Коммунисты

Я сидел на простой табуретке за деревянным тяжелым столом. Стол был освещен только настольной лампой. В круге света лежали большой клубок шерстяных ниток и толстая вязальная спица.

В дальнем, верхнем тёмном углу комнаты клубились коммунисты. Пока что они просто митинговали. Шли строем. Выкрикивали лозунги. Несли какие-то транспаранты. Это было начало процесса.

Через некоторое время они непременно устроят революцию. Настанут голод и террор. Рухнет привычный уклад. Будут убивать образованных людей. А у меня два высших образования.

Нужно было что-то делать. Нельзя было всё оставлять как есть. Если оставить всё как есть, дело кончится пытками и расстрелами.

Я подумал, о том, что в принципе я могу сделать. Вариантов было не так уж и много. Можно было швырнуть в коммунистов клубок. Но клубок был мягким и не причинил бы вреда повстанцам. Можно было кинуть в них спицу. Но она выглядела слишком лёгкой и до коммунистов просто бы не долетела.

И тут меня осенило. Я вставил спицу в клубок и швырнул в клубящийся коммунистический рой эту конструкцию. Коммунисты тут же заметили меня рядом с лампой и ринулись сразу всей массой. Кто-то из них нёсся ко мне на коне и с шашкой, кто-то целился в меня из трёхлинейки. Все дула пролетарских орудий сразу же повернулись в мою сторону.

В последнюю секунду я подумал о том, что я мог сделать ещё? Бросить вы них лампой? Но остаться наедине с неминуемой смертью в кромешной тьме было бы совсем грустно...
____
Изображение: "Большевики берут Тульский Арсенал" художник Пеньков Алексей Иванович

Многие слышали о том, что в Древнем Риме водопроводные трубы делали из свинца. Однако не все представляют себе, в каких объёмах граждане Рима эти свинцовые трубы пиздили.

Зачем древние римляне крали водопроводные трубы? Вы можете подумать, что для того, чтобы сделать из них себе зубные пломбы. В Риме же была "свинцовая стоматология", во многом объясняющая постепенное тотальное опизденение тех слоёв римского общества, которые могли себе позволить услуги стоматолога.

Однако всё много сложнее. Делать зубные пломбы из водопроводных труб считалось дурным знаком. Трубы впитывали в себя "энергии города и мира", которым было совершенно не место во рту приличного гражданина.

Водопроводные трубы крали в первую очередь из-за этих самых энергий. Что плохо в зубной пломбе, то хорошо в магической табличке.

То есть римляне делали из краденных труб магические таблички (tabella defixionis), на которых набивали целевые заклинания и потом оставляли таблички в храмах богов, которых они заклинали. В некоторые таблички втыкали например гвоздь с креста, и прочий б/у крепёж, использовавшийся при распятьях.

Понятно, что всё это дело представляло собой крупную индустрию. И торговля краденными водопроводными трубами, и реализация поддельного эквипмента казнённых, и целевая обработка такого сорта материала.

Заклинатели желали самых разнообразных вещей. Например сохранилась магическая свинцовая табличка с пожеланием чирьев на задницы всем посетителям некоторых определённых бань.

Источник всех этих ценнейших сведений - свежий ролик от "Записок на манжетах Платона", целиком посвященный античной магии.

Свежих роликов обсуждаемого канала я всегда жду с особенным нетерпением. Поскольку мало есть вещей, интересующих меня больше, чем забытые древние культуры востока и причудливые формы античного и прото-античного мракобесия.
________________
Изображение: tabella defixionis пробитая юзаным гвоздём, выдернутым из креста для распятия.

Дефолтный человек и конструктивная мизантропия
Недавно мы разговорились с одним человеком, которого я считаю своим хорошим другом и даже важным учителем. Мы обсуждали роль активного художника в современном обществе. Я сказал, что предпочитаю работать “против людей”, а не “для людей”.

Я отметил, что в генетически общинных, в первую очередь азиатских, культурах, таких как китайская, японская или тайская, деятельность художника всегда и безоговорочно происходит в направление “для людей”. Это одновременно означает и то, что задача “быть понятым” в этих культурах полностью возложена на художника. Никакие игры вокруг “непонятен, зато уникален” в этой конфигурации отношений художника и людей не имеют смысла. Если твою книгу не читают, значит книга не удалась. Разговор окончен.

Само собой, в больших азиатских культурах такое положение вещей обусловлено буквальной биологией азиатского человека. Дальневосточные азиаты получают принципиально больше удовольствия от общения с близкими и от прочих социальных стимулов, нежели европейцы. Это явление подтверждено несколькими исследованиями.

В больших азиатских культурах принадлежность к сообществу и служение ему стОит принципиально больше, чем в Европе. И, следует отметить, что и награда за “верное служение людям” там полагается более высокая, как в эндокринном, так и в социально-финансовом смысле. Однако и наказание для не желающих служить людям отщепенцев предусмотрено очень болезненное.

Забавно, что в американской культуре наблюдается подобный эффект, однако это чистая конвергенция. Культура США в крайней степени индивидуалистическая. Независимость индивидуума в ней обеспечивается личным доходом и больше никак. Отсюда и следует ситуация, при которой книга ценна ровно настолько, насколько хорошо она продаётся. То есть ценность художественного явления определяется только готовностью людей его потреблять. И в этом случае “проблема быть понятым” снова оказывается на хрупких плечах художника.

Само-собой, такие конструкции художественного поля очень неплохо генерят мизантропическое и трудно-понимаемое искусство. Гиперподчинённость личности сообществу порождает большое количество боли и протеста. И носители этих протеста и боли производят и потребляют весь тот объём японской и американской “альтернативной культуры”, который мы имеем.

В результате получается, что объем “альтернативной культуры”, как в просвещенных странах Азии, так и в США всегда немного больше, чем объём “культуры для людей”. Почему так? Ну, например, потому что протест и боль генерятся и мейнстримной культурой и ее антагонистом. А эйфория и покой только мейнстримом, да и то не у всех.

Традиционной альтернативой этому подходу к творчеству является подход европейский. Тут художник мыслится не нуждающимся в основаниях экспертом. Он должен вести свою игру, поскольку только он понимает, что и как надо делать. Обыватель же не понимает ни болта. Ответственность “за непонимание” лежит на обывателе. Но ни каких плюшек это художнику не даёт. Ну разве что обыватель становится мотивирован понимать художника, в случае, если он отчего-то вдруг решил перестать быть обывателем. А на то, чтобы это переставать иногда возникает неплохо профинансированная мода.

В итоге, в результате работы экономики, получается совершенно такая же архитектура, базирующаяся на противоположной идеологии. То бишь по дефолту европейский художник идет против массового запроса, трикстирует, и вообще корчит из себя немытого Рембо в канареечном галстуке. Тем кому удаётся преуспеть на этом пути, ставят памятники. Некоторая часть устает и уходит выполнять массовый запрос, искренне и глубоко ненавидя при этом своего потребителя. Остальные спиваются-старчиваются или же уходят в парикмахеры.

Мы в очередной раз обнаружили, что направленные в противоположные стороны тропки приводят в одно и тоже место. Это вообще часто случается в больших хаотических машинах. Не важно в какой фазе находится колебание. Важна его амплитуда.

Так почему же я выбираю европейскую модель самоощущения художника?

В первую очередь потому что я предпочитаю быть честным с собой и потому что я надух не переношу лицемерия. Я не считаю дефолтного человека не только заслуживающим служения. Я не считаю его приемлемым.

Я имею некоторое представление о биологической машине, которая называется человеком. Я неплохо знаю историю. И я понимаю, что человек в его дефолтном состоянии - это крайне отвратительное животное.

То бишь я не гуманист. Я именно что мизантроп. Мне отвратителен человек в его первоначальном и девственном состоянии. И это отвращение является для меня самого мощной мотивацией преодолевать дефолтного человека в себе.

Важно отметить, что социальная вовлеченность личности может нивелировать её интеллектуальный и нравственный запрос. Например, живя среди русских помещиков-крепостников или среди американских плантаторов-рабовладельцев девятнадцатого века, и любя их (мораль предполагает непременную любовь к ближнему в качестве первостепенной добродетели), автоматически станешь нечувствительным к конюшенным пыткам рабов и традиционным рождественским банным изнасилованиям. А то и вкус ко всему этому преобрести можно…

Это же касается интеллектуальной сферы. Симпатизируя простому кабацкому люду , достаточно быстро утрачиваешь привычку к чтению, умыванию и состоянию трезвости.

Социалисты любят оправдывать пытки и расстрелы тем, что человек - это социальное существо. Я не оспариваю, что человек существо социальное. Я просто понимаю, что социум - это сорт наркотика. Социальные игры дают эйфорию и самоуверенность. Однако глубокая социальная вовлеченность непременно приводит человека к тому, что он начинает подражать принятому в социуме поведенческому нормативу. Это тёмная сторона функции зеркальных нейронов. Мы перманентно неосознанно научаемся. В том числе и всякой мерзости.

Таким образом, в позиции отвращения к дефолтному человеку меньше лицемерия. Она лучше годится для осознанного построения на ней поведенческой стратегии, чем одобряемая общественной моралью позиция лилейного человеколюбия.

Для того, чтобы привести себя в приемлемое с точки зрения разумного существа нравственное и когнитивное состояние, надо сначала увидеть себя без “розовых очков соответствия норме”. Если в округе все насилуют дворовых девок, почувствовать отвращение к насильнику в себе - это вовсе не простое интеллектуальное усилие. Оно требует опоры в виде представления о недопустимости насилия, которое следует почерпнуть из непопулярных в твоём обществе книг. А откуда ещё?

Так же оно требует открытого противостояния общественным нормам. Естественным образом насильники не любят тех, кто не одобряет насилия. Более того, тех кто не одобряет насилия насильники насилуют.

В общем мне видится, что конструктивная мизантропия - это значительно более надежный фундамент для построения творческой и созидательной личности, нежели лицемерное дефолтное человеколюбие.

Человек - это то, что необходимо преодолеть. Это слова Ницше. Однако я не считаю себя ницшеанцем. Я не верю в возможность действительного сверхчеловека. Я просто понимаю, что для того, чтобы превратить дефолтного человека в сколько-нибудь приемлемое мыслящее существо требуются серьезные усилия. А значит, требуется и мотивация, которую решительно негде взять тому, кто лицемерно “любит простых людей”.

Обещанная книжка Фридмана о японских мифах, кому надо.

"Имя Сётоку означает «Святая добродетель». Согласно «Нихон сёки», изначально его звали иначе, а благочестивое прозвище принц принял в конце жизни. При рождении принца назвали Умаядо (буквально Дверь конюшни).
........
В ХХ веке портрет Сётоку не раз помещали на банкноты. Он стал и героем популярных манга, в том числе «Принц Страны Восходящего Солнца» (Хи идзуру токоро но тэнси, 1980–1984): в ней принц владеет магией, но с моральной точки зрения оказывается весьма неоднозначным и сексуально девиантным персонажем, который манипулирует всеми вокруг, что приводит к трагическому исходу."
__
Джошуа Фридман" Японские Мифы.

Сны - это просто сны, или Зигмунд Фрейд, как волосатый банан

Владимир Набоков вполне однозначно отзывался о Фрейде. Скажем в своих корнуоллских лекциях (пятидесятых годов) по европейской литературе он писал, что “Freud is the Viennese witch doctor.”.

Я сам буквально всегда играю в Diablo 3 именно за witch-doctor, однако образ благородного наркомана в костюме из перьев и с обсидиановым кинжалом в руке буквально диаметрально противостоит образу Зигмунда Фрейда. Фрейд совершенно не благороден, одет как скучнейший клерк и никакого живописного кинжала у него нет. Здесь очень хочется процитировать распавшегося нынче во смрадный прах экс-поэта Степанцова.

Попы! Когда бы вы курили
Тибетский мак и анашу,
И по китайски говорили,
И занимались бы ушу,
Когда б не конченые бляди,
А гейши вам давали еть,
На вас бы при любом раскладе
Приятней было бы смотреть.

Всё некогда сказанное о попах Степанцовым можно прямо отнести к Зигмунду Фрейду и к психоаналитикам. Но, давайте лучше вспомним, как и когда ещё Владимир Владимирович поминал старика Зигу.

В своем нашумевшем интервью журналу Playboy (1964) Набоков произносит фразу “Freudian voodooism and all that”. И в этом случае Владимир Владимирович оказывается крайне несправедлив по отношению к черным колдунам из Нового Орлеана. Вуду - это освободительная магическая система. Целью её является зомбировать жирных плантаторов, грязных полисменов и куклуксклановцев в кровавых балахонах, заставив их визжать и подпрыгивать под пулемётные пассажи Паркера и Монка в Cotton Club.

Учение же Фрейда совсем напротив жестко репрессивно и реакционно. Оно стремится поддержать непрестанно укрепляющуюся в конце девятнадцатого века дисциплинарную машину. Оно разыскивает всё ещё не обложенные дисциплинарными ограничениями области и создаёт возможность распространить и туда щупальцы “закона и порядка”.

В разное время Фрейд предлагает ограничивать материнскую нежность по отношению к сыновьям (якобы материнская ласка вызывает у мальчиков гомосексуальность), стимулирует общество ограничить отцов в нежности к дочерям, вешает на детей (в том числе и на грудных) подозрение в неумолимой тяге к убийству родителей. Наконец он превращает самое свободное и независимое пространство человеческой жизни, человеческие сны, в поднадзорную общей дисциплинарной системе территорию.

То есть к исконной пост-христианской дефолтной виновности человека Фрейдом присовокупляется ещё и “порочность снов”. Фрейд совершенно безапелляционно и произвольно утверждает обусловленность сновидений “подавленными запретными желаниями”.

Фактически институт психоанализа Фрейда - это ни что иное, как “жандармерия грёз”, чьей задачей является контроль и учёт в области недоступной для обычной жандармерии психической сферы.

Следующим пунктом я хочу вспомнить сборник писем и эссе Набокова Strong Opinions (1973). В этом сборнике, в одном из своих эссе, Набоков, утверждая неприемлемость психоанализа в области литературного творчества и литературной критики, заявляет “I am opposed to Freud, and I am opposed to Jung”.

Набоков - тончайший мастер конструирования характера. Его сложнейшие мотивационные конструкции реалистичны буквально в силу того, что писатель умеет сообщить моделируемой им реальности встроенную в “большую реальность” магичность.

Набоков занят серьёзным делом. Он филигранно моделирует сложнейшую психическую жизнь современного ему человека. И, конечно же, его не могут не раздражать психоаналитические клоуны, всю его жизнь кривляющиеся где-то на заднем плане, на фоне доставучих тоталитарных режимов. Надо ли говорить, что тоталитарные режимы - лучшая почва для произрастания примитивных и аляповатых моделей поведения человека.

Долгое время психология имела всего две модели поведения на выбор. фрейдистский психоанализ и бихевиоризм. Сегодня, когда стало совершенно понятно, что обе эти модели представляют собой полнейшую и однослойную лажу, психология буквально повисла в пустоте.

Подавляющее большинство практикующих сегодня психологов оказались попросту неспособны разобраться в нейрологии. Нейронные сети и каскады гормонов оказались решительно не постигаемы для “специалистов” привыкших считать, что в голове человека без конца крутится десяток вертепчиков, представляющих несколько обрывочных и архаичных мифологических сюжетов.

Действительная электрохимия мозга никак не хочет кормить ту бескрайнюю орду “принципиальных гуманитариев”, которая привыкла пастись на засеянном Фрейдом поле. Сейчас совершенно понятно, что поле это брезентовое, и растут на нём лишь алюминиевые, простите, огурцы. Но психоаналитики продолжают стоит по пятьдесят долларов в час, а обеспеченные домохозяйки продолжают эти деньги платить. Почему? Да потому что фрейдистская ахинея понятна домохозяйкам и окучивающим их “разговорным терапевтам”.

То есть можно сказать, что сегодня практика психоанализа - это буквальная магическая практика. Набоков был совершенно прав, когда называл психоаналитиков колдунами. Наука признала буквально все построения Фрейда и Юнга вопиющей и часто крайне токсичной лажей. Но наука не может запретить домохозяйкам продолжать всем этим пользоваться.

В юности Юнг вызывал у меня большее отторжение, нежели Фрейд. Юнг более отчётливо и вульгарно мистичен. Его конструкции буквально нахально магичны. И это не изящная “невидимая магия”, присутствующая в текстах того же Набокова, например. Это ярмарочный примитивный балаган ролевых архетипов и, трактуемых исключительно в “вагинально-фаллическом двоичном коде” символов.

Сейчас мне много более неприятен Фрейд. Всё же Юнг в большой степени романтик. Создаётся ощущение, что он на самом деле верил в тот волшебный ландшафт, который рисовал. С Фрейдом всё проще и страшнее. Фрейд - это клерк психического. Торговец приправленной сексом и доминированием ложью. Изобретатель новой формы порабощения человека. Порабощение через встраивание живой человеческой психики в тесную и примитивную, полностью выдуманную психическую машинерию.

Всё что придумал Фрейд - это ещё один способ упаковать секс и насилие для их продажи.

Рептилоидов и подвластных им иллюминатов, управляющих миром, разумеется не существует. Но есть гораздо менее властные и могущественные бородатые дядечки в скучных, уныло приличных костюмах. Эти дядечки вечно вонюченько перешептываются на заднем плане о том, как им ещё перепаковать древнюю, выдохшуюся и высохшую ложь для очередной перепродажи. Именно таким не слишком умным, очень властным, тщеславным, и начисто лишенным совести дядечкой и был Зигмунд Фрейд.

Ну и последнее что тут следует сказать - работы Фрейда - это очень плохая наука. Это вообще ни хера не наука.

Хорошая наука делается так. Сначала собираются факты. На основе собранных фактов генерятся гипотезы, эти факты объясняющие. Из множества гипотез отбирается та, которая обладает наибольшей объяснительной и предсказательной мощностью.

Фрейд делал всё с точностью до наоборот. Он выдумывал совершенно произвольный нарратив, в первую очередь стараясь, чтобы его свежая телега нравилась среднему буржуа и помогала властьпридержащему упырю. Для того, чтобы добиться первого, он старался всеми правдами и неправдами втащить в свою “гипотезу” тот или иной сексуальный конфликт. Причём этот конфликт он ещё и старался по максимуму обострить, вовлекая в нарратив инцест или даже отцеубийство. Для второго Фрейд непрестанно старался расширять зону контроля общества над личностью. В конечном счёте он распространил этот контроль даже на самое интимное, что есть у человека. На его сны.

Работы Фрейда - это не работы учёного. Это работы маркетолога. Подтверждения же правомочности своих “гипотез” Фрейд буквально всеми правдами и неправдами вытягивал из своих пациентов.

Само собой, пациенты которых Фрейд какими-то там одному ему одному известными способами уговорил нарассказать о себе разной ерунды, вдруг признавались, что они всё выдумали, а часто и в том, что помог им с выдумкой их доктор. Однако доктора никто за такое поведение не лишал разрешения, или чего там… Напротив, всякий раз сторонники всего этого бардака напирали на то, что с “теорией” всё отлично, просто её “интерпретация” была неверна.

Этот бардак продолжался десятки лет прямо посреди пространства науки о человеческом поведении, разлагая смежные области, и напряженно сопротивляясь всякому прогрессу в области изучения работы человеческого ума. И, как я уже сказал выше, даже сегодня, когда наука деликатным, но неумолимым жестом смахнула психоанализ со своего стола, эта колдунская муть продолжает практиковаться многими тысячами “специалистов” по всему миру.

Если людей, которые всерьёз полагают, что дефолтный грудничок хочет трахнуть свою мать и убить своего отца, практически не осталось, то ребят, продолжающих верить во фрейдистскую околесицу, касающуюся сновидений всё ещё великое множество. Во многом так происходит по двум причинам. Сны материя “запредельная”, по умолчанию внемирная, и ни одна концепция, объясняющая их работу не кажется слишком уж безумной. С другой стороны, о свежих гипотезах и теориях, описывающих работу и функцию сновидений в массмедиа говорится совсем мало.

Желание написать этот лонгрид родилось у меня после прочтения небольшой научно популярной книжки, посвященной мейнстримной на сегодняшний день гипотезе, объясняющей функцию и логику сновидений. Эта гипотеза называется NEXTUP (Network Exploration to Understand Possibilities). Как видно уже из названия, это нейрологическая гипотеза, объясняющая возникновение и свойства сновидений, специфическими эффектами, возникающими при функционировании нейросетей. Это книжка Антонио Задра и, Роберта Стикголда «Когда мозг спит. Сновидения с точки зрения науки».

Книжка на мой вкус очень хороша. Она проста для понимания даже теми, кто не погружался до этого в пучины нейрологии. Предложенная к пониманию модель изящна, и само-собой не имеет ничего общего с фрейдистскими выдумками.

Знание о человеческом уме - вообще одна из немногих областей в которых в последнее время всё сильно улучшилось. Обложку обсуждаемой книги я использую в качестве иллюстрации к этому лонгриду. Если вы сильно захотите эту книгу прочесть, свистните в коментах и я выложу её в Телеграмм.

Красивое болото.
Ступеньки у воды.
Сидит на них хипстота
На жопах на худых.

Никто нас не осудит.
Мы можем рядом сесть,
Пока такие люди
Сидят на жопах здесь.

Из моего частного письма хорошему другу:

Я был совершенно книжным ребёнком. Семья у меня была очень читающая и библиотека у нас дома была очень большой. Но дело даже не в этом. Дело в эскапизме.

Советская действительность была мне неприятна до содроганья. Единственное, что мне как-то нравилось, жить летом на Кавказе, в Крыму или в Запорожье. Там я лазал по горам, по морю на лодочке и по степи на велосипеде. Со сверстниками либо совсем не общался, либо образовывал странную замкнутую авторитарную стайку, в которой был коноводом...

Но как только начиналась коммуникация с советским обществом, школа там, дети во дворе или ещё что, мне начинало остро хотеть удавиться. Советские люди в массе были буквально омерзительны. Правила в их "коллективе" были одновременно жестокими и убогими... В общем мне хотелось бежать из этого мира. И я бежал в книги.

Поэтому я читал буквально запоем. То есть читал так, как алкоголики пьют и наркоманы торчат. и к чтению я имел те же мотивации, что алкоголик к запою. Я читал, чтобы забыть о том, в каком мире я живу.

Со временем мне удалось познакомиться с другими "читателями". Я вошел в тусовку "книжной фарцы". Вошел только потому, что хотел добывать книги, которые в СССР добыть было практически невозможно.

Я стоял с редкими книгами в переходе на Лубянке. "Сотрудники" сбывали нам, совершенным детям, книги выданные им "для ознакомления", и мы их потом прочитывали, ксерили, перепродавали. Это было задолго до моего галерейного опыта. Мне было тогда лет пятнадцать.

Плюс я состоял в "Вавилоне". Это был полу-подпольный союз юных авторов. Нечто среднее между ЛИТО и тайным обществом.

Помню, что у меня насчитывалось тогда три-четыре друга, читавших столько же, сколько я. Мы называли тех, кто не читает "трудящимися" и буквально не считали их за людей. Мир в котором мы жили был построен "трудящимися" и для "трудящихся". Нам в нём не было места. И мы бежали в выдуманные миры книг.

Сейчас я читаю наверное даже больше, чем тогда. Потому что тогда я читал только глазами, а сейчас, когда я, например, вожусь в саду, у меня в ушах непременно крутится аудиокнига. Правда сейчас я много больше читаю "научной и научно-популярной литературы", чем художественной.

Я очень рано понял, что существуют "штучные" и "конвейерные" тексты. Понятно, что интересовали меня только первые. Вот Грин интересовал, Стругацкие, Ларионова, Картассар, Маркес и так далее. А скажем Ефремов, Кинг или Желязны не интересовали ни капли.

Само собой меня очень занимали уникальные и масштабные вымышленные миры. Например Мир Полудня Стругацких, Хайнская Цивилизация Урсулы Ле Гуин, "Гринландия" Александра Грина и так далее. Такого рода миротворчество было самой настоящей магией. И это очень хотелось научиться делать. Я пытался создать свой вымышленный мир. Вселенную Сида Риппера. Но, как обычно это бывает в моей жизни, по мне в очередной раз ёбнуло обстоятельствами и я забросил проект. Я об этом очень жалею. Надеюсь однажды вернуться к нему.

Вообще я до сих пор полагаю, что имеют значение только читающие люди. Остальных лучше просто избегать. Они не важны. У них у всех в головах одинаковая штампованная хуйня. Продукт работы той или иной пропаганды. Настоящие книги - это вакцина, защищающая человека от воздействия подлого общества. От фактического зомбирования.
........
Я, кстати, потому и своих-генетических детей заводить не стал. Описанное отвращение к реальному миру у нас в семье усиливается. Это явно наследуемый признак. Мой отец мучался от этого приемлемо. Я в значительно большей степени. Скорее всего, мой ребёнок просто бы выпилился из отвращения к окружающей социальной реальности.

Мой отец дважды пытался покончит с собой. Со мной это тоже несколько раз случалось... В общем нахуй. Не хочу, чтобы мой ребёнок охуевал в ебаном "мире трудящихся".
__________________________
Ссылка на готовые главы моей собственной "прозаической вселенной"

Несмотря на то, что я живу в тропиках, чувствую себя как девушка на этой картинке.

Позавчера бродили по рынку. Поймал себя на том, что слыша русскую речь мы автоматически замолкаем. Шифруемся от соотечественников.

Подумалось вот что. Весь этот новый опыт сосуществования в дисциплинарном пространстве, все эти бесконесные лагерные, тракторные, заводские и лесоповальные мемуары делают очень скверную работу. Они возводят дисциплинарные отношения в ранг нормального. Лигитимизируют социальное зло.

Всей этой толпы зэков и вертухаев вообще быть не должно. И социальный опыт надзирателей и заключенных ценен разве что как образец для выявления и последующего устранения такого рода отношений.

Количество зла в обществе сегодня прямо пропорционально степени ассимиляции этим обществом дисциплинарной социальной модели.

Давно обещанная книжка Антонио Задра и Роберта Стикголда "Когда мозг спит".

Могущество дурака в современном мире огромно. Именно поэтому так важно избавиться от дурака в непосредственном своём окружении.

Почему именно сейчас дурак сделался так опасен? Дело в том, что мы находимся в историческом периоде, когда фундаментальные этические нормы подвергаются пересмотру.

Это дело происходит с людьми с известной периодичностью. Пересмотр базовых представлений просто необходим для эволюции когнитивной машины. Как змея сбрасывает кожу, так человек сбрасывает систему представлений. Обычно это дело сопровождается войнами, голодом, болезнями и прочей бытовой неустроенностью.

После избавления от существующей системы представления будет сформирована и укреплена новая. Отстройка такой системы происходит в результате некоторого вынужденного консенсуса. То есть голос идиота так же звучит в общем хоре мнений на счёт будущего содержания несущей конструкции эпохального дискурса. И звучит он тем громче, чем выше роль идиота в сообществе. Сегодня же эта роль исключительно высока.

В том, что будущая система представлений будет идиотичней предыдущей нет никакого сомнения. Битва эта нами проиграна. Раньше надо было думать. Однако, следует понимать, что идиотам всегда мало просто победить. Им так же нужно истребить всех оставшихся умников. И это просто инстинкт. Тут ничего нет личного.

Вы можете быть с идиотом друзьями детства, но при актуальной перестройке эпистемы идиот непременно позвонит в ВГПУ, чтобы сообщить, что ваша квартира подозрительна в отношении самогона. И это не злой умысел или чего-то там. Откуда у идиота умысел? Это инстинкт. Тот самиый инстинкт, за счёт которого человечество двести тысяч лет не могло вылезти из пещер.

Идиот просто инстинктивно хочет удавить умника. При этом себе он рассказывает, что эта верёвка вокруг шеи старого друга - не что иное, как лекарство от бронхита, например. Традиционным же временем для ритуальной охоты на яйцеголовых само-собой является перестройка базового дискурса.

Сейчас достаточно много имеет место быть неочевидных идиотов, Особенно среди журналистского и психологического сословия. Такие ребята читают достаточно много популярных статей и выглядят часто вполне эрудированными. В чём же их отличие от умников? Как выявить "замаскированного дурака" среди своих знакомых?

Есть очень простой метод. Замаскированный дурак не понимает значения информации. Он просто выучивает формулировки. Поэтому, чтобы отличить его от нормального умника, достаточно сообщить известный ему факт другими словами. Умник поймёт о чём идёт речь. Замаскированный же идиот вообще не имеет "понималки". Он просто выучивает наизусть формулировки.

Вот вам пример того, как я распознал замаскированного дурня в одном моём старом приятеле.

Мы сиделе в одном очень приятном кафе. Почти что идеальном по атмосфере и качеству кухни. Мой тогдашний приятель (теперь он выпилен из круга общения) сказал, что он не ходит в такие места, потому что это дорого.Что он питается на рынках.

Я посчитал на его глазах стоимость пакета рыночной еды, и сравнил его стоимость с обедом в этом кафе. Разница в цене была в два процента. "Я же говорю, здесь дорого!", - прокомментировал мои вычисления мой приятель.

Я заподозрил в нём замаскированного дурня и решил убедиться в этом. Я перевёл разговор на благо, как идею. В частности на представление о благе античных философов. Я был уверен в том, что мой псевдоумный приятель хорошо запомнил общеизвестную формулировку "благо это то, чего все желают". И я просто сформулировал эту идею другими словами. Я сказал, что благо по аристотелю - это своего рода "телеологический консенсус".

Возмущению моего бывшего приятеля не было придела. "Ты не читал Аристотеля!" вопил он. На самом же деле это он не читал Аристотеля. Ему рассказывали о нём в московском Литинституте.

Так я убедился в том, что мой старый знакомый - опасный в теперешних обстоятельствах дурак. Я точно знал, что он употребляет много кратома. Кратом же имеет свойство снижать уровень рефлексии и повышать вероятность автоматической реакции. В сочетании с эпохой слома дискурсов кратом и несомненная неспособность моего приятеля к аналитическому мышлению делали моего приятеля буквально опасным субъектом.

Я насторожился, и, как выяснилось очень скоро, насторожился не зря.

В общем описанный мною выше метод выявления замаскированного дурня очень хорошо работает. Пользуйтесь. И берегите себя. Сезон ритуальной охоты на умников только начался. Дальше будет хуже. А при теперешних уровнях "технологий выявления" дальше может случиться и полный пиздец. Дурни могут использовать созданные нами для них технологии, чтобы полностью нас уничтожить. Разумеется делать они это будут совершенно инстинктивно. И каждый из них будет уверен, что действует именно ради того самого аристотелевского "блага".

Изображение: Воины жрецы в ритуальных доспехах захватывают жертв для будущих жертвоприношений во время ритуальных "Цветочных войн". Источник Кодекс Мен­досы (Códice Mendocino).

Достаточно простая, но важная вещь, которую я понял о рынках за четыре года возни с биржевыми граффиками. Фиатные деньги, в первую очередь доллар, по сути своей являются метафорой нефти. То бишь, если с экономикой всё правильно, доллар растёт тогда, когда растёт в цене нефть.

И да, вы правильно поняли. Кода растут доллар и нефть экономика нагибается. Экономике нужны дешевые деньги и дешевая логистика.

А вот фондовый рынок и с ним крипта является метафорой куда более абстрактной и неуловимой штуки. Они олицетворяют собой электроэнергию.

Таким образом существует отчётливая противофаза. Фиат и нефть против фондового рынка-крипты и электричества.

Грубо говоря, либо растёт в цене доллар-нефть, либо экономика-электричество.

А вот все остальные коммодити, и особенно золото в этом противостоянии не участвуют. У них своя свадьба и они живут своей жизнью. Скажем золото может расти оттого, что доллар падает, а экономика растёт, как защитный актив или оттого, что экономика крэшится, и доллар-нефть растут, тоже, как защитный актив.

Но так же золото может падать, когда уверенность в экономической стабильности слишком высока. Или напротив, потому что пипл уверен, что экономике пиздец и перводит золото в колбасу и крышки.

В общем в поведении фондовых фишек и крипты логики побольше, чем в поведении, например, золота.