Всем привет!
Меня зовут Александр Левчук. Здесь я буду писать про реляционную перспективу в психоанализе и психотерапии.
Слово «реляционный» может звучать непривычно для русскоязычного уха. Это калька с английского «relational» и дословно означает «отношенческий» («связанный с отношениями»).
В чем его фишка? Как ее сформулировать в двух словах?
Для меня это очень трудные вопросы, потому что я люблю описывать вещи их в целостности, а здесь мне нужно «выдрать» несколько аспектов и ограничиться ими. К тому же реляционный психоанализ не представляет собой единую и стройную систему, а, скорее, набор теоретических и клинических моделей. Эти модели могут отличаться друг от друга (порой, весьма существенно).
Буду делать это «по кусочкам».
Прежде всего это про позицию терапевта (на птичьем языке – про эпистемологическую позицию).
Ты не можешь находиться «вне» отношений с клиентом. Нет никакого «снаружи», куда ты можешь пойти и «объективно» посмотреть, а что тут у нас происходит. Все наши самые «непредвзятые» интервенции насквозь пропитаны нашей субъективностью.
Моя личная терапия не избавляет меня от бессознательного. Я всегда частично слеп(а) к тому, что происходит в терапевтических отношениях. Более того, я всегда частично слеп(а) к своим способам разобраться с тем, что я частично слеп(а).
Это существенным образом меняет расстановку сил, власти, авторитета в системе клиент(ка)-терапевт(ка). Это не субъективный-объективный, больной-здоровый, неполноценный-полноценный и так далее.
Это также сильно меняет то, что принято называть "техникой" работы (про это я буду писать отдельного и много). Здесь лишь отмечу что в реляционной традиции сам концепт "техники" (как чего-то, что может быть взято "извне" и "применено" к отношениям) деконструирован.
Меня зовут Александр Левчук. Здесь я буду писать про реляционную перспективу в психоанализе и психотерапии.
Слово «реляционный» может звучать непривычно для русскоязычного уха. Это калька с английского «relational» и дословно означает «отношенческий» («связанный с отношениями»).
В чем его фишка? Как ее сформулировать в двух словах?
Для меня это очень трудные вопросы, потому что я люблю описывать вещи их в целостности, а здесь мне нужно «выдрать» несколько аспектов и ограничиться ими. К тому же реляционный психоанализ не представляет собой единую и стройную систему, а, скорее, набор теоретических и клинических моделей. Эти модели могут отличаться друг от друга (порой, весьма существенно).
Буду делать это «по кусочкам».
Прежде всего это про позицию терапевта (на птичьем языке – про эпистемологическую позицию).
Ты не можешь находиться «вне» отношений с клиентом. Нет никакого «снаружи», куда ты можешь пойти и «объективно» посмотреть, а что тут у нас происходит. Все наши самые «непредвзятые» интервенции насквозь пропитаны нашей субъективностью.
Моя личная терапия не избавляет меня от бессознательного. Я всегда частично слеп(а) к тому, что происходит в терапевтических отношениях. Более того, я всегда частично слеп(а) к своим способам разобраться с тем, что я частично слеп(а).
Это существенным образом меняет расстановку сил, власти, авторитета в системе клиент(ка)-терапевт(ка). Это не субъективный-объективный, больной-здоровый, неполноценный-полноценный и так далее.
Это также сильно меняет то, что принято называть "техникой" работы (про это я буду писать отдельного и много). Здесь лишь отмечу что в реляционной традиции сам концепт "техники" (как чего-то, что может быть взято "извне" и "применено" к отношениям) деконструирован.
Сегодня я хотел бы поговорить о терминах «психология одной персоны» (one-person psychology) и «психология двух персон» (two-person psychology).
Впервые они были представлены в североамериканской психоаналитической литературе Джоном Рикманом в 50-х годах, но активно начали использоваться с 80-х и к настоящему моменту стали клише.
Их взяли на вооружение реляционные аналитики первого поколения и с их помощью отграничивали себя от остальных коллег по цеху. Мол, мы мыслим и работаем в рамках модели two-person psychology, а они (все остальные) – в рамках модели one-person psychology.
О чем речь?
Как я говорил в голосовых сообщениях (слушайте выше), реляционный поворот в психоанализе начинался как эпистемологическая критика так называемой классической (a-ka традиционной/объективистской/позитивистской) психоаналитической позиции (так, например, критике подвергались концепты «чистого экрана», нейтральности и т.д.).
То есть это про психотерапевтическую ситуацию и то, каков в ней аналитик.
Но почему количество людей разное (один и два)? Кого не хватает у тех, кто one-person?
Не хватает аналитика – отвечают реляционщики. Но в каком смысле его не хватает?! Он же тоже находится в кабинете и что-то делает.
«Делать-то он делает, - говорят они, — но вот вопрос в том, ЧТО он делает, чего НЕ делает и ПОЧЕМУ». А самое главное – как осмысляется его терапевтическая позиция (то есть это не только/не столько про поведение аналитика, сколько про его статус).
[И здесь я снова отсылаю к голосовым сообщениям выше]. Короче говоря, с самого начала психоаналитики пытались «выпрыгнуть» из отношений с клиентом и из своей собственной субъективности.
Считалось, что аналитик изучает психику клиента с определенной дистанции, контролирует большинство переменных, и - если действует правильно - не подвержен влиянию собственной личности и предубеждений.
Будто бы действуя извне системы клиента, можно достичь ясности, не попадая в мир клиента и не становясь этим захваченным.
В каком-то смысле историю психоанализа можно рассматривать как постепенное «притягивание за уши» терапевта в (1) свою непреодолимую субъективность и в (2) отношения с клиентом. Так было с контрпереносом, так в 90-х будет с разыгрываниями (enactment), а сейчас (начало 80-х) так происходит с его объективистским эпистемологическим статусом.
Терапевт больше не обладает привилегированным доступом к объективной реальности на фоне субъективного пациента, и он больше не может располагаться снаружи отношений и непредвзято изучать их извне.
Нейтральные аналитики, незапятнанные переносы, чистые интерпретации объявляются мифологическими сущностями, которые не могут существовать в поле взаимного влияния между двумя со-участниками терапевтических отношений (со-конструкторами этих отношений).
Всё контекстуально. То, что человек видит, в какой-то степени зависит от того, кто он, куда и когда смотрит.
Аналитик оказывается испорченным инструментом для интерпретации.
Отзвуки внутрипсихического можно обнаружить через межличностное. Через разделенное «на двоих».
Все, что он хочет найти, приходится искать не «внутри» психики клиента, а «между» ними (в частности, перенос теперь тоже про МЕЖДУ, это со-творенный продукт; он не разворачивается изнутри психики и не обнаруживается, а совместно-конструируется).
Когда-то считалось, что если ты следуешь принципам анонимности и нейтральности, это дает тебе шлем Персея, который делает тебя невидимым.
Шлем отобрали с концами, а под ним - слон в посудной лавке, который не может остаться незамеченным, не задеть предметы интерьера, не повлиять на обстановку.
Раньше слоном был только клиент. Теперь в кабинете два слона. И какая-то разворачивающаяся между ними непонятная история, в которой оба идут спиной вперед.
Впервые они были представлены в североамериканской психоаналитической литературе Джоном Рикманом в 50-х годах, но активно начали использоваться с 80-х и к настоящему моменту стали клише.
Их взяли на вооружение реляционные аналитики первого поколения и с их помощью отграничивали себя от остальных коллег по цеху. Мол, мы мыслим и работаем в рамках модели two-person psychology, а они (все остальные) – в рамках модели one-person psychology.
О чем речь?
Как я говорил в голосовых сообщениях (слушайте выше), реляционный поворот в психоанализе начинался как эпистемологическая критика так называемой классической (a-ka традиционной/объективистской/позитивистской) психоаналитической позиции (так, например, критике подвергались концепты «чистого экрана», нейтральности и т.д.).
То есть это про психотерапевтическую ситуацию и то, каков в ней аналитик.
Но почему количество людей разное (один и два)? Кого не хватает у тех, кто one-person?
Не хватает аналитика – отвечают реляционщики. Но в каком смысле его не хватает?! Он же тоже находится в кабинете и что-то делает.
«Делать-то он делает, - говорят они, — но вот вопрос в том, ЧТО он делает, чего НЕ делает и ПОЧЕМУ». А самое главное – как осмысляется его терапевтическая позиция (то есть это не только/не столько про поведение аналитика, сколько про его статус).
[И здесь я снова отсылаю к голосовым сообщениям выше]. Короче говоря, с самого начала психоаналитики пытались «выпрыгнуть» из отношений с клиентом и из своей собственной субъективности.
Считалось, что аналитик изучает психику клиента с определенной дистанции, контролирует большинство переменных, и - если действует правильно - не подвержен влиянию собственной личности и предубеждений.
Будто бы действуя извне системы клиента, можно достичь ясности, не попадая в мир клиента и не становясь этим захваченным.
В каком-то смысле историю психоанализа можно рассматривать как постепенное «притягивание за уши» терапевта в (1) свою непреодолимую субъективность и в (2) отношения с клиентом. Так было с контрпереносом, так в 90-х будет с разыгрываниями (enactment), а сейчас (начало 80-х) так происходит с его объективистским эпистемологическим статусом.
Терапевт больше не обладает привилегированным доступом к объективной реальности на фоне субъективного пациента, и он больше не может располагаться снаружи отношений и непредвзято изучать их извне.
Нейтральные аналитики, незапятнанные переносы, чистые интерпретации объявляются мифологическими сущностями, которые не могут существовать в поле взаимного влияния между двумя со-участниками терапевтических отношений (со-конструкторами этих отношений).
Всё контекстуально. То, что человек видит, в какой-то степени зависит от того, кто он, куда и когда смотрит.
Аналитик оказывается испорченным инструментом для интерпретации.
Отзвуки внутрипсихического можно обнаружить через межличностное. Через разделенное «на двоих».
Все, что он хочет найти, приходится искать не «внутри» психики клиента, а «между» ними (в частности, перенос теперь тоже про МЕЖДУ, это со-творенный продукт; он не разворачивается изнутри психики и не обнаруживается, а совместно-конструируется).
Когда-то считалось, что если ты следуешь принципам анонимности и нейтральности, это дает тебе шлем Персея, который делает тебя невидимым.
Шлем отобрали с концами, а под ним - слон в посудной лавке, который не может остаться незамеченным, не задеть предметы интерьера, не повлиять на обстановку.
Раньше слоном был только клиент. Теперь в кабинете два слона. И какая-то разворачивающаяся между ними непонятная история, в которой оба идут спиной вперед.
Мне прислали несколько вопросов, на один из которых я хотел бы записать здесь ответ.
"Я не знал, что в США произошло критическое переосмысление позиции терапевта.
Было бы интересно узнать то, как это происходило с конкретными психоаналитиками".
Ответ ниже ——>>>
"Я не знал, что в США произошло критическое переосмысление позиции терапевта.
Было бы интересно узнать то, как это происходило с конкретными психоаналитиками".
Ответ ниже ——>>>
[Ниже сообщение из рубрики – проблемы 1980-х или реляционный психоанализ как радикальная теория поля]
Исходя из предыдущих голосовых сообщений:
Если мы отбрасываем дихотомию «перенос – реальные отношения», то с чем мы остаемся? И что тогда вообще перенос? Что вы имеете ввиду, когда говорите, что перенос – это не про «внутри» (головы), а про «между» (нами)?
То есть перенос это не что-то, что в готовом виде разворачивается изнутри головы клиента в определенной психоаналитической обстановке при соответствующей клинической станции у аналитика?
Перенос – это всегда СОВМЕСТНО сконструированное творение?
Если он лежит «внутри» (головы) в «готовом» виде и его нужно просто «достать», то тогда понятно, что нужно делать. Если это внутреннее содержимое может «разворачиваться» изнутри клиента в «чистом» виде, то тогда понятно, что с этим нужно делать. Классический психоаналитический подход все это подробно описывает.
А как тогда работать с переносом, если он про «между» (нами)? Получается, это всегда «грязное» месиво наших с клиентом взаимных влияний друг на друга?
И что это вообще значит? Получается ли, что в переносе ВСЕГДА есть не только какие-то внутренние трафареты клиента, которые определенным образом портретируют реальность, но и следы наших ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ отношений?
Но ведь тогда перенос – это уже не искажение реальности, не фантазийное размулёвывание «пустого экрана» аналитика? А реакция на АКТУАЛЬНУЮ действительность?
То есть перенос это всегда про реальность?!
(И как теперь мне с этим быть, здесь же уже не ограничишься интерпретацией трансферентной фантазии, а придется разбираться с тем, что происходит в наших отношениях; с тем, что я - психолог - ДЕЛАЮ в наших отношениях?)
А как же тогда разобраться, что и от кого исходит? Кто на что реагирует? Ведь по правилам психоаналитической игры именно клиент носит звание «ты первый начал!». Так было с переносом, так было с проективной идентификацией. Мой перенос всегда «КОНТР»(перенос). По правилам игры я не могу начать первым. По правилам игры у клиента не может быть контрпереноса.
По правилам игры я могу контролировать многочисленные переменные своих сознательных и бессознательных влияний и держать свою субъективность в узде. Не для этого ли аналитики так долго пытались быть «нейтральными»?
И если я не могу иметь дело с изолированным разумом клиента неким «чистым» образом, то что теперь вообще становится предметом исследования? А если я частично слеп к тому, что я сам транслирую клиенту через свое молчание или говорение, пассивность или активность, интерпретации и все возможные интервенции или их отсутствие, то как мне обходиться с этим фактом?
(…здесь бесконечное количество подобных вопросов)
…
И как все это влияет на то, как мне теперь быть в кабинете?
Если мы отбрасываем дихотомию «перенос – реальные отношения», то с чем мы остаемся? И что тогда вообще перенос? Что вы имеете ввиду, когда говорите, что перенос – это не про «внутри» (головы), а про «между» (нами)?
То есть перенос это не что-то, что в готовом виде разворачивается изнутри головы клиента в определенной психоаналитической обстановке при соответствующей клинической станции у аналитика?
Перенос – это всегда СОВМЕСТНО сконструированное творение?
Если он лежит «внутри» (головы) в «готовом» виде и его нужно просто «достать», то тогда понятно, что нужно делать. Если это внутреннее содержимое может «разворачиваться» изнутри клиента в «чистом» виде, то тогда понятно, что с этим нужно делать. Классический психоаналитический подход все это подробно описывает.
А как тогда работать с переносом, если он про «между» (нами)? Получается, это всегда «грязное» месиво наших с клиентом взаимных влияний друг на друга?
И что это вообще значит? Получается ли, что в переносе ВСЕГДА есть не только какие-то внутренние трафареты клиента, которые определенным образом портретируют реальность, но и следы наших ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ отношений?
Но ведь тогда перенос – это уже не искажение реальности, не фантазийное размулёвывание «пустого экрана» аналитика? А реакция на АКТУАЛЬНУЮ действительность?
То есть перенос это всегда про реальность?!
(И как теперь мне с этим быть, здесь же уже не ограничишься интерпретацией трансферентной фантазии, а придется разбираться с тем, что происходит в наших отношениях; с тем, что я - психолог - ДЕЛАЮ в наших отношениях?)
А как же тогда разобраться, что и от кого исходит? Кто на что реагирует? Ведь по правилам психоаналитической игры именно клиент носит звание «ты первый начал!». Так было с переносом, так было с проективной идентификацией. Мой перенос всегда «КОНТР»(перенос). По правилам игры я не могу начать первым. По правилам игры у клиента не может быть контрпереноса.
По правилам игры я могу контролировать многочисленные переменные своих сознательных и бессознательных влияний и держать свою субъективность в узде. Не для этого ли аналитики так долго пытались быть «нейтральными»?
И если я не могу иметь дело с изолированным разумом клиента неким «чистым» образом, то что теперь вообще становится предметом исследования? А если я частично слеп к тому, что я сам транслирую клиенту через свое молчание или говорение, пассивность или активность, интерпретации и все возможные интервенции или их отсутствие, то как мне обходиться с этим фактом?
(…здесь бесконечное количество подобных вопросов)
…
И как все это влияет на то, как мне теперь быть в кабинете?
Завтра на конференции буду рассказывать доклад на тему "Работа с диссоциированной агрессией в реляционном психоанализе".
Обосновывать неизбежность и полезность разыгрываний, а также необходимость самораскрытия терапевта с точки зрения реляционного подхода.
Решил опубликовать здесь маленький отрывок:
"Кажется, то, что сводит меня с ума,
Не оказывает на тебя эффекта –
Но я собираюсь продолжать это
До тех пор, пока ты не сойдешь с ума тоже.
На мой взгляд, это четверостишье можно использовать как иллюстрацию попыток диссоциированного состояния самости клиента достучаться до терапевта. И тогда, когда аналитик "сходит с ума", происходит разыгрывание. Лишь "сойдя с ума" вместе с клиентом, можно получить доступ к диссоциированному материалу.
...
Особенность травматического опыта состоит в том, что он так и не стал опытом. Это то, чего еще не произошло во внутреннем мире человека. Потому что это невозможно пережить. И закодирован травматический опыт не в автобиографической эксплицитной системе памяти, где мы имеем дело с болезненным, но все-таки воспоминанием, а в имплицитной, и хранится, как правило, в виде разрозненных кусков необработанного аффекта и телесных ощущений.
Доступ к этому диссоциированному «опыту» не получить через вербальные средства (включая свободные ассоциации). Он также обладает иммунитетом к интерпретациям. Возникает вопрос: а как же контрперенос? Безусловно, наши собственные отклики на клиента служат важным источником информации.
Но плохая и хорошая новость заключается в том, что у нас у самих есть бессознательное, а также диссоциация, а также собственный травматический опыт и зоны уязвимости. И всем этим мы также непрерывно и непроизвольно откликаемся на клиента внутри сформированной нами интерсубъективной системы взаимного влияния.
Плохая новость заключается в том, что я не могу контролировать и даже просто фиксировать все, что происходит, частично слеп к значению, мотивации и влиянию своего поведения на пациента. Периодически это приводит к тому, что в психоаналитической литературе называется потерей терапевтической позиции, отыгрыванию контрпереноса.
Характерной особенностью этих событий является то, что терапевт осознает их всегда лишь задним числом. Словно он стал невольным соучастником какой-то разворачивающейся истории, о которой понятия не имел. Субъективно это может сопровождаться ощущением будто в ней участвовал не он, а кто-то другой. Это говорит о том, что между мной и клиентом разворачивалась диссоциативная коммуникация, которую мы не осознавали. То есть мы взаимодействовали на сознательном уровне одними состояниями самости «про одно», а на бессознательном другими и «про другое».
Хорошая новость заключается в том, что эти события в терапии могут служить «лазейками» к опыту, который диссоциирован для обоих из нас и может проявляться лишь в регистре разыгрывания, потому что ни один из нас не может переживать его «напрямую». Разыгрывание является коммуникатором диссоциированного опыта.
Реляционные аналитики оказались первыми, кто заявлял не просто о неизбежности разыгрываний в психоаналитической практике, но об их полезности и необходимости для терапевтического изменения".
[В докладе я также даю характеристику травматическому опыту, диссоциации, утверждаю важность актуализации исходной травматической ситуации в терапевтических отношениях, привожу клинический случай, на примере которого описываю особенности феномена разыгрывания и способы работы с ним в рамках реляционного подхода, особое внимание уделяю необходимости самораскрытия со стороны аналитика]
Обосновывать неизбежность и полезность разыгрываний, а также необходимость самораскрытия терапевта с точки зрения реляционного подхода.
Решил опубликовать здесь маленький отрывок:
"Кажется, то, что сводит меня с ума,
Не оказывает на тебя эффекта –
Но я собираюсь продолжать это
До тех пор, пока ты не сойдешь с ума тоже.
На мой взгляд, это четверостишье можно использовать как иллюстрацию попыток диссоциированного состояния самости клиента достучаться до терапевта. И тогда, когда аналитик "сходит с ума", происходит разыгрывание. Лишь "сойдя с ума" вместе с клиентом, можно получить доступ к диссоциированному материалу.
...
Особенность травматического опыта состоит в том, что он так и не стал опытом. Это то, чего еще не произошло во внутреннем мире человека. Потому что это невозможно пережить. И закодирован травматический опыт не в автобиографической эксплицитной системе памяти, где мы имеем дело с болезненным, но все-таки воспоминанием, а в имплицитной, и хранится, как правило, в виде разрозненных кусков необработанного аффекта и телесных ощущений.
Доступ к этому диссоциированному «опыту» не получить через вербальные средства (включая свободные ассоциации). Он также обладает иммунитетом к интерпретациям. Возникает вопрос: а как же контрперенос? Безусловно, наши собственные отклики на клиента служат важным источником информации.
Но плохая и хорошая новость заключается в том, что у нас у самих есть бессознательное, а также диссоциация, а также собственный травматический опыт и зоны уязвимости. И всем этим мы также непрерывно и непроизвольно откликаемся на клиента внутри сформированной нами интерсубъективной системы взаимного влияния.
Плохая новость заключается в том, что я не могу контролировать и даже просто фиксировать все, что происходит, частично слеп к значению, мотивации и влиянию своего поведения на пациента. Периодически это приводит к тому, что в психоаналитической литературе называется потерей терапевтической позиции, отыгрыванию контрпереноса.
Характерной особенностью этих событий является то, что терапевт осознает их всегда лишь задним числом. Словно он стал невольным соучастником какой-то разворачивающейся истории, о которой понятия не имел. Субъективно это может сопровождаться ощущением будто в ней участвовал не он, а кто-то другой. Это говорит о том, что между мной и клиентом разворачивалась диссоциативная коммуникация, которую мы не осознавали. То есть мы взаимодействовали на сознательном уровне одними состояниями самости «про одно», а на бессознательном другими и «про другое».
Хорошая новость заключается в том, что эти события в терапии могут служить «лазейками» к опыту, который диссоциирован для обоих из нас и может проявляться лишь в регистре разыгрывания, потому что ни один из нас не может переживать его «напрямую». Разыгрывание является коммуникатором диссоциированного опыта.
Реляционные аналитики оказались первыми, кто заявлял не просто о неизбежности разыгрываний в психоаналитической практике, но об их полезности и необходимости для терапевтического изменения".
[В докладе я также даю характеристику травматическому опыту, диссоциации, утверждаю важность актуализации исходной травматической ситуации в терапевтических отношениях, привожу клинический случай, на примере которого описываю особенности феномена разыгрывания и способы работы с ним в рамках реляционного подхода, особое внимание уделяю необходимости самораскрытия со стороны аналитика]
Бездействие - это тоже действие. Молчание это тоже коммуникация. Пытаться быть не вовлеченным - это тоже форма вовлечения.
Всё это очевидные в наше время вещи. А когда-то в психоаналитическом поле вокруг этого ломались копья.
Например, все ранние (70-е гг.) работы Эдгара Левенсона (известного интерперсонального психоаналитика) организованы вокруг центральной идеи «Ты не можешь не взаимодействовать» (этот человек также предвосхитил многое из того, что позже станет общепринятыми идеями). Мертон Гилл и Ирвин Хоффман - перенос не только про искажение, но и про правду. Не только про фантазию, но и про восприятие. Короче, он про отношения, про то, что «между», про то, что совместно-сконструировано. Про это же Пол Вэхтел и многие другие. Про то, что аналитик неизбежно и непрерывно влияет на происходящее. И т.д. и т.п. (тут должно быть очень-очень много мыслей).
Подобные заявления делают бессмысленными попытки классических психоаналитиков минимизировать свои субъективные проявления и свое влияние на клиентов.
Ведь клиническая станция классического психоаналитика выстраивалась вокруг попыток не допустить этого самого «взаимодействия» с клиентом, не допустить «реальных» отношений.
Перенос и «реальные» отношения воспринимались как взаимоисключающие штуки.
Перенос понимался как искажение.
Психоаналитическая ситуация должна была обеспечить «возникновение» и «разворачивание» переноса в «чистом» виде.
Следовательно необходимо было минимизировать вклад «реальности», которая могла бы «загрязнить» перенос.
Поэтому аналитик должен был поддерживать позицию «пустого экрана» или «зеркала», не привнося ничего «от себя».
Принципы анонимности, нейтральности как бы служили универсальным растворителем его (психоаналитика) субъективности.
Принцип абстиненции позволял поддерживать «инфантильные желания» и проблемы клиента на достаточном огне, чтобы их можно было разглядеть.
Психика виделась закрытой, самодостаточной системой, хранящей в готовом виде прошлый опыт, расположенный как бы арехологическими слоями внутри.
Классическая психоаналитическая ситуация была заточена на то, чтобы «достать» этот опыт на поверхность.
Конечно, абсурдность этих взглядов привела к тому, что практически с самого старта появились их критики (среди первого поколения психоаналитиков я бы выделил Ранка и Ференци). К середине XX-го века критика обрушивалась отовсюду.
Все это привело к уже ставшей классической статье Ирвина Хоффмана, опубликованной в 1983-м году, «Пациент как интерпретатор опыт аналитика», которая была посвящена систематизации критики концепта «пустого экрана».
Он разделил критиков на две группы: консервативных и радикальных (последние были интерперсональными аналитиками и теми, кто впоследствии станет реляционными).
Интересно наблюдать, как те, кто консервативные, пытались в 50-е-70-е гг. «втащить» так называемые «реальные» отношения в виде различных концептов альянса («терапевтический альянс», «рабочий альянс», «лечебный альянс») и пытаться объяснить, почему на этом уровне восприятия клиента реалистичные, а на другом - искаженные.
Радикальные критики этих лет деконструировали концепты пустого экрана, «свободных» ассоциаций, отказались от идеалов анонимности и нейтральности как невозможных и проделали еще много работы по переосмыслению классического психоаналитического наследия.
[писать в полном объеме тут про это невозможно, если кому-то будет интересно, я мог бы сделать этим летом вебинар, посвященный зернам реляционных идей в прошлом и их развитию на протяжении истории психоанализа]
Всё это очевидные в наше время вещи. А когда-то в психоаналитическом поле вокруг этого ломались копья.
Например, все ранние (70-е гг.) работы Эдгара Левенсона (известного интерперсонального психоаналитика) организованы вокруг центральной идеи «Ты не можешь не взаимодействовать» (этот человек также предвосхитил многое из того, что позже станет общепринятыми идеями). Мертон Гилл и Ирвин Хоффман - перенос не только про искажение, но и про правду. Не только про фантазию, но и про восприятие. Короче, он про отношения, про то, что «между», про то, что совместно-сконструировано. Про это же Пол Вэхтел и многие другие. Про то, что аналитик неизбежно и непрерывно влияет на происходящее. И т.д. и т.п. (тут должно быть очень-очень много мыслей).
Подобные заявления делают бессмысленными попытки классических психоаналитиков минимизировать свои субъективные проявления и свое влияние на клиентов.
Ведь клиническая станция классического психоаналитика выстраивалась вокруг попыток не допустить этого самого «взаимодействия» с клиентом, не допустить «реальных» отношений.
Перенос и «реальные» отношения воспринимались как взаимоисключающие штуки.
Перенос понимался как искажение.
Психоаналитическая ситуация должна была обеспечить «возникновение» и «разворачивание» переноса в «чистом» виде.
Следовательно необходимо было минимизировать вклад «реальности», которая могла бы «загрязнить» перенос.
Поэтому аналитик должен был поддерживать позицию «пустого экрана» или «зеркала», не привнося ничего «от себя».
Принципы анонимности, нейтральности как бы служили универсальным растворителем его (психоаналитика) субъективности.
Принцип абстиненции позволял поддерживать «инфантильные желания» и проблемы клиента на достаточном огне, чтобы их можно было разглядеть.
Психика виделась закрытой, самодостаточной системой, хранящей в готовом виде прошлый опыт, расположенный как бы арехологическими слоями внутри.
Классическая психоаналитическая ситуация была заточена на то, чтобы «достать» этот опыт на поверхность.
Конечно, абсурдность этих взглядов привела к тому, что практически с самого старта появились их критики (среди первого поколения психоаналитиков я бы выделил Ранка и Ференци). К середине XX-го века критика обрушивалась отовсюду.
Все это привело к уже ставшей классической статье Ирвина Хоффмана, опубликованной в 1983-м году, «Пациент как интерпретатор опыт аналитика», которая была посвящена систематизации критики концепта «пустого экрана».
Он разделил критиков на две группы: консервативных и радикальных (последние были интерперсональными аналитиками и теми, кто впоследствии станет реляционными).
Интересно наблюдать, как те, кто консервативные, пытались в 50-е-70-е гг. «втащить» так называемые «реальные» отношения в виде различных концептов альянса («терапевтический альянс», «рабочий альянс», «лечебный альянс») и пытаться объяснить, почему на этом уровне восприятия клиента реалистичные, а на другом - искаженные.
Радикальные критики этих лет деконструировали концепты пустого экрана, «свободных» ассоциаций, отказались от идеалов анонимности и нейтральности как невозможных и проделали еще много работы по переосмыслению классического психоаналитического наследия.
[писать в полном объеме тут про это невозможно, если кому-то будет интересно, я мог бы сделать этим летом вебинар, посвященный зернам реляционных идей в прошлом и их развитию на протяжении истории психоанализа]