Коллеги, спасибо за вопросы после свежего выпуска аудио-подкаста.

Вот один из них, Renata Webster спрашивает: «Возможно ли начать изучать реляционный анализ как свою первую и основную модальность, не имея за плечами курса по психоанализу?».

Я бы подхватил этот вопрос и развил из него еще несколько:

– могут получить пользу от изучения реляционного подхода не психоаналитические специалисты (гештальт-терапевты, транзактные аналитики, КБТ-терапевты и др.)?

– нужно ли быть знакомым с другими психоаналитическими идеями, чтобы в полной мере понять реляционный подход? Если да, то как с ними следует знакомиться (например, обязательно ли изучать их в хронологическом порядке, в каком объеме и т.д.)?

– если речь идет о начинающем специалисте, не получившем подготовки в каком-либо направлении психотерапии, сможет ли реляционная теория снабдить его всем необходимым для работы? Или неизбежно придется обращаться к другим психоаналитическим направлениям и «добирать» что-то?

Ответы – здесь:

https://www.facebook.com/groups/iarpp.russia/posts/1012337572954419/

Вопрос:

"Можно ли посоветовать начальный список литературы 3-5 книг или статей для специалиста, который только-только начинает знакомиться с теорией реляционного психоанализа?"

Ответ:

1. Steven Kuchuck (2021) – The Relational Revolution in Psychoanalysis and Psychotherapy

2. Lewis Aron (1996) – A Meeting of Minds: Mutuality in Psychoanalysis

3. Roy E. Barsness (Editor) (2018) – Core Competencies of Relational Psychoanalysis: A Guide to Practice, Study and Research.

Коллеги, мы вернулись.

Осенью запускали много реляционных проектов, на которые уходили все силы. Наконец-то мы здесь (и постараемся больше не пропадать).

Мы подготовили для вас перевод статьи, которую обсуждали на недавнем коллоквиуме ассоциации («Злокачественная двусмысленность инцестуозного языка» Даны Амир). В следующем посте мы сегодня опубликуем ссылку для его чтения и скачивания.

Из новенького:

По работе нам каждый день приходится иметь дело с разношерстной психоаналитической литературой. Где, конечно же, встречаются самые разные интересные мысли.

Мы хотим раз в несколько дней публиковать здесь и в нашей группе в Фейсбуке цитаты из работ современных психоаналитиков. Мы приняли решение цитировать не только реляционщиков. Реляционные психоаналитики активно ассимилируют идеи из других психоаналитических школ. Как вы увидите в статье из коллоквиума, Дана Амир опирается – помимо прочего – на идеи современных французских психоаналитиков. Вот вам еще пару примеров: Брюс Рейс любит американских фрейдистов; Роберт Гроссмарк – пост-бионианцев; Джоди Дэвис и Стивен Купер находятся под влиянием кляйнианского мышления, Филип Бромберг и Доннел Стерн опираются на интерперсональную традицию. И т.д.

Реляционное мышление отличает критическая саморефлексия и открытость к инаковости. Мы также предлагаем вам делать различия источником взаимного роста и не схлопываться догматически в единственно верном взгляде на мир.

Мы будем делиться и формальными новостями из жизни ассоциации. Недавно мы были на собрании руководителей региональных отделений и расскажем вам последние новости из жизни организации.

Будем развиваться вместе!
На связи.
Александр и Элина.

КОЛЛОКВИУМ 10-21 НОЯБРЯ 2021 ГОДА

Коллеги, мы перевели для вас статью из недавнего коллоквиума.

Напоминаем, что один раз в полгода IARPP проводит онлайн-коллоквиум. На обсуждение выносится значимая статья по определенной теме. Приглашается автор статьи и несколько известных реляционных психоаналитиков из разных стран. Несколько дней они узким кругом обсуждают материал. Затем дискуссия открывается для всех желающих со всего мира. Процесс обсуждения происходит в формате отправки и получения писем по электронной почте.

Сейчас разбирается статья Даны Амир «Злокачественная двусмысленность инцестуозного языка».

Для обсуждения этой статьи приглашены ряд известных психоаналитиков из разных стран, специализирующихся на затронутых темах. Это: Галит Атлас (США), Питер Мадуро (США), Эстер Рапопорт (Израиль), Симона Дришель (Новая Зеландия), Пол Ренн (Великобритания), Мари Саба (Перу), Ури Хадар (Израиль) и наша подруга и коллега Алена Чуканова (Украина).

Если вы хотите прочитать всю дискуссию, архив коллоквиума есть на сайте IARPP. Для доступа нужно стать членом ассоциации.

А сама статья – в открытом доступе на нашем сайте. Ссылка будет в первом комментарии. Вы можете прочитать её на сайте, а можете скачать pdf файл.

Коллеги, интересное из Льюиса Арона:

«Психоанализ сейчас уже не психоанализ, а скорее множество психоанализов. Состояние дисциплины сегодня характеризуется множественностью и плюрализмом.

Некоторые смотрят на это состояние множественности как на признак упадка психоанализа. Например, Степанский (2009) пишет о некогда сплочённой дисциплине, которая раскололась на соперничающие «частичные поля» (part-fields) и теперь борется за выживание в условиях осады. Он рассматривает наше многообразие как фрагментацию.

Многие другие лидеры психоанализа приветствуют такую множественность, видя в ней не признак распада и гибели, а, наоборот – признак творчества, интеллектуального вдохновения и способности к созиданию. Митчелл (1993), например, относился к плюрализму в психоаналитической мысли как к необходимому и питательному фактор роста.

На мой взгляд, текущее многообразие по своей сути не является ни хорошим, ни плохим, но его ценность будет определяться тем, что мы будем с ним делать, как мы будем относиться друг к другу и использовать этот диапазон и множественность подходов, доступных в настоящее время.

Я считаю, что нам нужно выйти за рамки «сравнительного психоанализа» и даже за рамки теоретической интеграции. На мой взгляд – в котором я опираюсь на последних достижениях в философии науки – многообразие и разнообразие психоанализа, множество различных психоанализов может быть наилучшим образом использовано, если мы сбалансированно сфокусируемся как на общих чертах, так и на различиях, при том не только для сравнения, контраста или достижения интеграции, но и для того, чтобы учиться на противоположных взглядах друг друга.

Я верю, что мы можем извлечь максимальную выгоду, выйдя за рамки взаимного уважения и терпимости к подлинному признанию другого человека за то, что он может предложить нам и что мы можем предложить ему. Другой человек, другая школа, точка зрения или ориентация могут обеспечить функцию, которую не можем выполнить ни мы для себя, ни они для себя. С этой точки зрения критика Другого может стать уникальным подарком, которым школы обмениваются друг с другом.

Что требуется для генеративности, так это то, чтобы каждая школа была восприимчива к извлечению уроков из этой критики, а не просто защищалась от неё.

В конце концов, разве каждая докторская диссертация и опубликованное исследование не включают в себя обязательный раздел об ограничениях и недостатках исследования? Почему бы нам не ожидать, что психоаналитические тексты также будут готовы рассматривать свои пределы, ограничения и предубеждения?

Как я утверждал выше, это не призыв к мазохистскому подчинению другому и не требует от нас чрезмерной нерешительности или скромности в наших формулировках. Мы можем и должны отстаивать и убеждать других в своих идеях, так же, как и любая другая школа мысли. Мы можем говорить и писать решительно, и всё же оставаться открытыми, уязвимыми, отзывчивыми к критике и корректирующей обратной связи. Это сила, а не слабость.

Из статьи «За пределами толерантности в психоаналитических сообществах: рефлексивный скептицизм и критический плюрализм»
Льюис Арон, 2017г.

Арон и Бушра о психоаналитической регрессии (часть 1):

"Если рассматривать анализ как состоящий из множества задач, то каждую из этих задач можно рассматривать как оптимально выполняемую в определенном состоянии сознания. Например, сравните различные состояния сознания, связанные с тем, чтобы позволить себе заново пережить сцену сна, поиграть со словами и языком, следуя за оговоркой, и попытаться вспомнить что-то, сказанное своему аналитику на последнем сеансе."

"Как мы писали выше, психоанализ лучше всего рассматривать не как единый процесс, а как множество задач, каждая из которых лучше всего выполняется в определенном состоянии эго. Вместо того чтобы пытаться конкретизировать аналитический процесс или терапевтическое действие психоанализа, как если бы психоанализ можно было концептуализировать как единичный или как если бы один элемент психоанализа имел иерархическое превосходство над другими аспектами, мы предполагаем, что психоанализ лучше всего рассматривать как сложный набор функций, каждая из которых может быть лучше всего выполнена в определенном состоянии сознания."

"Даже акт анализа сновидения пациента может быть разбит на множество составных задач и может потребовать, чтобы как пациент, так и аналитик прошли через множество отдельных психических состояний. Например, чтобы наиболее полно использовать сон, пациенту, возможно, потребуется пересказать его в регрессивном состоянии, позволяя разуму плыть по течению, внимание расфокусировано, обращено внутрь, с акцентом на повторное переживание сна (и аффектов, ощущаемых во время сна) и на идентификацию с персонажами и образами сна. В другой момент пациенту, возможно, потребуется быть более сосредоточенным во вне, чтобы выполнить большее сканирование, чтобы разобраться в том, что происходило днем до сна; или, опять же, внешне сфокусированным и более открыто интерактивным, когда мы исследуем с пациентом то, что воспроизводится между нами во время рассказа о сне. В крайнем случае, исходя из того, что находится вне сознания пациента, мы могли бы указать на то, каким образом сон, по-видимому, отражает что-то об аналитике, о чем пациент не подозревал. Некоторые состояния могут быть более сосредоточены на внутреннем, некоторые – на внешнем; некоторые более резко, а некоторые более широко. Некоторые из них более насыщены эмоциями, а некоторые более интеллектуальны; некоторые ближе к осознанию, другие более далеки от него."

"Точно так же, как пациент может функционировать лучше всего в определенном состоянии (или диапазоне состояний), то же самое делает и аналитик. Слушая отчет пациента о сновидении, аналитик может быть довольно бодрым, внимательно прислушиваясь к деталям сна в надежде запомнить или записать содержание для последующего использования. Либо аналитик может находиться в относительно сонном состоянии, пытаясь вчувствоваться в переживание сна, представить сцены сна вместе с пациентом. Либо аналитик может мысленно уйти в личные мысли или «ревери», которые казалось бы, не связаны с темой пациента (Огден 1994, 1997); либо о может стать сонным (Вольфенштейн 1993); либо холодным и отстраненным (Кантровиц 1997). Или аналитик может позволить разуму воспроизвести моменты и диалоги с предыдущих сеансов, думая о том, как сон, кажется, отражает настроение недавнего аналитического процесса. Аналитик иногда следует указаниям пациента в определенное состояние или может инициировать изменение состояния, чтобы достичь аффекта или повторно связать диссоциированные переживания. Это формальная часть процесса интеграции; перемещаться между этими различными состояниями ума и достигать легкости при таком типе движения – главная цель анализа. В конечном счете, для пациента быть способным инициировать эти переходы, знать и принимать решения об изменениях и регулировании имеет важное значение для достижения автономии."

Aron, L. and Bushra, A. (1998). Mutual Regression: Altered States in the Psychoanalytic Situation. J. Amer. Psychoanal. Assn., 46: 389-412.

Арон и Бушра о психоаналитической регрессии (часть 2):

Наиболее важным вкладом в понимание значения функции аналитика в отношении наблюдения и регулирования состояний сознания пациента является творческая работа Левина (1955). Поддерживая историческую преемственность между гипнозом и психоанализом, он утверждал, что «аналитическая ситуация – это измененная гипнотическая ситуация» (стр. 169) и отметил, что с переходом от гипноза к психоанализу теоретические интересы терапевта изменились: «изучение пациента как квази-спящего или квази-сновидящего было полностью подчинено терапевтическому и теоретическому изучению его симптомов» (стр.170). Далее Левин пишет, что сопротивление можно рассматривать с точки зрения того, что пациент слишком сильно бодрствует или слишком сильно спит. Потом он пишет, что при каждой интерпретации переноса аналитик словно бы пробуждает пациента; то есть, когда аналитик дает традиционную интерпретацию переноса, это как если бы он или она говорили: «Проснись! Я на самом деле не твой отец, перестань видеть сны и искажать реальность, проснись!». Однако если вместо этого аналитик интерпретировал защитные механизмы, которые мешали пациенту видеть в аналитике отца, тогда аналитик говорил что-то вроде: «Позвольте себе заснуть, ослабьте свои связи с реальностью и позвольте себе увидеть сон о том, что я ваш отец!». В целом, для Левина «аналитик постоянно действует либо для того, чтобы немного разбудить пациента, либо для того, чтобы немного его усыпить, успокоить или растормошить; и этот эффект может быть совершенно бессознательным как для субъекта, так и для аналитика» (стр.193).

Aron, L. and Bushra, A. (1998). Mutual Regression: Altered States in the Psychoanalytic Situation. J. Amer. Psychoanal. Assn., 46: 389-412.

Коллеги, в 2016 году в Психоаналитическом ежеквартальнике была дискуссия на тему истины в психоанализе. Публикуем отрывки из неё:

«Главная предпосылка психоанализа состоит в том, что болезни, которые мы лечим, вызваны чем-то неизвестным [unknown]; эта идея определяет как нашу теорию, так и нашу практику. И если незнание [unawareness] – это болезнь, то из этого следует, что познание - это лекарство.

Разница между аналитиками, работающими в рамках разных психоаналитических традиций, долгое время заключалась лишь в том, что же именно ускользает от осознания, и в рамках каждой традиции представления об этом со временем менялись.

Первоначально Фрейд сосредоточился на пережитом опыте, который он считал травмирующим; это могли быть межличностные события, которые были слишком дестабилизирующими, чтобы быть интегрированными в наш личный нарратив, или это могли быть мысли, которые слишком противоречили нашему представлению о том, кем мы себя считаем или кем, по нашему мнению, мы должны быть. Позже он обратил свое внимание исключительно на внутрипсихическую жизнь, настаивая на том, что излечение зависит от воспоминания о вездесущих, но подавленных фантазиях детства. Еще позже он заметил, что способы, которыми мы избегаем познания самих себя, ускользают от осознания; анализ защит стал основной целью исследования. И по мере того, как альтернативные теории появлялись и захватывали воображение групп аналитиков, различные другие идеи о том, что же должно стать известным, занимали центральное место.

Объединяющая идея [психоанализа] заключается в том, что эффективная жизнь – возможно, даже само психическое здоровье – требует, чтобы мы осознали истины о себе и о своем опыте, которые мы не признаем, не можем или не хотим признавать. Психоаналитический процесс направлен на восстановление отвергнутого психического содержания.

Очевидно, проблема “истины” стояла перед нами с самого начала. Фрейд оставил нам парадокс: психоанализ как проект немыслим, если мы не рассматриваем его как неустанное стремление - перед лицом огромного сопротивления — к истине о нас самих. И при этом у нас нет уверенности в том, что означает “истина”, или, более лично и непосредственно, в том, что значит “знать”, что нечто является правдой. За последние пару десятилетий этот парадокс вылился в новый разговор о том, как понимается и практикуется психоанализ.

Этот разговор вращается вокруг того, должна ли наша работа по-прежнему быть сосредоточена на восстановлении того, что когда-то было известно, но было утрачено из-за вытеснения, или же нам следует обратить наше внимание на процесс, посредством которого опыт в принципе становится познаваемым. Последнее подчеркивает способность, а не содержание; мы работаем с неспособностью наших анализируемых знать и, следовательно, с тем, что никогда не было и никогда не могло быть познано. Многие современные психоаналитические концепции отражают это; все они указывают на возрастные или развитийные ограничения наших когнитивных или эмоциональных способностей. Вместо сформированного содержания мы говорим о прото-опыте, который не мог быть представлен или записан в то время, когда он был пережит.

Мы всё меньше говорим о вытеснении и практически никогда не говорим о сопротивлении; эти концепции были заменены идеями, которые подчеркивают, что в принципе делает познание возможным: способность к символизации, ментализация, альфа-функция, сновидение (как во сне, так и наяву), творчество и так далее. И соответственно меняется наша аналитическая цель; мы становимся менее заинтересованными в том, чтобы помочь нашим анализируемым найти истины, которые они не позволили себе познать, и больше заинтересованы в том, чтобы помочь им развить способности, которые сделали бы познание возможным».

Джей Гринберг
(Интерперсональный психоаналитик, в ту пору – главный редактор журнала)

О ТЕХНИКЕ ПСИХОАНАЛИЗА В ЭПОХУ КОНСТРУКТИВИЗМА (Часть 1)

Во время терапевтического взаимодействия нам постоянно приходится совершать клинические выборы. Как откликаться на происходящее? Что делать с «материалом» клиента? Какой вид рамки поддерживать? Молчать или говорить? Интерпретировать или исследовать? Раскрыть переживания в контрпереносе или нет?

Мириады подобных вопросов. Какие-то звучат у нас в голове сформулированным образом, какие-то проносятся невидимыми толчками и тягами. В сиюминутности процесса у нас нет времени на раздумья, поэтому большая часть выборов происходит на автопилоте (минуя сознание). Большинство своих «ответов» мы фиксируем задним числом (те, которые вообще фиксируем).

На наши выборы влияет множество факторов: наши личностные особенности; нюансы матрицы переноса-контрпереноса с конкретным клиентом и давления внутри нее; предпочитаемые теоретические и клинические модели.

Я хотел бы кратко остановиться на последнем пункте. Раньше с ним было проще. Классическая психоаналитическая теория техники помогала терапевту делать выборы. Она предоставляла четкие предписания, которые должны были работать вне зависимости от конкретных контекстов и, таким образом, гарантировали бы тиражирование хорошей работы.

Когда терапевт представлялся как находящийся «снаружи» процесса и способный преодолевать влияние собственного бессознательного (например, мониторить контрперенос и за счет этого не допускать отыгрываний; иметь доступ к тому, что сейчас «на самом деле» происходит), было легко разработать последовательные и общеприменимые руководящие принципы для его участия.

В настоящий момент, когда каждая терапевтическая диада рассматривается как уникальная отношенческая конфигурация, а терапевт – как вплетенный в поток разыгрываемого взаимодействия, часть которого он не осознает, невозможно (и бессмысленно) заочно предписывать или объявлять вне закона конкретные формы присутствия. Каждая диада вынуждена изобретать свой «психоанализ» заново – открывать те способы бытия друг с другом, которые будут работать для них на данном конкретном этапе.

Когда у терапевта забирают однозначные руководящие принципы и предписания, с чем же он остается?

В наш век психоаналитического плюрализма он остается с множественными руководящими принципами, иногда противоречащими, а порой и взаимоисключающими. С пониманием их условности. С совокупностью контурных карт, структурирующих его мышление и переживание в терапевтической ситуации разными способами, на разных уровнях, выхватывая и освещая разные зоны опыта.

Оставляет ли это нас с хаосом и незнанием, как себя вести? Наоборот! Это оставляет нас с множественными полезными знаниями, как себя вести. Просто ни одно знание не является абсолютной и всеобъемлющей истиной. Каждая теория позволяет нам заглянуть за тот или иной уголок опыта и делает картинку более сложной и объемной.

Возвращаясь к технике:

Фрейдистская теория предполагает определенную техническую станцию терапевта, кляйнианская – другую, сэлф-психологическая – третью и так далее. То, как именно концептуализируется терапевтическая позиция внутри подхода, не берется из ниоткуда. Оно является составной частью концептуального полотна конкретной психоаналитической перспективы. И вытекает из ее теории развития, патогенеза, терапевтического действия и др.

О ТЕХНИКЕ ПСИХОАНАЛИЗА В ЭПОХУ КОНСТРУКТИВИЗМА (Часть 2)

Если изобразить это предельно упрощенно, то возьмем дихотомию «абстиненция/оптимальная откликаемость» («удовлетворять или не удовлетворять»). Исторически разные группы психоаналитических теорий подчеркивали полезность того или иного для определенных групп клиентов. И в поддержку своих технических «истин» они предлагали богатые данные из области раннего развития, свое видение истоков психического страдания, того, что же все-таки работает в терапии и т.д. Этим они обеспечивали концептуального поддержку конкретному руководящему принципу для терапевта.

Если остановиться подробней: допустим, моя теория говорит мне о том, что проблемы моего клиента связаны со слабой функцией символизации его опыта. Теория обеспечивает меня этиологической гипотезой: переход от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции и, следовательно, способность как символизировать, так и устанавливать устойчивые объектные отношения зависит от способности матери воспринимать и детоксицировать тяжелые переживания ребенка, которые он не может переваривать самостоятельно. Мышление становится возможным, когда невыносимое становится выносимым благодаря вмешательству и психической работе другого. Неспособность мыслить воспринимается как причина многих (если не всех) страданий. В таком случае теория терапевтического действия фокусируется на способности аналитика воспринимать проецируемые несимволизированные переживания клиентов, метаболизировать их через свое ревери и возращать клиенту таким образом, чтобы тот мог это вынести. В таком случае терапевт должен функционировать как контейнер для невыносимого, несимволизированного прото-опыта, который эвакуируется клиентом с помощью проективной идентификации. Аналитику предписывается принимать и контейнировать то, что проецируется, и успешный аналитический процесс зависит от обработки аналитиком этих проекций.

Мы видим, что эта контурная карта снабжает нас целым пакетом «объяснялок». Как функционирует наша психика, как и когда в ней что-то ломается, к каким последствиям это приводит, как это чинится и что для этого нужно делать (и не делать) терапевту.

Разные психоаналитические школы могут по-разному смотреть на одну и ту же интервенцию. Например, в одном случае терапевт помог своему клиенту написать письмо начальнику. Учитывая особенности этого случая и конкретную точку в терапии, селф-психолог увидел в этом предоставление важного селф-объектного опыта клиенту, который тот никогда не мог пережить с недоступным нарциссическим отцом. Для кляйнианского аналитика это могло бы оказаться (в лучшем случае бесполезным) отыгрыванием контрпереноса со стороны терапевта, который не смог справиться с давлением проективной идентификации. (Я намеренно карикатуризирую).

Если мы выбираем не замыкаться на единственном взгляде на психоаналитическую ситуацию, то в наше время мы находимся в гораздо более выгодном положении, чем наши предшественники. В нашем распоряжении целая вселенная взглядов, каждый из которых несет в себе важную (хотя и частичную) «истину».

Конечно, есть риск, что в чьих-то руках это приведет к версии постмодернисткого нигилизма, когда можно делать все, что угодно, а объяснение всегда найдется. И –действительно – в современных психоанализах есть идеи на любой вкус, поддерживающие практически любые способы бытия с клиентом (в рамках этических ограничений). Но эту множественность идей можно использовать иначе. Например, в форме саморефлексивного критического эклектизма. Когда они могут служить взаимно балансирующими ракурсами, делая наше восприятие собственных интервенций более объемным. Тогда эти разнородные голоса в нашей голове не позволяют нам замыкаться на единственно «правильном» взгляде и напоминают о потенциальной обратной стороне медали наших выборов.

В любом случае терапевт сейчас лишен прежней уверенности и однозначности восприятия терапевтического взаимодействия – он всегда остается с множественностью потенциальных значений любого действия (или не-действия) в терапии, часть из которых недоступна его сознанию.

О ТЕХНИКЕ ПСИХОАНАЛИЗА В ЭПОХУ КОНСТРУКТИВИЗМА (Часть 3)

Это парадоксальным образом приводит нас к большей свободе и аутентичности, с одной стороны, но требует большей ответственности и дисциплинированности, с другой. Наша позиция теперь располагается посреди диалектического напряжения между этими полюсами; между необходимостью учитывать и верить в каждый теоретический ракурс и понимать условность любого из них; работать, держась одной рукой за психоаналитический ритуал, второй – за спонтанность взаимодействия и непредсказуемость разворачивающихся процессов.

И во всем этом практика психоанализа определяется через что угодно, но только не через технику (и даже не через совокупность технических процедур). Скорее, нам стоит вести речь про особый тип мышления и переживания. А, точнее, различные типы, предлагаемые нам конкурирующими теориями.

Психоанализ силен этой какофонией. И именно в своем противоречивом многоголосии он разворачивается в полный рост.