяжело разговаривать, находясь на высоких уровнях абстракции. Нужны конкретные примеры, конкретные контексты, конкретная химия пары, находящейся в определенной точке. Поэтому, в частности, я предпочитаю рассказывать о реляционном психоанализе на конкретных кейсах и дискуссиях вокруг них.
Сегодня на группе чтения реляционной литературы у нас с коллегами снова звучал вопрос в ответ на обсуждаемую трудную ситуацию: «И что делать?». То, что мы сделаем или не сделаем, будет определяться конкретной динамикой в паре и моим переживанием там, но хорошо если в голове у меня есть хор голосов, транслирующих разные «правды». Есть Филип Бромберг и Джей Гринберг, есть Роберт Гроссмарк и Дарвин Эренберг, и другие (желательно расширять географию «книг» и в соседние направления). Не дай бог, чтобы песня лилась в унисон – важна какофония, чтобы эти взгляды в чем-то противоречили друг другу, спотыкались, чинили неудобства – создавали моим клиническим выборам необходимый объем.
А коллоквиум идет своим чередом. На горизонте появился Ирвин Хоффман с его диалектикой «работать по книге/выбросить книгу». Важно удерживать эти две полярности в диалектическом напряжении. Нам нужны книги, нужны контурные карты терапевтических маршрутов, но они не должны брать власть над терапевтической парой и тем процессом, который разворачивается между ними; книги должны лежать рядом и быть в доступе, если понадобятся. Хорошо, когда книг много, и они разные. И хорошо, когда у нас достаточно свободы, чтобы забывать про них, позволяя возникнуть чему-то живому и непредсказуемому.
Говоря о реальной книге Ирвина Хоффмана, она называется «Ритуал и спонтанность в психоаналитическом процессе». Это еще одна диалектическая пара, где одно не может существовать без другого.
Коллеги также говорили о паре «аутентичность/безопасность».
С одной стороны в этом контексте мне вспоминаются разные аналитики, включая фрейдистских. Взять, например, цитату из позднего Андре Грина (французского фрейдиста):
«Иногда, как это ни парадоксально, для процесса будет менее вредно позволить проявиться живой реакции контрпереноса, даже если она негативная, чтобы получить доступ к внутренним движениям, оживляющим аналитика. Все это свидетельствует о ... спонтанности ... имеющей большую ценность для пациента, чем обычный псевдотолерантный дискурс, который будет восприниматься пациентом как искусственный и управляемый техническими руководствами».
С другой стороны, всегда важно помнить об эмоциональной безопасности клиента, которая должна стоять во главе угла. Как говорит Филип Бромберг, в терапевтических отношениях должно быть безопасно, но не слишком (safe but not too safe).
С некоторыми достигнуть оптимальной безопасности можно будет прикрутив экспрессивность терапевта, которая может переживаться как угрожающая; с другими – наоборот, излишне молчаливый, отстраненный терапевт будет переживаться кем угодно, но только не безопасным собеседником.
Мне на всю жизнь запомнились слова из первой книги Льюиса Арона про то, что у клиента есть потребность знать терапевта, у клиента есть потребность не знать терапевта, у клиента есть потребность быть познанным терапевтом и у клиента есть потребность быть не познанным терапевтом.
Это сложное созвездие потребностей – динамическая штука, которая может меняться в зависимости от периода терапевтических отношений, конкретной матрицы переноса-контрпереноса, того, какая версия этого клиента с какой версией этого терапевта сегодня оказались в кабинете.
Мы читали множество клинических историй о том, как терапевт оставался закрытой книгой, и почему это было важно, как терапевт выбирал откликнуться на что-то, и это работало – мы читали столько разных историй, удачных и не очень, каждая из которых несла в себе какую-то клиническую мудрость, свою частичную правду.
Может ли здесь бы один ответ, одна правда, одна техника? Люди слишком разные. Отсюда столько разных психоаналитических терапевтических моделей, организованных вокруг определенных «истин».
И поэтому о таких вопросах тяжело разговаривать, находясь на высоких уровнях абстракции. Нужны конкретные примеры, конкретные контексты, конкретная химия пары, находящейся в определенной точке. Поэтому, в частности, я предпочитаю рассказывать о реляционном психоанализе на конкретных кейсах и дискуссиях вокруг них.
Сегодня на группе чтения реляционной литературы у нас с коллегами снова звучал вопрос в ответ на обсуждаемую трудную ситуацию: «И что делать?». То, что мы сделаем или не сделаем, будет определяться конкретной динамикой в паре и моим переживанием там, но хорошо если в голове у меня есть хор голосов, транслирующих разные «правды». Есть Филип Бромберг и Джей Гринберг, есть Роберт Гроссмарк и Дарвин Эренберг, и другие (желательно расширять географию «книг» и в соседние направления). Не дай бог, чтобы песня лилась в унисон – важна какофония, чтобы эти взгляды в чем-то противоречили друг другу, спотыкались, чинили неудобства – создавали моим клиническим выборам необходимый объем.
А коллоквиум идет своим чередом. На горизонте появился Ирвин Хоффман с его диалектикой «работать по книге/выбросить книгу». Важно удерживать эти две полярности в диалектическом напряжении. Нам нужны книги, нужны контурные карты терапевтических маршрутов, но они не должны брать власть над терапевтической парой и тем процессом, который разворачивается между ними; книги должны лежать рядом и быть в доступе, если понадобятся. Хорошо, когда книг много, и они разные. И хорошо, когда у нас достаточно свободы, чтобы забывать про них, позволяя возникнуть чему-то живому и непредсказуемому.
Говоря о реальной книге Ирвина Хоффмана, она называется «Ритуал и спонтанность в психоаналитическом процессе». Это еще одна диалектическая пара, где одно не может существовать без другого.
Коллеги также говорили о паре «аутентичность/безопасность».
С одной стороны в этом контексте мне вспоминаются разные аналитики, включая фрейдистских. Взять, например, цитату из позднего Андре Грина (французского фрейдиста):
«Иногда, как это ни парадоксально, для процесса будет менее вредно позволить проявиться живой реакции контрпереноса, даже если она негативная, чтобы получить доступ к внутренним движениям, оживляющим аналитика. Все это свидетельствует о ... спонтанности ... имеющей большую ценность для пациента, чем обычный псевдотолерантный дискурс, который будет восприниматься пациентом как искусственный и управляемый техническими руководствами».
С другой стороны, всегда важно помнить об эмоциональной безопасности клиента, которая должна стоять во главе угла. Как говорит Филип Бромберг, в терапевтических отношениях должно быть безопасно, но не слишком (safe but not too safe).
С некоторыми достигнуть оптимальной безопасности можно будет прикрутив экспрессивность терапевта, которая может переживаться как угрожающая; с другими – наоборот, излишне молчаливый, отстраненный терапевт будет переживаться кем угодно, но только не безопасным собеседником.
Кстати, размышляя о подобных вещах (как в последнем абзаце) интерперсональные аналитики в 1980-х выдали интересное определение понятия «нейтральности»: это баланс между бытием старым и новым объектом для психики клиента.
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
[Коллеги, не успеваю переработать большое количество материалов, поэтому будет что-то в духе черновиков на полях – после коллоквиума будет развернутый вдумчивый пост]
#реляционныйколлоквиум
#коллоквиум2022май
О самораскрытии в психонализе (часть 1)
Около года назад коллеги цитировали идею из семинара одного фрейдистского психоаналитика: «Любое самораскрытие аналитика является соблазнением пациента». Не знаю, насколько точным было это цитирование, но тогда оно натолкнуло меня на старые мысли.
Здесь мы видим несколько примечательных особенностей.
Во-первых, слово «любое». Оно говорит нам, что есть интервенция, которая сама по себе — вне зависимости от ее содержания и контекста/ситуации — будет обладать заранее заданным и фиксированным значением.
Во-вторых, говорится, что самораскрытие не «переживается» участниками так-то и так-то, а — «является» тем-то и тем-то. То есть автор занимает объективистскую позицию арбитра реальности, полагая, что у него есть доступ к некоей «истинной» природе интервенции (чем она «является»).
[Сразу скажу: я оставляю в стороне тот факт, что в некоторых психоаналитических школах сама терапевтическая процедура построена таким образом, что для эффективной работы самораскрытия терапевта просто не требуется. Здесь мы не обсуждаем взгляды на терапевтический процесс. А исключительно то значение, которое приписывается конкретной интервенции]
«Самораскрытие = соблазнение». Для любого аналитика. Для любого клиента. В любой психоаналитической ситуации.
Мне кажется, это — замечательная иллюстрация водораздела между объективистским и конструктивистским психоанализом.
В конструктивистском подходе мы не знаем, как может переживаться то или иное действие (или бездействие) в отрыве от субъективности воспринимающего лица. И в отрыве от текущего контекста.
Именно интерактивная матрица (или интерсубъективное поле — называйте, как удобно) определяет, какие именно наборы значений будут придавать психики обоих участников терапевтического процесса тому или иному событию. Это всегда уникальный интерсубъективный отпечаток пальцев пары.
Одна и та же форма взаимодействия может переживаться очень по-разному разными клиентами с разными терапевтами в разных точках терапии и конкретной сессии. То, как что-то будет переживаться, зависит от ряда факторов, лишь малая часть из которых доступна нашему сознанию. Среди этих факторов: прошлая личная история терапевта и клиента, их личностные особенности, состояние сознания в данный момент, конкретная точка в терапии. И т.д. и т.п.
Самораскрытие терапевта может переживаться как соблазнение. Как возвращение в реальность. Как интрузивное покушение. Как успокаивающая забота. Как мазохистическое подчинение. Как поддерживающее присутствие. Как проявление страха. Как валидация клиентского опыта. Как проявление заботы. Как эксгибиционизм. И еще мириады возможных вариантов.
Молчание и анонимность терапевта в определенных контекстах могут переживаться не менее соблазняющим образом (а порой и более). Как и задавание вопросов. Как и интерпретации. Ни одна интервенция не обладает иммунитетом от «эдипального соблазнения».
[Это вообще характеристика не интервенции, а той сознательной и бессознательной мотиваций, что стоят за ней и разыгрываются в паре]
Любой опыт неоднозначен. Ни одной интервенции не присуще некое «истинное» значение, которое будет сопровождать её в любой ситуации для любого человека.
Но почему же в некоторых психоаналитических школах эта интервенция буквально спаяна с соблазнением? Потому что они воспринимают терапевтическую ситуацию и позицию терапевта в ней весьма специфическим образом. Аналитик и клиент для них — жители исключительно «эдиповой» вселенной, которая пропитана соответствующими коннотациями. Например, постоянным стремлением слиться в инцестуозном порыве, где лишь так называемая «отцовская функция» терапевта («третий» в традиционном психоаналитическом смысле) будет не давать этому произойти. В таком случае взаимодействие воспринимается как заряженное эдиповыми желаниями и их превратностями, по поводу которых терапевту необходимо быть постоянно начеку.
Правда ли это? Конечно. Но — это лишь часть правды. Словно из очень сложной нелинейной калейдоскопической картинки выделили только одну грань и смотрят на всё только через нее.
Около года назад коллеги цитировали идею из семинара одного фрейдистского психоаналитика: «Любое самораскрытие аналитика является соблазнением пациента». Не знаю, насколько точным было это цитирование, но тогда оно натолкнуло меня на старые мысли.
Здесь мы видим несколько примечательных особенностей.
Во-первых, слово «любое». Оно говорит нам, что есть интервенция, которая сама по себе — вне зависимости от ее содержания и контекста/ситуации — будет обладать заранее заданным и фиксированным значением.
Во-вторых, говорится, что самораскрытие не «переживается» участниками так-то и так-то, а — «является» тем-то и тем-то. То есть автор занимает объективистскую позицию арбитра реальности, полагая, что у него есть доступ к некоей «истинной» природе интервенции (чем она «является»).
[Сразу скажу: я оставляю в стороне тот факт, что в некоторых психоаналитических школах сама терапевтическая процедура построена таким образом, что для эффективной работы самораскрытия терапевта просто не требуется. Здесь мы не обсуждаем взгляды на терапевтический процесс. А исключительно то значение, которое приписывается конкретной интервенции]
«Самораскрытие = соблазнение». Для любого аналитика. Для любого клиента. В любой психоаналитической ситуации.
Мне кажется, это — замечательная иллюстрация водораздела между объективистским и конструктивистским психоанализом.
В конструктивистском подходе мы не знаем, как может переживаться то или иное действие (или бездействие) в отрыве от субъективности воспринимающего лица. И в отрыве от текущего контекста.
Именно интерактивная матрица (или интерсубъективное поле — называйте, как удобно) определяет, какие именно наборы значений будут придавать психики обоих участников терапевтического процесса тому или иному событию. Это всегда уникальный интерсубъективный отпечаток пальцев пары.
Одна и та же форма взаимодействия может переживаться очень по-разному разными клиентами с разными терапевтами в разных точках терапии и конкретной сессии. То, как что-то будет переживаться, зависит от ряда факторов, лишь малая часть из которых доступна нашему сознанию. Среди этих факторов: прошлая личная история терапевта и клиента, их личностные особенности, состояние сознания в данный момент, конкретная точка в терапии. И т.д. и т.п.
Самораскрытие терапевта может переживаться как соблазнение. Как возвращение в реальность. Как интрузивное покушение. Как успокаивающая забота. Как мазохистическое подчинение. Как поддерживающее присутствие. Как проявление страха. Как валидация клиентского опыта. Как проявление заботы. Как эксгибиционизм. И еще мириады возможных вариантов.
Молчание и анонимность терапевта в определенных контекстах могут переживаться не менее соблазняющим образом (а порой и более). Как и задавание вопросов. Как и интерпретации. Ни одна интервенция не обладает иммунитетом от «эдипального соблазнения».
[Это вообще характеристика не интервенции, а той сознательной и бессознательной мотиваций, что стоят за ней и разыгрываются в паре]
Любой опыт неоднозначен. Ни одной интервенции не присуще некое «истинное» значение, которое будет сопровождать её в любой ситуации для любого человека.
Но почему же в некоторых психоаналитических школах эта интервенция буквально спаяна с соблазнением? Потому что они воспринимают терапевтическую ситуацию и позицию терапевта в ней весьма специфическим образом. Аналитик и клиент для них — жители исключительно «эдиповой» вселенной, которая пропитана соответствующими коннотациями. Например, постоянным стремлением слиться в инцестуозном порыве, где лишь так называемая «отцовская функция» терапевта («третий» в традиционном психоаналитическом смысле) будет не давать этому произойти. В таком случае взаимодействие воспринимается как заряженное эдиповыми желаниями и их превратностями, по поводу которых терапевту необходимо быть постоянно начеку.
Правда ли это? Конечно. Но — это лишь часть правды. Словно из очень сложной нелинейной калейдоскопической картинки выделили только одну грань и смотрят на всё только через нее.
О самораскрытии в психонализе (часть 2 – продолжение)
В кабинете с терапевтом могут находиться (иногда кто-то один, а иногда несколько): «эдипальный» ребенок, подросток, взрослый, младенец, мама младенца, папа ребёнка — и ещё целая компания состояний самости клиента. И у каждого из них будут какие-то свои собственные, отличающиеся, желания, страхи, потребности и пр., через которые один и тот же клиент в разных контекстах может себя переживать.
Еще раз — не только по «возрастному» критерию, который я отобразил выше, но и по тому качеству опыта, которое удерживается в рамках того или иного состояния самости. Это, например, может быть подросток, который бунтует, а может быть подросток, который сотрудничает и жаждет поддержки.
Для всех ли них одна и та же интервенция терапевта будет иметь одно и то же значение? Нет.
Когда мы думаем об интервенции, важно учитывать, кто в терапевте для кого в клиенте будет это сообщать?
[Стоит отметить что терапевтов в кабинете тоже всегда несколько, как и клиентов]
Некоторые современные фрейдисты снабдили нас бесценной клинической мудростью, чувствительностью ко всевозможным оттенкам и нюансам злокачественных форм слияния и использования родительской фигурой ребенка.
Но это лишь часть того, каково это — быть человеком.
Именно поэтому проблема для меня начинается там, где та или иная психоаналитическая школа начинает объективировать свои коллективные «истины».
P.S.
1. Конструктивизм не ведет к релятивизму (с его тотальной относительностью любого знания и полным отказом от какой-либо однозначности во всех вопросах).
Например, есть вполне четкая и однозначная этическая рамка. То есть существуют вне-контекстуальные этические ограничения – когда ни в каких контекстах ни с кем нельзя делать то-то и то-то. Пост не об этом, а о том, как мы придаем значения опыту, который разворачивается внутри «легитимного» терапевтического пространства.
2. Справедливости ради стоит отметить, что не все современные фрейдистские психоаналитики относятся к самораскрытию таким образом (речь идет только о наиболее консервативных школах).
Один авторитетный американский фрейдист в 2012-м году подытожил: «Интервенция самораскрытия нейтральна по отношению к терапевтическому действию психоанализа».
То есть в каких-то контекстах какое-то конкретное самораскрытие может оказаться полезным, в каких-то бесполезным, в каких-то вредным — как и любая другая интервенция. Сейчас это — просто еще один легитимный психоаналитический способ быть в кабинете с клиентом.
3. Когда говорят о самораскрытии терапевта, то, как правило, подразумевают преднамеренное/произвольное самораскрытие. А не то, которое непроизвольно, неизбежно и вездесуще (оформление офиса, внешний вид, лексика, тон голоса … выбор теории, который многое говорит о личности терапевта, включая его проблемы, и множество других переменных).
Ситуация осложняется тем, что любое преднамеренное самораскрытие неизбежно влечет за собой значительную степень непреднамеренного раскрытия. Каким способом, в какое время это делает терапевт, его многочисленные лингвистические и паралингвистические измерения - все это и многое другое превышают способность терапевта к сознательному контролю, именно поэтому каждое преднамеренное и сознательное раскрытие также неизбежно содержит элементы непреднамеренного.
Но дело в том, что преднамеренное НЕ-раскрытие чего-то также сопровождается непреднамеренным раскрытием чего-то, что делает терапевта «известным» клиенту (есть ситуации, когда терапевт гораздо сильнее обнажается через не-раскрытие чего-то, чем через раскрытие в этой же ситуации).
В кабинете с терапевтом могут находиться (иногда кто-то один, а иногда несколько): «эдипальный» ребенок, подросток, взрослый, младенец, мама младенца, папа ребёнка — и ещё целая компания состояний самости клиента. И у каждого из них будут какие-то свои собственные, отличающиеся, желания, страхи, потребности и пр., через которые один и тот же клиент в разных контекстах может себя переживать.
Еще раз — не только по «возрастному» критерию, который я отобразил выше, но и по тому качеству опыта, которое удерживается в рамках того или иного состояния самости. Это, например, может быть подросток, который бунтует, а может быть подросток, который сотрудничает и жаждет поддержки.
Для всех ли них одна и та же интервенция терапевта будет иметь одно и то же значение? Нет.
Когда мы думаем об интервенции, важно учитывать, кто в терапевте для кого в клиенте будет это сообщать?
[Стоит отметить что терапевтов в кабинете тоже всегда несколько, как и клиентов]
Некоторые современные фрейдисты снабдили нас бесценной клинической мудростью, чувствительностью ко всевозможным оттенкам и нюансам злокачественных форм слияния и использования родительской фигурой ребенка.
Но это лишь часть того, каково это — быть человеком.
Именно поэтому проблема для меня начинается там, где та или иная психоаналитическая школа начинает объективировать свои коллективные «истины».
P.S.
1. Конструктивизм не ведет к релятивизму (с его тотальной относительностью любого знания и полным отказом от какой-либо однозначности во всех вопросах).
Например, есть вполне четкая и однозначная этическая рамка. То есть существуют вне-контекстуальные этические ограничения – когда ни в каких контекстах ни с кем нельзя делать то-то и то-то. Пост не об этом, а о том, как мы придаем значения опыту, который разворачивается внутри «легитимного» терапевтического пространства.
2. Справедливости ради стоит отметить, что не все современные фрейдистские психоаналитики относятся к самораскрытию таким образом (речь идет только о наиболее консервативных школах).
Один авторитетный американский фрейдист в 2012-м году подытожил: «Интервенция самораскрытия нейтральна по отношению к терапевтическому действию психоанализа».
То есть в каких-то контекстах какое-то конкретное самораскрытие может оказаться полезным, в каких-то бесполезным, в каких-то вредным — как и любая другая интервенция. Сейчас это — просто еще один легитимный психоаналитический способ быть в кабинете с клиентом.
3. Когда говорят о самораскрытии терапевта, то, как правило, подразумевают преднамеренное/произвольное самораскрытие. А не то, которое непроизвольно, неизбежно и вездесуще (оформление офиса, внешний вид, лексика, тон голоса … выбор теории, который многое говорит о личности терапевта, включая его проблемы, и множество других переменных).
Ситуация осложняется тем, что любое преднамеренное самораскрытие неизбежно влечет за собой значительную степень непреднамеренного раскрытия. Каким способом, в какое время это делает терапевт, его многочисленные лингвистические и паралингвистические измерения - все это и многое другое превышают способность терапевта к сознательному контролю, именно поэтому каждое преднамеренное и сознательное раскрытие также неизбежно содержит элементы непреднамеренного.
Но дело в том, что преднамеренное НЕ-раскрытие чего-то также сопровождается непреднамеренным раскрытием чего-то, что делает терапевта «известным» клиенту (есть ситуации, когда терапевт гораздо сильнее обнажается через не-раскрытие чего-то, чем через раскрытие в этой же ситуации).
О нерепрезентированном опыте (часть 1)
Если в 1990-х точкой соприкосновения для всех психоаналитических подходов был объявлен* контрперенос (центральность опыта терапевта в контакте с клиентом для понимания психики последнего), то сейчас объединяющей почвой стал нерепрезентированный опыт.
[* – см. знаковую статью Глена Габбарда в Международном журнале психоанализа, 1995 – ссылка в комментариях]
Исходно психоаналитики имели дело с тем, что называется вытесненным или динамическим бессознательным – организованным и репрезентированным материалом, который был представлен в психике, но затем заметался под ковер с защитными целями. Например, у меня мог быть драматический и болезненный этап в отношениях со своим товарищем, а потом я мог забыть про все это – этих событий и переживаний для меня словно не существовало. Но это было со мной, оно было прожито и отпечатано в моем психическом. Просто в дальнейшем оно было укрыто за кулисами моей души. То же самое касается и каких-то моих запретных фантазий, желаний, вызывающих внутренний конфликт – это может быть что угодно, главное, что оно было оформлено и имеет представленность в психике.
Это те самые скрытые кусочки моего опыта, которые можно «найти», «открыть» в терапии. Они уже поселились в психическом, имеют форму, голос, но спрятаны. Они могут оставлять свои хвосты в вербальном материале клиента, до них относительно легко дотягиваться через контрперенос.
Исходная психоаналитическая модель с ее сильным вниманием к вербальному регистру (свободные ассоциации) и эксплицитными, «насыщенными» интерпретациями переноса была заточена на помощь с таким материалом.
Освоившись на территории вытесненного бессознательного, психоанализ стал открывать следующие. Во второй половине 20-го века всё больше психоаналитиков пытались дотянуться до тех регистров психического, которые сейчас называются неструктурированным, несформулированным бессознательным (нерепрезентированными состояниями).
Это то, что не представлено в психическом, то, что случилось, но не произошло с нами, что не было пережито и отпечатано на полотне моего Я. Мы не можем это найти, потому что его нет, мы не можем это вспомнить, потому его не было.
Это не вопрос того, как что-то неизвестное сделать известным (так работают только с репрезентированным опытом, который имеет форму и в этом смысле готов быть «открытым», «обнаруженным»).
Что же тогда делать с нерепрезентированным опытом? (Слово «опыт» тут можно ставить в кавычки, потому что это пока не стало опытом). Перефразируя известную мысль Биона, мы не можем его узнать, мы должны им стать. В каком-то смысле нам сначала нужно будет создать тот материал, с которым мы потом будем работать.
Этот до-опыт должен поселиться, захватить и окрасить терапевтические отношения. Заговорить голосами атмосферы в комнате, телесных ощущений, сдвигов в настроении, случайных мыслей, непредсказуемых происшествий и динамики, иногда еле слышимым шепотом, иногда срываясь на крик – пользуясь теми красками, которые предлагают ему две субъективности в кабинете. Дотянуться до этого сознательными усилиями невозможно. С таким же успехом можно хватать воздух.
Такие слова как «дотянуться», «приблизиться» и т.п. подходят только в той ситуации, где есть что-то, до чего можно дотягиваться и к чему можно приближаться. Что имеет репрезентацию, но пока недоступно, спрятано.
Здесь же первоочередная задача – чтобы оно вообще смогло принять какую-то форму. Нужно предоставить этому до-опыту материал, на основе которого он воплотится.
Перефразируя другую известную мысль Биона: нужно две психики, чтобы помыслить немыслимое одной из них.
Мы (психологи) отдаем ему (немыслимому) на откуп свою психику, тело, всего себя; и отношенческое пространство терапии. Мы создаем условия для возникновения, позволяя чему-то говорить через нас. Для этого приходится отпускать свою привычность и позволять неизвестному пересобирать нас. Это требует как особого рода восприимчивости со стороны терапевта, так и готовности к временной дезидентификации с привычной версией себя.
Если в 1990-х точкой соприкосновения для всех психоаналитических подходов был объявлен* контрперенос (центральность опыта терапевта в контакте с клиентом для понимания психики последнего), то сейчас объединяющей почвой стал нерепрезентированный опыт.
[* – см. знаковую статью Глена Габбарда в Международном журнале психоанализа, 1995 – ссылка в комментариях]
Исходно психоаналитики имели дело с тем, что называется вытесненным или динамическим бессознательным – организованным и репрезентированным материалом, который был представлен в психике, но затем заметался под ковер с защитными целями. Например, у меня мог быть драматический и болезненный этап в отношениях со своим товарищем, а потом я мог забыть про все это – этих событий и переживаний для меня словно не существовало. Но это было со мной, оно было прожито и отпечатано в моем психическом. Просто в дальнейшем оно было укрыто за кулисами моей души. То же самое касается и каких-то моих запретных фантазий, желаний, вызывающих внутренний конфликт – это может быть что угодно, главное, что оно было оформлено и имеет представленность в психике.
Это те самые скрытые кусочки моего опыта, которые можно «найти», «открыть» в терапии. Они уже поселились в психическом, имеют форму, голос, но спрятаны. Они могут оставлять свои хвосты в вербальном материале клиента, до них относительно легко дотягиваться через контрперенос.
Исходная психоаналитическая модель с ее сильным вниманием к вербальному регистру (свободные ассоциации) и эксплицитными, «насыщенными» интерпретациями переноса была заточена на помощь с таким материалом.
Освоившись на территории вытесненного бессознательного, психоанализ стал открывать следующие. Во второй половине 20-го века всё больше психоаналитиков пытались дотянуться до тех регистров психического, которые сейчас называются неструктурированным, несформулированным бессознательным (нерепрезентированными состояниями).
Это то, что не представлено в психическом, то, что случилось, но не произошло с нами, что не было пережито и отпечатано на полотне моего Я. Мы не можем это найти, потому что его нет, мы не можем это вспомнить, потому его не было.
Это не вопрос того, как что-то неизвестное сделать известным (так работают только с репрезентированным опытом, который имеет форму и в этом смысле готов быть «открытым», «обнаруженным»).
Что же тогда делать с нерепрезентированным опытом? (Слово «опыт» тут можно ставить в кавычки, потому что это пока не стало опытом). Перефразируя известную мысль Биона, мы не можем его узнать, мы должны им стать. В каком-то смысле нам сначала нужно будет создать тот материал, с которым мы потом будем работать.
Этот до-опыт должен поселиться, захватить и окрасить терапевтические отношения. Заговорить голосами атмосферы в комнате, телесных ощущений, сдвигов в настроении, случайных мыслей, непредсказуемых происшествий и динамики, иногда еле слышимым шепотом, иногда срываясь на крик – пользуясь теми красками, которые предлагают ему две субъективности в кабинете. Дотянуться до этого сознательными усилиями невозможно. С таким же успехом можно хватать воздух.
Такие слова как «дотянуться», «приблизиться» и т.п. подходят только в той ситуации, где есть что-то, до чего можно дотягиваться и к чему можно приближаться. Что имеет репрезентацию, но пока недоступно, спрятано.
Здесь же первоочередная задача – чтобы оно вообще смогло принять какую-то форму. Нужно предоставить этому до-опыту материал, на основе которого он воплотится.
Перефразируя другую известную мысль Биона: нужно две психики, чтобы помыслить немыслимое одной из них.
Мы (психологи) отдаем ему (немыслимому) на откуп свою психику, тело, всего себя; и отношенческое пространство терапии. Мы создаем условия для возникновения, позволяя чему-то говорить через нас. Для этого приходится отпускать свою привычность и позволять неизвестному пересобирать нас. Это требует как особого рода восприимчивости со стороны терапевта, так и готовности к временной дезидентификации с привычной версией себя.
О нерепрезентированном опыте (часть 2)
Про это написаны многие статьи, аналитики разных направлений щедро делились внутренними процессами, которые происходят с ними при такой работе. Я поделюсь ссылками на статьи в комментариях к посту.
Изменение вектора в психоаналитической работе также повлияло и на терапевтическую «технику» (мне никогда не нравился этот термин, я предпочитаю говорить о «способах мышления и переживания», а также о «формах присутствия в терапевтических отношениях). Так или иначе, поуменьшилось место для традиционных, эксплицитных, «насыщенных» интерпретаций переноса, которые передают какое-то «внешнее» (созревшее в голове у терапевта) значение для опыта клиента.
[Вот пример подобной интерпретации:
Клиент: Вчера мне не понравилось то, что мать накрыла на стол, всегда одна и та же стряпня.
Терапевт: Зависть, которую вы испытываете, когда я говорю, мешает вам наслаждаться моими интерпретациями и принимать их.]
Что мы видим в этом примере?
Сразу оставим в стороне эпистемологические вопросы (как терапевт дошел до этой мысли? что является источником его знаний о значении опыта клиента?). Это отдельная важная тема для другого поста.
Также не будем трогать идеи о терапевтическом действии (что и как лечит в терапии? для чего терапевт сейчас это говорит?) – допустим, этот специалист считает, что важно возвращать отщепленные аффекты ради интеграции образа себя у клиента, и сейчас для этого настал хороший момент.
Так или иначе, мы видим, что в рассказе клиента про вчерашний день терапевт «обнаруживает» определенные переживания в свой адрес, наделяет их определенным значением и возвращает эту информацию клиенту. Если речь идет о репрезентированном опыте, то это может помочь клиенту «открыть», «обнаружить» в себе вытесненную зависть. Это, в свою очередь, может либо обогатить его представление о себе, либо вызвать переживание внутреннего конфликта, либо сопротивление тому, чтобы признаться себе, что он правда завидует и т.д. – для нас сейчас это не важно. Важно, что здесь есть с чем работать. Оно существует в психике клиента (даже если он сейчас не готов с этим встретиться).
Если же речь идет о нерепрезентированном опыте, то все эти слова будут в лучшем случае сотрясанием воздуха. Клиент сможет приклеить их себе с надписью «made by терапевт» и носить в качестве чужеродного описания чего-то, что не имеет смысла. В худшем случае, если терапевту удастся попасть «под ребро» психики и нажать на клавиши чего-то сырого и неоформленного, то произойдет ужас от встречи с чем-то подрывным и дестабилизирующим (и все равно непонятным).
Как же тогда общаться с клиентом, и как такая работа может выглядеть со стороны?
В материале сессий многих современных аналитиков (Парсонс, Огден, Ферро, Гроссмарк и многие другие) мы порой можем наталкиваться на заурядные «житейские» разговоры, которые на поверхностный взгляд не очень то и похожи на конвенциональную терапевтическую работу. В частности, Огден описывает разговоры об искусстве, спорте и других аспектах жизни клиента без какой-либо интерпретации содержания или комментариев о разворачивающихся отношениях.
Да, мы привыкли читать такое у некоторых психоаналитических селф-психологов, которые могут работать «изнутри» селф-объектных переносов, не интерпретируя динамику, разворачивающуюся в терапевтических отношениях в эти периоды, а «просто» обеспечивая важный селф-объектный опыт. И это отражало их частные представления о том, что и как лечит в терапии. Это отдельная тема для разговора, просто упомяну, что их риторика не включала в себя традиционные психоаналитические размышления о развитии символизации клиента.
Но сейчас очень многие специалисты остаются на манифестном уровне содержания сессии (разговариваем про футбол как про футбол, не делая из этого «материала» для более «глубокой» работы), объясняя это развитием символизации (способности к эмоциональной переработке и репрезентации опыта).
Про это написаны многие статьи, аналитики разных направлений щедро делились внутренними процессами, которые происходят с ними при такой работе. Я поделюсь ссылками на статьи в комментариях к посту.
Изменение вектора в психоаналитической работе также повлияло и на терапевтическую «технику» (мне никогда не нравился этот термин, я предпочитаю говорить о «способах мышления и переживания», а также о «формах присутствия в терапевтических отношениях). Так или иначе, поуменьшилось место для традиционных, эксплицитных, «насыщенных» интерпретаций переноса, которые передают какое-то «внешнее» (созревшее в голове у терапевта) значение для опыта клиента.
[Вот пример подобной интерпретации:
Клиент: Вчера мне не понравилось то, что мать накрыла на стол, всегда одна и та же стряпня.
Терапевт: Зависть, которую вы испытываете, когда я говорю, мешает вам наслаждаться моими интерпретациями и принимать их.]
Что мы видим в этом примере?
Сразу оставим в стороне эпистемологические вопросы (как терапевт дошел до этой мысли? что является источником его знаний о значении опыта клиента?). Это отдельная важная тема для другого поста.
Также не будем трогать идеи о терапевтическом действии (что и как лечит в терапии? для чего терапевт сейчас это говорит?) – допустим, этот специалист считает, что важно возвращать отщепленные аффекты ради интеграции образа себя у клиента, и сейчас для этого настал хороший момент.
Так или иначе, мы видим, что в рассказе клиента про вчерашний день терапевт «обнаруживает» определенные переживания в свой адрес, наделяет их определенным значением и возвращает эту информацию клиенту. Если речь идет о репрезентированном опыте, то это может помочь клиенту «открыть», «обнаружить» в себе вытесненную зависть. Это, в свою очередь, может либо обогатить его представление о себе, либо вызвать переживание внутреннего конфликта, либо сопротивление тому, чтобы признаться себе, что он правда завидует и т.д. – для нас сейчас это не важно. Важно, что здесь есть с чем работать. Оно существует в психике клиента (даже если он сейчас не готов с этим встретиться).
Если же речь идет о нерепрезентированном опыте, то все эти слова будут в лучшем случае сотрясанием воздуха. Клиент сможет приклеить их себе с надписью «made by терапевт» и носить в качестве чужеродного описания чего-то, что не имеет смысла. В худшем случае, если терапевту удастся попасть «под ребро» психики и нажать на клавиши чего-то сырого и неоформленного, то произойдет ужас от встречи с чем-то подрывным и дестабилизирующим (и все равно непонятным).
Как же тогда общаться с клиентом, и как такая работа может выглядеть со стороны?
В материале сессий многих современных аналитиков (Парсонс, Огден, Ферро, Гроссмарк и многие другие) мы порой можем наталкиваться на заурядные «житейские» разговоры, которые на поверхностный взгляд не очень то и похожи на конвенциональную терапевтическую работу. В частности, Огден описывает разговоры об искусстве, спорте и других аспектах жизни клиента без какой-либо интерпретации содержания или комментариев о разворачивающихся отношениях.
Да, мы привыкли читать такое у некоторых психоаналитических селф-психологов, которые могут работать «изнутри» селф-объектных переносов, не интерпретируя динамику, разворачивающуюся в терапевтических отношениях в эти периоды, а «просто» обеспечивая важный селф-объектный опыт. И это отражало их частные представления о том, что и как лечит в терапии. Это отдельная тема для разговора, просто упомяну, что их риторика не включала в себя традиционные психоаналитические размышления о развитии символизации клиента.
Но сейчас очень многие специалисты остаются на манифестном уровне содержания сессии (разговариваем про футбол как про футбол, не делая из этого «материала» для более «глубокой» работы), объясняя это развитием символизации (способности к эмоциональной переработке и репрезентации опыта).
О нерепрезентированном опыте (часть 3)
И тут для некоторых может быть противоречие. Раньше считалось, что «внутренняя» символизация клиента развивается благодаря «внешней» символизации со стороны аналитика, которую тот обеспечивал в терапевтических отношениях. То есть я помогаю клиенту увидеть «что-то ещё» в содержании его сообщений, и это со временем приводит к тому, что он научается это делать сам. Этой цели служило регулярное использование насыщенных интерпретаций.
За последние пол века все больше авторов писали, что оно так не работает. Что если клиент может извлечь польщу от «внешних» значений по отношению к его опыту, то это значит, что опыт уже репрезентирован, что в этой точке клиент может переживать себя и другого как отдельных субъектов и выносить какую-то степень инаковости, которую несет в себе любая насыщенная расшифровывающая интерпретация.
А в случае тех клиентов, у которых способность к символизации развита слабо, это так не работает. Что еще более важно, даже у тех из нас, у кого с этой способностью в целом нет особых проблем, есть нерепрезентированные территории, безымянные части, «психотические карманы», где тоже будут необходимы другие способы работы.
В общем, это расширение психоаналитического мышления и «техники» полезно для всех нас (а не для какой-то отдельной изолированной группы клиентов).
Как же эта работа может выглядеть? Вот небольшой пример, остальным поделюсь в виде ссылок в комментариях, там можно будет почитать подробней.
Вот, например, виньетка из работы Ферро:
«Фабрицио начинает сессию с вопроса, есть ли в Швеции психоаналитические сообщества. Он говорит мне, что читает две книги шведского писателя, которые раскрывают некоторые неожиданные стороны Швеции, связанные с насилием, проституцией, коррупцией, жестоким обращением и перверсиями. Я говорю ему, что в Швеции существует и не одно психоаналитическое сообщество. Он упоминает двор Нобелевского дома, и я говорю, что если там пройти прямо по переулку и повернуть налево, то можно добраться до адреса одного из шведских психоаналитических обществ. Я добавляю, что там есть много способных аналитиков, таких как Соломон-ссон, Ферро-нссон и так далее. Он сначала не смог ухватить смысл моего сообщения (который для меня было очевиден), но затем понял и, рассмеявшись, сказал: «Чарльз Брон-сон тоже бы подошел в качестве аналитика для моих маргинальных, жестких районов красных фонарей, но я думаю, что сын Ферро (‘-son’ of Ferro – Ферро-нсон – АЛ) смог бы держать курс даже через эти пограничные районы.
Эта последовательность отражает определенное количество фактов: я показываю ему, что знаком с областью, где интеллект (Нобелевские премии), насилие (Стокгольмские ночи) и противоядия от насилия (психоаналитические общества) сосуществуют друг с другом, и, в частности, я верю в функции психоанализа (присутствующие аналитики), которые могут справиться с этими аспектами. Все это происходит без разрывов в потоке повествования (разрывов, к которым приводят традиционные интерпретации) и при моем со-разделении с Фабрицио явного манифестного значения его сообщений. Результатом является развитие нарратива или нарративная трансформация при отсутствии эксплицитной, расшифровывающей интерпретации с моей стороны.»
Как мы видим, основная часть «работы» происходит внутри терапевта, снаружи он подхватывает манифестное содержание (как в «каракулях» у Винникотта, где он подхватывал кусочки, нарисованные детьми, а потом они его), и – через эти разговоры – происходит трансформация материала, что-то обретает форму, а что-то обретает движение, история и персонажи в ней куда-то развиваются. В этих «обычных» разговорах мы обнаруживаем рост способности обрабатывать жизненный опыт, способность фантазировать и перерабатывать сырые данные опыта в мысли (репрезентировать).
P.S.
Все это не отменяет других способов работы с опытом клиентов, а, скорее, расширяет наше мышление о терапевтическом процессе и формы присутствия в терапевтических отношениях.
И тут для некоторых может быть противоречие. Раньше считалось, что «внутренняя» символизация клиента развивается благодаря «внешней» символизации со стороны аналитика, которую тот обеспечивал в терапевтических отношениях. То есть я помогаю клиенту увидеть «что-то ещё» в содержании его сообщений, и это со временем приводит к тому, что он научается это делать сам. Этой цели служило регулярное использование насыщенных интерпретаций.
За последние пол века все больше авторов писали, что оно так не работает. Что если клиент может извлечь польщу от «внешних» значений по отношению к его опыту, то это значит, что опыт уже репрезентирован, что в этой точке клиент может переживать себя и другого как отдельных субъектов и выносить какую-то степень инаковости, которую несет в себе любая насыщенная расшифровывающая интерпретация.
А в случае тех клиентов, у которых способность к символизации развита слабо, это так не работает. Что еще более важно, даже у тех из нас, у кого с этой способностью в целом нет особых проблем, есть нерепрезентированные территории, безымянные части, «психотические карманы», где тоже будут необходимы другие способы работы.
В общем, это расширение психоаналитического мышления и «техники» полезно для всех нас (а не для какой-то отдельной изолированной группы клиентов).
Как же эта работа может выглядеть? Вот небольшой пример, остальным поделюсь в виде ссылок в комментариях, там можно будет почитать подробней.
Вот, например, виньетка из работы Ферро:
«Фабрицио начинает сессию с вопроса, есть ли в Швеции психоаналитические сообщества. Он говорит мне, что читает две книги шведского писателя, которые раскрывают некоторые неожиданные стороны Швеции, связанные с насилием, проституцией, коррупцией, жестоким обращением и перверсиями. Я говорю ему, что в Швеции существует и не одно психоаналитическое сообщество. Он упоминает двор Нобелевского дома, и я говорю, что если там пройти прямо по переулку и повернуть налево, то можно добраться до адреса одного из шведских психоаналитических обществ. Я добавляю, что там есть много способных аналитиков, таких как Соломон-ссон, Ферро-нссон и так далее. Он сначала не смог ухватить смысл моего сообщения (который для меня было очевиден), но затем понял и, рассмеявшись, сказал: «Чарльз Брон-сон тоже бы подошел в качестве аналитика для моих маргинальных, жестких районов красных фонарей, но я думаю, что сын Ферро (‘-son’ of Ferro – Ферро-нсон – АЛ) смог бы держать курс даже через эти пограничные районы.
Эта последовательность отражает определенное количество фактов: я показываю ему, что знаком с областью, где интеллект (Нобелевские премии), насилие (Стокгольмские ночи) и противоядия от насилия (психоаналитические общества) сосуществуют друг с другом, и, в частности, я верю в функции психоанализа (присутствующие аналитики), которые могут справиться с этими аспектами. Все это происходит без разрывов в потоке повествования (разрывов, к которым приводят традиционные интерпретации) и при моем со-разделении с Фабрицио явного манифестного значения его сообщений. Результатом является развитие нарратива или нарративная трансформация при отсутствии эксплицитной, расшифровывающей интерпретации с моей стороны.»
Как мы видим, основная часть «работы» происходит внутри терапевта, снаружи он подхватывает манифестное содержание (как в «каракулях» у Винникотта, где он подхватывал кусочки, нарисованные детьми, а потом они его), и – через эти разговоры – происходит трансформация материала, что-то обретает форму, а что-то обретает движение, история и персонажи в ней куда-то развиваются. В этих «обычных» разговорах мы обнаруживаем рост способности обрабатывать жизненный опыт, способность фантазировать и перерабатывать сырые данные опыта в мысли (репрезентировать).
P.S.
Все это не отменяет других способов работы с опытом клиентов, а, скорее, расширяет наше мышление о терапевтическом процессе и формы присутствия в терапевтических отношениях.