Настроение: плавать в бассейне четырехзвездочного отеля в Сочи в ожидании рейса до Стамбула, а дальше – Европ, и грустить по своему алуштинскому селу и что не успела с папой дочинить лансер. Когнитивный диссонанс, почащи.

#безответственный_тревел

Маленький и не самый приметный швейцарский Берн на моей личной карте путешествий становится совершенно особенным. Странное направление для целой недели, но для меня он становится гораздо интереснее Женевы или Цюриха. Здесь живет друг, а значит, я пройду лучшими маршрутами и узнаю все удивительные городские истории.

Например, о том, что бернцы летом возвращаются домой с работы вплавь по реке. У многих есть специальные водонепроницаемые рюкзаки, в них складывают одежду и вещи, сами прыгают в воду, и по течению плывут домой. Не поверила бы, что кто-то реально после работы может вот так сложить костюм в рюкзак, прыгнуть в воду и к черту автобус или даже велосипед. Но именно в момент Настиного рассказа (она, кстати, недавно купила себе такой же рюкзак) вдоль набережной нам встретились двое мужчин, которые тут же вылезли из воды, достали из рюкзаков брюки и пошли переодеваться. Температура воды тем временем – 15 градусов.

#безответственный_тревел

Почти каждый день садимся в машину и едем по соседним городам и селам (которые здесь совершенно не уступают первым). Расстояния смешные, дороги роскошные, на заправках вкусные булки. Так мы доехали до швейцарского Риена на большую, открывшуюся только в это воскресение, выставку Матисса. Про нее писали не иначе, как про грандиозную – работы собирали по американским и европейским музеям. Правда, не заметить и не обсудить, что «Танца» из Эрмитажа или «Розовой мастерской» из Пушкинского очень не хватало, мы не могли. Хотя неизвестного и удивительного и правда было много. Одно из любимых – спящая девушка на голубом, что-то невозможно «мягкое». А мы решили, что мягкость – главное слово моей швейцарской недели.

#безответственный_арт

Восемь дней в Амстердаме я практически ничего не писала, не вела путевой дневник и не записывала мысли. Кажется, я только и делала, что оборонялась. Город не стал мне другом с первых минут, он встретил настороженно и сурово, совсем не как красивые нидерландцы, что улыбаются в кафе и музеях так, что видно их крепкие красивые челюсти. Нет, с этим парнем мы почти не ладили, бесконечно вели споры в кофейнях, где нельзя заплатить кэшем. Я игнорировала его отсутствием желания фотографировать каждый кинематографичный угол (читайте –просто каждый угол), он пыхтел на меня проливными дождями и будил сыростью по утрам. Я отплачивала тоской и непониманием, почему наша встреча происходит при таких странных обстоятельствах. Ведь все твои любимчики, Амстердам, почему не я?

Последний день в городе, большой государственный музей, зал 19 века, я рассеянно просматриваю увешанные полотнами стены. Взгляд спотыкается и падает – нет, летит в бездну. Это Milkwoman Вермеера. Тут важно сказать, что идя в музей, самым кощунственным образом у меня в голове пролетела мысль: «Ну, Вермеер, и что?». Но вдруг я понимаю, что оторваться от желто-голубого полотна совершенно не могу. И что ничего красивее этого тускловатого света, что пробивается сквозь разбитое окно, или этих рабочих загорелых до локтя рук женщины в голубом, сейчас не существует.

Вмешались небеса – не иначе. Послали мне экскурсовода Хьюго, который так живо и харизматично что-то рассказывал, что я вытащила наушники, где неделю скрашивает мое ощущение от города Ник Кейв.

«Что особенного в этой картине? Если ты проходишь мимо и смотришь на нее пять секунд, или, упаси боже, просто делаешь фото – это совершенно непонятно. Картина и картина. Но, пожалуйста, давайте замрем возле нее на 20 секунд».

Толпа проводит у полотна в тишине 20 секунд.

«Как думаете, что эта картина сделала сейчас с вами? Лично я надеюсь, что она вас успокоила. И позволила думать о том, что мир все-таки был создан для чего-то хорошего, и что может быть, он даже не такой страшный. И в нем есть надежда. Я надеюсь, вы сохраните это чувство.

Идем дальше?»