«мне уже кажется, что я сама живу в твин пиксе»

начала печь пироги (сливовый по рецепту the new york times пока наш фаворит), кофе пью ближе к вечеру и исключительно black as a moonless night. несмотря на всю линчевскую жуть (меня правда пугает боб и компания!), «твин пикс» – самая уютная история на свете. стаканы молока на прикроватном столике агента Купера, клетчатые юбочки Донны и Одри, абсолютно ноябрьский плейлист Анжело Бадаламенти, который играет на всю квартиру нон стоп эти дни – пересматривать любимый шедевр оказалось лучшим решением этой осени. растягивать эпизоды, после каждого вслух читать друг другу дневник Антона Долина (который недавно, оказывается, был в местах съемок) и каждый раз удивляться великой способности Купера отменить все на свете в момент, когда держишь в руках кружку damn good coffee.

Зимний театральный иммерсив «любовь и сладости» – уже традиция. За горящими на окнах свечами, выступлением харизматичных актеров, за атмосферой настоящей русской избы в центре Москвы и песнями-скороговорками, конечно, всегда скрывается наше душнильство до мелочей (два часа после мероприятия обсуждали, что было сделано не так), крейзи придумывания и тз из серии «хочется мурашек».

Вообще, обычно это происходит так: мы выбираем книгу или рассказ под праздник или сезон, вместе с режиссером дорабатываем сценарий, подбираем музыку и иммерсивы – так, чтобы гости были частью действия.
В этом году мы позвали молодых брусникинцев – читать рождественские рассказы О. Генри и Александра Грина, стихи Пастернака и Бродского. А теперь вот вам ситуация: приезжаю на репетицию в день Х и понимаю, что все это время давала правки по сценарию, отсекала предложения по рассказам и стихотворениям режиссера и актеров, которых видела на прошлой неделе в театре «Практика» (об этом походе писала тут).

Подумала: хорошо, что я это поняла только в день спектакля. Скорее всего, я бы гораздо меньше доверяла своим ощущениям, комментариев давала бы меньше и очень робко. И вряд ли бы настояла на том, что нам необходим рождественский цикл Бродского – а он действительно оказался необходим.

Первая неделя декабря вместила в себя, кажется, весь этот буйный месяц. В печать сдан большой и новый для меня проект, в Seasons проведен партнёрский завтрак, а в конце недели оказываюсь в Петербурге – шучу, что мы приехали на гастроли. На самом деле, презентовать книгу Регины 🤍
В очень красивый книжный «Зингер», который практически выкрашен в цвет нашей книги,
пришли какие-то настоящие петербургские люди. Спокойные, с добрыми лицами, вежливые и какие-то даже уютные. Согревали нас словами, задавали Регине интересные вопросы, пока я прячусь «за кулисами» и активно болею за своего любимого автора (по совместительству босса, учителя и друга). А потом наш издатель окрыляет новостью: будет третий тираж.

И какое слово, кроме «любовь» тут напишешь?

«Они всё принимали как должное: систему, собственную беспомощность, бедность, своего непутевого сына. Они просто пытались никогда не падать духом: чтобы на столе была еда – и какой бы та ни оказалась, делали так, чтобы ее можно было есть; чтобы сводились концы с концами – и хотя мы неизменно жили от получки к получке, они всегда откладывали несколько рублей ребенку на кино, музей, книги, конфеты» —

Бродский о своих родителях в эссе «Полторы комнаты».

За время своих сентябрьских путешествий по Европам я много встречалась с великими. В Базеле мы были на совершенно не виданом доселе Матиссе (писала об этом тут). В Амстердаме заходила, конечно, к Ван Гогу. А на прошлой неделе все эти встречи закольцевались в одном месте – конечно, в Главном Штабе. Первый раз, когда я была здесь в 2017 году, мне не под силу было оценить масштаб собранной коллекции. Но увидев одним глазком хотя бы кусочек большого мира, понимаю, сколько сокровищ – на расстоянии вытянутой руки.

Теперь поездки в Петербург действительно будут сравни вылазкам в Европу, ведь за четыре часа я успела обойти лишь один этаж Штаба из трех. А краем глаза даже задела небольшую коллекцию фотографий Энни Лейбовиц и видео-арт Билла Виола. Крейзи!

Антон Федоров напоминает японца – сдержанный, молчаливый, интервью к премьерам не дает. И правда, говорить ему, кажется, уже и не нужно – что может быть красноречивее его спектаклей? Смелые, дерзкие, динамичные, кувырком-катящиеся, ни на секунду не замирающие. Иногда кажется, что актеры читают рэп, а потом оказывается, что это молитва. Иногда про себя думаешь: «А не боится ли товарищ режиссер у нас такое показывать?» – и сам ужасаешься и расстраиваешься своей мысли.

Две недели назад в пространстве «Внутри» гремела его премьера – «Шинель». Две недели прошло, а я пишу – и мороз по коже до сих пор. Ну, сначала было смешно невозможно – у Федорова, вообще, скучно не бывает. Только вот потом как сковородой по башке: мерзко, жутко, противно, вязко, чернь беспросветная душу жрет, выйти за дверь хочется скорее. За полтора часа испытываешь широченный разгон чувств, с высоты падаешь на самое дно и валяешься там, маленький и бедный.

Вся сцена пространства «Внутри» на полтора часа набухла движениями – резкими, отрывистыми, болезненными, повторяющимися. Голоса и фразы – разжеваны, вразнобой и непонятны. Но смысл сказанного неважен, вы догадаетесь или вспомните текст Гоголя, внимание – на трясущиеся руки, немытые тела, бесконечные повороты. Почему я говорю, что это похоже на рэп – не замечаешь, в какой момент тебя начинает качать под этот тоскливый бит.
«Шинель сымай – Это такой Санкт-Петербургский юмор?»

Федоров уже, конечно, суперзвезда – премьера за премьерой, в феврале обещают «Дон Кихота» в Театре Наций. Я же пока смотрела только «Мадам Бовари» в театре Маска. И удивительное дело: с первых минут действа вижу руку мастера, перепутать невозможно, специальное образование и бинокль не нужны – так актеры говорят и двигаются только у него. И при этом – дичайше удивляешься все равно.

Еще один любимый театральный режиссер, получается.

#безответственный_театр