О РЕЛЯЦИОННЫХ ТЕРАПЕВТАХ В РОССИИ
Слово «реляционный» все чаще звучит в русскоязычном профессиональном пространстве. Если 5-7 лет назад в тогдашней информационной пустыне мелькали редкие посты с его упоминанием, то сегодня мы имеем две крупные образовательные программы (от Института Вайта и Киевской международной школы) и множество частных проектов (группы чтения, семинары, теоретико-супервизорские группы и др.).
Как это обычно бывает, становясь популярным, термин кочует среди коллег, обрастая множеством значений. Усилиями наиболее активных популяризаторов со временем «намывается» его публичный общий знаменатель – народный образ «реляционщины» и «реляционщиков», который со временем обретает собственную жизнь.
Позже с этим образом вступают в отношения другие люди. Я бы хотел остановиться на одной из форм этих отношений.
В последнее время ко мне все чаще обращаются коллеги с просьбой порекомендовать «реляционного терапевта». Я хочу подчеркнуть, я пишу сейчас о коллегах и для коллег.
В самой формулировке я слышу два допущения.
1) Что «реляционный» значит хороший (более «человечный», «отношенческий», «инновационный» и др.).
2) Что реляционные терапевты – это гомогенная группа специалистов, работающих похожим образом. Что если этот терапевт реляционный, то он точно «А, Б, В». Поэтому можно идти к любому, потому что все они будут демонстрировать в своей работе «А, Б, В».
На первом допущении я остановлюсь в другом посте. Здесь лишь кратко отмечу, что когда мы хотим рассказать (или нам хотят рассказать) про что-то новое, то делается это, как правило, через проведение отличий с чем-то старым. Отличий, конечно, в лучшую сторону. Таким образом, реляционный подход часто презентуют не по горизонтали (как стоящий рядом с другими психоаналитическими/психотерапевтическими школами, обладающий своими сильными и слабыми сторонами), а по вертикали (как очередную улучшенную версию психоанализа). Это приводит к идеализации подхода и его одномерному восприятию.
Для здорового развития реляционной перспективы в России сейчас очень не хватает ее критики со стороны русскоязычных оппонентов (это связано с отсутствием публичного диалога и не только, но об этом – в другом посте).
Здесь я хотел бы подробней остановиться на втором допущении. Что реляционные терапевты – это якобы гомогенная группа специалистов, которые унифицировано осуществляют в своей работе что-то «реляционное», поэтому не так важен конкретный терапевт, как то, чтобы он был «реляционный».
Здесь есть две сложности. Первая касается особенностей самого подхода, вторая –ситуации со специалистами и образованием в России.
Начнем с первой. Реляционная перспектива не является унитарной системой мысли. Она не организована вокруг единой теоретической модели или унифицированного набора теоретических принципов. И не поставляется с предписанной терапевтической позицией (не существует реляционной техники).
Отсюда – множество разнообразных, а порой противоречивых реляционных голосов, звучащих в этой «большой палатке» (как они сами себя называют) с вывеской «реляционный психоанализ». Дарлин Эренберг, Роберт Гроссмарк, Карен Марода, Стивен Купер, Тони Басс, Кен Корбетт, Льюис Арон, Пол Вэхтел – некоторые из этих специалистов работают с вывертом в 180 градусов по отношению друг к другу, но все они – реляционные.
Слово «реляционный» все чаще звучит в русскоязычном профессиональном пространстве. Если 5-7 лет назад в тогдашней информационной пустыне мелькали редкие посты с его упоминанием, то сегодня мы имеем две крупные образовательные программы (от Института Вайта и Киевской международной школы) и множество частных проектов (группы чтения, семинары, теоретико-супервизорские группы и др.).
Как это обычно бывает, становясь популярным, термин кочует среди коллег, обрастая множеством значений. Усилиями наиболее активных популяризаторов со временем «намывается» его публичный общий знаменатель – народный образ «реляционщины» и «реляционщиков», который со временем обретает собственную жизнь.
Позже с этим образом вступают в отношения другие люди. Я бы хотел остановиться на одной из форм этих отношений.
В последнее время ко мне все чаще обращаются коллеги с просьбой порекомендовать «реляционного терапевта». Я хочу подчеркнуть, я пишу сейчас о коллегах и для коллег.
В самой формулировке я слышу два допущения.
1) Что «реляционный» значит хороший (более «человечный», «отношенческий», «инновационный» и др.).
2) Что реляционные терапевты – это гомогенная группа специалистов, работающих похожим образом. Что если этот терапевт реляционный, то он точно «А, Б, В». Поэтому можно идти к любому, потому что все они будут демонстрировать в своей работе «А, Б, В».
На первом допущении я остановлюсь в другом посте. Здесь лишь кратко отмечу, что когда мы хотим рассказать (или нам хотят рассказать) про что-то новое, то делается это, как правило, через проведение отличий с чем-то старым. Отличий, конечно, в лучшую сторону. Таким образом, реляционный подход часто презентуют не по горизонтали (как стоящий рядом с другими психоаналитическими/психотерапевтическими школами, обладающий своими сильными и слабыми сторонами), а по вертикали (как очередную улучшенную версию психоанализа). Это приводит к идеализации подхода и его одномерному восприятию.
Для здорового развития реляционной перспективы в России сейчас очень не хватает ее критики со стороны русскоязычных оппонентов (это связано с отсутствием публичного диалога и не только, но об этом – в другом посте).
Здесь я хотел бы подробней остановиться на втором допущении. Что реляционные терапевты – это якобы гомогенная группа специалистов, которые унифицировано осуществляют в своей работе что-то «реляционное», поэтому не так важен конкретный терапевт, как то, чтобы он был «реляционный».
Здесь есть две сложности. Первая касается особенностей самого подхода, вторая –ситуации со специалистами и образованием в России.
Начнем с первой. Реляционная перспектива не является унитарной системой мысли. Она не организована вокруг единой теоретической модели или унифицированного набора теоретических принципов. И не поставляется с предписанной терапевтической позицией (не существует реляционной техники).
Отсюда – множество разнообразных, а порой противоречивых реляционных голосов, звучащих в этой «большой палатке» (как они сами себя называют) с вывеской «реляционный психоанализ». Дарлин Эренберг, Роберт Гроссмарк, Карен Марода, Стивен Купер, Тони Басс, Кен Корбетт, Льюис Арон, Пол Вэхтел – некоторые из этих специалистов работают с вывертом в 180 градусов по отношению друг к другу, но все они – реляционные.
(продолжение)
Вторая сложность.
Для русскоязычных специалистов возможность учиться реляционному психоанализу/психотерапии появилась совсем недавно. И образовательные программы пока что построены по моделям повышения квалификации, проф.переподготовки для специалистов с уже имеющимися знаниями по психотерапии.
Слушателями подобных программ выступают коллеги с разными взглядами и психотерапевтическими бэкграундами (психологи психоаналитической ориентации, гештальт-терапевты, транзактные аналитики, психоаналитические терапевты того или иного направления и т.д.).
Пройденное обучение не отменяет прошлое и не стирает различий между коллегами. Они не начинают работать одинаково «реляционным» образом, реализуя в своей работе унифицированную модель «реляционного терапевта». Каждый терапевт работает, исходя из своих личностных особенностей, своего предыдущего образования, опыта личной терапии и супервизии.
Учитывая вышеописанное нюансы, когда коллеги просят меня посоветовать «реляционного терапевта», я всегда в ответ прошу уточнить, какой именно терапевт и для чего нужен? И затем стараюсь лаконично объяснить то, что развернуто написал выше. Теперь буду ссылаться на этот пост.
Вторая сложность.
Для русскоязычных специалистов возможность учиться реляционному психоанализу/психотерапии появилась совсем недавно. И образовательные программы пока что построены по моделям повышения квалификации, проф.переподготовки для специалистов с уже имеющимися знаниями по психотерапии.
Слушателями подобных программ выступают коллеги с разными взглядами и психотерапевтическими бэкграундами (психологи психоаналитической ориентации, гештальт-терапевты, транзактные аналитики, психоаналитические терапевты того или иного направления и т.д.).
Пройденное обучение не отменяет прошлое и не стирает различий между коллегами. Они не начинают работать одинаково «реляционным» образом, реализуя в своей работе унифицированную модель «реляционного терапевта». Каждый терапевт работает, исходя из своих личностных особенностей, своего предыдущего образования, опыта личной терапии и супервизии.
Учитывая вышеописанное нюансы, когда коллеги просят меня посоветовать «реляционного терапевта», я всегда в ответ прошу уточнить, какой именно терапевт и для чего нужен? И затем стараюсь лаконично объяснить то, что развернуто написал выше. Теперь буду ссылаться на этот пост.
«Ты – такая сука», - настаивает Карен, - «Ты холодная, бесчувственная и не дающая. Ты никогда не была для меня – никогда. Я имею ввиду, иногда ты притворяешься, но это всё поверхностно. Глубоко внутри … там просто лёд. Наименьшее, что ты можешь сделать – это признать это».
Я ошеломленно смотрю на Карен, пораженная интенсивной ненавистью в её голосе. Я думаю о внеурочных сессиях, о дополнительных телефонных звонках, о многих героических попытках «быть для неё», которые, кажется, исчезают в такие моменты.
Я стараюсь держаться за её ненавистный образ меня, работать с ним клинически, понимать его смысл и историю. Но параллельно с моей терапевтической самостью, я вскипаю от её описания меня и борюсь с ним. Мне стыдно за то, что я чувствую.
Есть что-то в понятии «работа через отрицательный перенос» или «бытие плохим объектом», что кажется каким-то не соответствующим этому моменту – слишком в прошлом, слишком в другом, слишком определяемо через искажение – чтобы ухватить то, что сейчас происходит.
Ибо в этот момент не просто Карен ненавидит меня, или что я добралась до места, где я её ненавижу. Я считаю, что самым важным здесь является то, что мы вместе добрались до места, в котором я ненавижу ту себя, которой я стала с ней.
Я и есть та сука, которую она описывает, и я ужасаюсь и холодею от льда, который лежит под поверхностью, застыв над колодцем добрых намерений и симпатии, которые в другие времена характеризуют наши более любящие отношения, которые у нас «также» есть.
...
Я давно считаю, что стать «плохим объектом» для пациента, вызывать «негативный перенос» - не такая уж сложная терапевтическая задача. На самом деле, это гораздо более простая задача, чем многие из нас предпочли бы, несмотря на всё наше понимание важности этого для терапевтической работы.
Но простое становление плохим объектом для пациента не подрывает в аналитике ощущение здравомыслия, границ и внутреннее терапевтическое намерение. Сам язык предполагает, что мы позволяем пациентам использовать нас для какой-то терапевтической задачи.
Плохой объект, которым мы становимся, является плохим объектом пациента, спроецированным на нас или в нас; находящимся там временно; временным арендатором или взломщиком.
Мы можем «удерживать» такие плохие объекты, не теряя способности к само-рефлексии и более умеренного осмысления значений таких переносных/контрпереносных ситуаций. Мы можем думать о том, кем являются эти объекты для пациента. Мы можем исследовать наш контрперенос в качестве подсказок к такому пониманию. Наши границы остаются неизменными. Наше мышление, хотя измененное и аффектированное, остается ясным.
Даже когда нами руководит проективная идентификация, и мы оказываемся захвачены проекцией, которая пускает корни и процветает внутри нас, мы понимаем, что этот опыт является частью терапевтического процесса, чем-то болезненным, но исходящим от пациента, чем-то, что оставит нас, когда час закончится.
По сути, мы чувствуем, что делаем хорошую, трудную, но необходимую терапевтическую работу, наполненную какой-то разновидностью плохости, которая принадлежит прошлому пациента – к его внутреннему объектному миру. Мы остаемся сосредоточенными. Мы чувствуем себя терапевтами. Мы не теряем рассудок.
А вот что не так уж легко и что, на мой взгляд, представляет собой гораздо большую терапевтическую сложность, так это найти способ вызвать и справиться с проявлениями наших самых секретных и постыдных «плохих самостей» (наших собственных и пациентов) – тех нуждающихся, жадных, завистливых, ненавидящих, манипулятивных, заносчивых частей самости, которые выросли в отношениях с нашими плохими объектами, в отношениях с диссоциированными и вынесенными вовне плохими состояниями самости наших родителей.
Я считаю, что именно эти самости терроризируют нас изнутри, наполняют нас стыдом, ненавистью и отвращением к себе, питают неустанные повторения и внутренне составляют моменты непереносимого терапевтического тупика.
...
Я ошеломленно смотрю на Карен, пораженная интенсивной ненавистью в её голосе. Я думаю о внеурочных сессиях, о дополнительных телефонных звонках, о многих героических попытках «быть для неё», которые, кажется, исчезают в такие моменты.
Я стараюсь держаться за её ненавистный образ меня, работать с ним клинически, понимать его смысл и историю. Но параллельно с моей терапевтической самостью, я вскипаю от её описания меня и борюсь с ним. Мне стыдно за то, что я чувствую.
Есть что-то в понятии «работа через отрицательный перенос» или «бытие плохим объектом», что кажется каким-то не соответствующим этому моменту – слишком в прошлом, слишком в другом, слишком определяемо через искажение – чтобы ухватить то, что сейчас происходит.
Ибо в этот момент не просто Карен ненавидит меня, или что я добралась до места, где я её ненавижу. Я считаю, что самым важным здесь является то, что мы вместе добрались до места, в котором я ненавижу ту себя, которой я стала с ней.
Я и есть та сука, которую она описывает, и я ужасаюсь и холодею от льда, который лежит под поверхностью, застыв над колодцем добрых намерений и симпатии, которые в другие времена характеризуют наши более любящие отношения, которые у нас «также» есть.
...
Я давно считаю, что стать «плохим объектом» для пациента, вызывать «негативный перенос» - не такая уж сложная терапевтическая задача. На самом деле, это гораздо более простая задача, чем многие из нас предпочли бы, несмотря на всё наше понимание важности этого для терапевтической работы.
Но простое становление плохим объектом для пациента не подрывает в аналитике ощущение здравомыслия, границ и внутреннее терапевтическое намерение. Сам язык предполагает, что мы позволяем пациентам использовать нас для какой-то терапевтической задачи.
Плохой объект, которым мы становимся, является плохим объектом пациента, спроецированным на нас или в нас; находящимся там временно; временным арендатором или взломщиком.
Мы можем «удерживать» такие плохие объекты, не теряя способности к само-рефлексии и более умеренного осмысления значений таких переносных/контрпереносных ситуаций. Мы можем думать о том, кем являются эти объекты для пациента. Мы можем исследовать наш контрперенос в качестве подсказок к такому пониманию. Наши границы остаются неизменными. Наше мышление, хотя измененное и аффектированное, остается ясным.
Даже когда нами руководит проективная идентификация, и мы оказываемся захвачены проекцией, которая пускает корни и процветает внутри нас, мы понимаем, что этот опыт является частью терапевтического процесса, чем-то болезненным, но исходящим от пациента, чем-то, что оставит нас, когда час закончится.
По сути, мы чувствуем, что делаем хорошую, трудную, но необходимую терапевтическую работу, наполненную какой-то разновидностью плохости, которая принадлежит прошлому пациента – к его внутреннему объектному миру. Мы остаемся сосредоточенными. Мы чувствуем себя терапевтами. Мы не теряем рассудок.
А вот что не так уж легко и что, на мой взгляд, представляет собой гораздо большую терапевтическую сложность, так это найти способ вызвать и справиться с проявлениями наших самых секретных и постыдных «плохих самостей» (наших собственных и пациентов) – тех нуждающихся, жадных, завистливых, ненавидящих, манипулятивных, заносчивых частей самости, которые выросли в отношениях с нашими плохими объектами, в отношениях с диссоциированными и вынесенными вовне плохими состояниями самости наших родителей.
Я считаю, что именно эти самости терроризируют нас изнутри, наполняют нас стыдом, ненавистью и отвращением к себе, питают неустанные повторения и внутренне составляют моменты непереносимого терапевтического тупика.
...
(продолжение)
...в такие обостренные моменты тупика что-то в моем текущем взаимодействии с этим пациентом вынуждает меня осознавать то, что является и всегда являлось «плохим» внутри меня, что-то, что я знаю и всегда знала, что относится к той части меня, которую я последовательно выбираю избегать и отрицать.
Я предполагаю, что страстной миссией этих заполненных виной и стыдом состояний самости (как в пациенте, так и в аналитике) является стремление предсказать, найти и спровоцировать всё самое худшее в другом, чтобы буквально выгнать всё плохое из себя – убедиться, что плохость комфортно лежит за пределами самости.
...
Я часто ловлю себя на том, что участвую в какой-то битве не на жизнь, а на смерть за свое здравомыслие и душевную целостность.
Я часто чувствую себя загнанной в положение, в котором единственный способ подтвердить здравомыслие пациента и его восприятие реальности – это принять видение себя, которое настолько ядовито и злокачественно, что кажется угрожающим моему собственному чувству стабильности и идентичности, и я сама начинаю чувствовать себя сумасшедшей.
Присутствие психически ненормального родителя – того, кто навязал уязвимому ребенку принятие безумной реальности в качестве необходимого условия для любовных отношений – витает в приемной, источая злокачественное и серное зловоние, подпитывая игру в проективно-интроективную горячую картошку, из которой мы с пациентом изо всех сил пытаемся выйти невредимыми.
В нашей борьбе есть отчаянное неистовство, как будто мы играем в детскую карточную игру «Старая Дева», в которой темная и зловещая Пиковая дама крадется вокруг стола – то в одной руке, то в другой, то во мне, то в тебе, выскакивая то тут, то там: «Не я, она мне не нужна. Избавьтесь от нее, передайте её кому-нибудь другому. Я не хочу, чтобы меня оставили с ведьмой-королевой».
Возможно, дилемма в диадических отношениях такова: если это не я, то это должен быть ты. И как мы можем допустить наличие такой токсичности, если королева живет в нас обеих и ни в одной из нас одновременно?
________________________________
Коллеги, в группах чтения реляционной литературы мы добрались до культовой статьи Джоди Дэвис «И вообще, чьи мы плохие объекты на самом деле?». На очереди ее дискуссия с Питером Фонаги и Джессикой Бенджамин.
...в такие обостренные моменты тупика что-то в моем текущем взаимодействии с этим пациентом вынуждает меня осознавать то, что является и всегда являлось «плохим» внутри меня, что-то, что я знаю и всегда знала, что относится к той части меня, которую я последовательно выбираю избегать и отрицать.
Я предполагаю, что страстной миссией этих заполненных виной и стыдом состояний самости (как в пациенте, так и в аналитике) является стремление предсказать, найти и спровоцировать всё самое худшее в другом, чтобы буквально выгнать всё плохое из себя – убедиться, что плохость комфортно лежит за пределами самости.
...
Я часто ловлю себя на том, что участвую в какой-то битве не на жизнь, а на смерть за свое здравомыслие и душевную целостность.
Я часто чувствую себя загнанной в положение, в котором единственный способ подтвердить здравомыслие пациента и его восприятие реальности – это принять видение себя, которое настолько ядовито и злокачественно, что кажется угрожающим моему собственному чувству стабильности и идентичности, и я сама начинаю чувствовать себя сумасшедшей.
Присутствие психически ненормального родителя – того, кто навязал уязвимому ребенку принятие безумной реальности в качестве необходимого условия для любовных отношений – витает в приемной, источая злокачественное и серное зловоние, подпитывая игру в проективно-интроективную горячую картошку, из которой мы с пациентом изо всех сил пытаемся выйти невредимыми.
В нашей борьбе есть отчаянное неистовство, как будто мы играем в детскую карточную игру «Старая Дева», в которой темная и зловещая Пиковая дама крадется вокруг стола – то в одной руке, то в другой, то во мне, то в тебе, выскакивая то тут, то там: «Не я, она мне не нужна. Избавьтесь от нее, передайте её кому-нибудь другому. Я не хочу, чтобы меня оставили с ведьмой-королевой».
Возможно, дилемма в диадических отношениях такова: если это не я, то это должен быть ты. И как мы можем допустить наличие такой токсичности, если королева живет в нас обеих и ни в одной из нас одновременно?
________________________________
Коллеги, в группах чтения реляционной литературы мы добрались до культовой статьи Джоди Дэвис «И вообще, чьи мы плохие объекты на самом деле?». На очереди ее дискуссия с Питером Фонаги и Джессикой Бенджамин.
Когда инаковость другого не угрожает собственной идентичности, наши различия могут быть источником взаимного роста.
Если на заре жизни ребенка (в начале строительства домика его личности) что-то пошло не так, он становится в какой-то степени бездомным, ему не на что опереться внутри себя.
Порой к такому исходу могут приводить события, с которыми его психика справиться не в состоянии, а заботящиеся лица не смогли помочь своему чаду "переварить" случившееся.
В результате в его домике разгуливает ураган, грозящий разрушить и без того еще хрупкие помещения. Чтобы справиться с нависшей катастрофой, психика "замуровывает" комнаты, на которые обрушилось стихийное бедствие, оставляя для проживания небольшие кусочки жилплощади, островки безопасности.
Завывание сквозняков, возня крыс, скрипы, шорохи испуганно принимаются за присутствие чудищ-юдищ за заколоченной дверью. И мне приходится прятаться от самого себя.
Диссоциация, засучив рукава, укутывает целые куски меня в забытье, изолируя то, что невозможно пережить, туда, где его невозможно найти. «Ты себя больше не побеспокоишь».
В результате сужается экспериентальный размах себя, возможность быть живым определенным образом. Теперь разнообразия Кать/Петь внутри этого Кати/Пети становится меньше.
В этом плане диссоциация – это всегда маленькая смерть. Ради жизни. Мне нужно стать немного мертвым, чтобы продолжать оставаться «живым».
«Умерщвляет» не травма, «умерщвляет» диссоциация (травма – это когда ты последний раз был живым). Мощные диссоциативные защиты ответственны также и за последующее горестное знание, что существует жизнь, которая чувствуется отобранной, непрожитой.
Несмотря на все эти выселения, с травматическим опытом есть парадоксальная проблема: он не забывается. Он не просто спокойно лежит за каменной стеной. Все наоборот, он никак не может быть здоровым образом забыт, это — узник, который навечно застрял в настоящем.
Он беспризорник. Который отчаянно стучится в дверь нашего сознания, чтобы наконец обрести дом. Быть услышанным, пережитым и осмысленным в контексте первоначальных событий.
Мне здесь всегда вспоминаются страшилы из фильмов ужасов. Какая-нибудь девочка-привидение, которая достает всех, пока те наконец не узнают ужасную историю о ее жизни и смерти, после чего она перестает мучить героев фильма. Как будто все, что хотел этот призрак, этот быть познанным и соразделенным в своей невыносимой истории.
Порой к такому исходу могут приводить события, с которыми его психика справиться не в состоянии, а заботящиеся лица не смогли помочь своему чаду "переварить" случившееся.
В результате в его домике разгуливает ураган, грозящий разрушить и без того еще хрупкие помещения. Чтобы справиться с нависшей катастрофой, психика "замуровывает" комнаты, на которые обрушилось стихийное бедствие, оставляя для проживания небольшие кусочки жилплощади, островки безопасности.
Завывание сквозняков, возня крыс, скрипы, шорохи испуганно принимаются за присутствие чудищ-юдищ за заколоченной дверью. И мне приходится прятаться от самого себя.
Диссоциация, засучив рукава, укутывает целые куски меня в забытье, изолируя то, что невозможно пережить, туда, где его невозможно найти. «Ты себя больше не побеспокоишь».
В результате сужается экспериентальный размах себя, возможность быть живым определенным образом. Теперь разнообразия Кать/Петь внутри этого Кати/Пети становится меньше.
В этом плане диссоциация – это всегда маленькая смерть. Ради жизни. Мне нужно стать немного мертвым, чтобы продолжать оставаться «живым».
«Умерщвляет» не травма, «умерщвляет» диссоциация (травма – это когда ты последний раз был живым). Мощные диссоциативные защиты ответственны также и за последующее горестное знание, что существует жизнь, которая чувствуется отобранной, непрожитой.
Несмотря на все эти выселения, с травматическим опытом есть парадоксальная проблема: он не забывается. Он не просто спокойно лежит за каменной стеной. Все наоборот, он никак не может быть здоровым образом забыт, это — узник, который навечно застрял в настоящем.
Он беспризорник. Который отчаянно стучится в дверь нашего сознания, чтобы наконец обрести дом. Быть услышанным, пережитым и осмысленным в контексте первоначальных событий.
Мне здесь всегда вспоминаются страшилы из фильмов ужасов. Какая-нибудь девочка-привидение, которая достает всех, пока те наконец не узнают ужасную историю о ее жизни и смерти, после чего она перестает мучить героев фильма. Как будто все, что хотел этот призрак, этот быть познанным и соразделенным в своей невыносимой истории.
Травма - это не только когда произошло то, что не должно было произойти, но и когда не произошло то, что должно было произойти.
Коллеги, в ближайшее время начну публиковать свои размышления о реляционном психоанализе в формате аудио-сообщений. Так было в самом начале, пока я не начал просто дублировать сюда посты из своей страницы на Фейсбуке.
Коллеги, с вами по-прежнему Александр Левчук. И у меня хорошая новость – открывается российское отделение Международной ассоциации реляционного психоанализа и психотерапии (IARPP Russia). Отсюда переименование канала.
Наша группа в Фейсбуке
https://www.facebook.com/groups/iarpp.russia
Скоро будет сайт.
В этом Телеграмм канале теперь будут не только текстовые материалы, но также аудио- и видеоподкасты, прямые эфиры и еще много интересного изнутри реляционного вселенной.
Наша группа в Фейсбуке
https://www.facebook.com/groups/iarpp.russia
Скоро будет сайт.
В этом Телеграмм канале теперь будут не только текстовые материалы, но также аудио- и видеоподкасты, прямые эфиры и еще много интересного изнутри реляционного вселенной.
КОЛЛОКВИУМ 16-27 ИЮНЯ 2021 ГОДА
Коллеги, один раз в полгода IARPP проводит онлайн-коллоквиум. На обсуждение выносится значимая статья по определенной теме. Приглашается автор статьи и несколько известных реляционных психоаналитиков из разных стран. Несколько дней они обсуждают материал. Затем дискуссия открывается для всех желающих со всего мира. Процесс обсуждения происходит в формате отправки и получения писем по электронной почте.
Темой этого полугодия стала травматическая потеря и связанные с ней психические процессы (в частности, горевание и препятствия к нему). Автор статьи, Джули Герхардт, отважно делится с нами опытом пребывания рядом с умирающим от рака супругом, невозможностью ему помочь и тем сокрушительным состоянием психического опустошения, которое возникло после его смерти. На своем травматическим примере она исследует различные психоаналитические идеи о травме, потере, горе, меланхолии, опустошении, которое возникает на фоне потери и не позволяет ее оплакать, и многое другое.
Все эти темы прямо или косвенно, в большей или меньшей степени, но коснулись каждого из нас в этот непростой период пандемии, в котором нам довелось жить.
Коллеги, мы договариваемся о том, чтобы нам можно было разместить русскоязычный перевод этой статьи здесь в группе. А также чтобы мы могли здесь поделиться наиболее интересными моментами из итоговой дискуссии.
Сама дискуссия будет проходить с 16 по 27 июня.
Для обсуждения этой статьи приглашены ряд известных психоаналитиков из разных стран, специализирующихся на затронутых темах. Это: Кристина Бонуччи (Италия), Сьюзан Клебанофф (США), Тони Корнер (Австралия), Рина Лазар (Израиль), Карла Родригез Эскенаро (Мексика), Джилл Салберг (США), Сели Шварц (ЮАР), Шомер Цвеллинг (США).
На этом коллоквиуме у нас будет возможность соразделить с коллегами личные опыты потерь и их последствий, а также обсудить ряд теоретических и клинических моментов. В частности:
– сравнить различные концепты горевания в психоаналитической литературе;
– проанализировать ограничения фрейдовских концептов горя и меланхолии;
– обсудить современные представления о горе и потере;
– понять использование Герхардт ее авторского концепта «опустошения» (devastation);
– обсудить клинические примеры состояния опустошения;
– поговорить о факторах, которые способствуют и которые мешают процессу горя.
Если кто-то из вас является членом IARPP, будет ждать вас на коллоквиуме. А всех остальных приглашаем в группу на Фейсбуке и будем максимально информировать (часть информации будем выкладывать здесь).
Коллеги, один раз в полгода IARPP проводит онлайн-коллоквиум. На обсуждение выносится значимая статья по определенной теме. Приглашается автор статьи и несколько известных реляционных психоаналитиков из разных стран. Несколько дней они обсуждают материал. Затем дискуссия открывается для всех желающих со всего мира. Процесс обсуждения происходит в формате отправки и получения писем по электронной почте.
Темой этого полугодия стала травматическая потеря и связанные с ней психические процессы (в частности, горевание и препятствия к нему). Автор статьи, Джули Герхардт, отважно делится с нами опытом пребывания рядом с умирающим от рака супругом, невозможностью ему помочь и тем сокрушительным состоянием психического опустошения, которое возникло после его смерти. На своем травматическим примере она исследует различные психоаналитические идеи о травме, потере, горе, меланхолии, опустошении, которое возникает на фоне потери и не позволяет ее оплакать, и многое другое.
Все эти темы прямо или косвенно, в большей или меньшей степени, но коснулись каждого из нас в этот непростой период пандемии, в котором нам довелось жить.
Коллеги, мы договариваемся о том, чтобы нам можно было разместить русскоязычный перевод этой статьи здесь в группе. А также чтобы мы могли здесь поделиться наиболее интересными моментами из итоговой дискуссии.
Сама дискуссия будет проходить с 16 по 27 июня.
Для обсуждения этой статьи приглашены ряд известных психоаналитиков из разных стран, специализирующихся на затронутых темах. Это: Кристина Бонуччи (Италия), Сьюзан Клебанофф (США), Тони Корнер (Австралия), Рина Лазар (Израиль), Карла Родригез Эскенаро (Мексика), Джилл Салберг (США), Сели Шварц (ЮАР), Шомер Цвеллинг (США).
На этом коллоквиуме у нас будет возможность соразделить с коллегами личные опыты потерь и их последствий, а также обсудить ряд теоретических и клинических моментов. В частности:
– сравнить различные концепты горевания в психоаналитической литературе;
– проанализировать ограничения фрейдовских концептов горя и меланхолии;
– обсудить современные представления о горе и потере;
– понять использование Герхардт ее авторского концепта «опустошения» (devastation);
– обсудить клинические примеры состояния опустошения;
– поговорить о факторах, которые способствуют и которые мешают процессу горя.
Если кто-то из вас является членом IARPP, будет ждать вас на коллоквиуме. А всех остальных приглашаем в группу на Фейсбуке и будем максимально информировать (часть информации будем выкладывать здесь).
Коллеги, выше – первый аудиоподкаст.
Кратко рассказываю про происхождение реляционного подхода, в какой атмосфере он возник, какие события за это ответственны и т.п.
Дальше будем дополнять.
Впереди также – видеобеседы, интервью с зарубежными специалистами.
Кратко рассказываю про происхождение реляционного подхода, в какой атмосфере он возник, какие события за это ответственны и т.п.
Дальше будем дополнять.
Впереди также – видеобеседы, интервью с зарубежными специалистами.
Ниже – следующий выпуск аудиоподкаста.
В нем мы расскажем, о чем писали в первых реляционных работах, на каких вопросах сосредотачивались реляционные психоаналитики первого поколения.
[Теперь наши аудиоподкасты можно послушать в сервисах Apple, Spotify и многих других – полный список опубликуем на нашем сайте]
[А еще мы добавили возможность комментировать публикации здесь. К сожалению, она доступна только для новых сообщений, начиная с этого и далее]
В нем мы расскажем, о чем писали в первых реляционных работах, на каких вопросах сосредотачивались реляционные психоаналитики первого поколения.
[Теперь наши аудиоподкасты можно послушать в сервисах Apple, Spotify и многих других – полный список опубликуем на нашем сайте]
[А еще мы добавили возможность комментировать публикации здесь. К сожалению, она доступна только для новых сообщений, начиная с этого и далее]