В ноябре я размышляла, как буду проживать декабрь и лечить сердце. Придумала устроить себе театральный месяц, и за один вечер нашла семь спектаклей, которые посмотрю в ближайшие 30 дней. Театралом я не была никогда, понимаю мало, утверждать не берусь – только рассуждать. Но сегодня, пока город накрывал снегопад, у меня был премьерный показ, и я подумала, что за последнее время эта идея – одна из моих лучших.

«Поле», театр Практика, Марина Брусникина
О «Поле» я слышала ото всех да понемногу, но когда увидела, что текст Чингиза Айтматова – не раздумывая решила достать билеты. Здесь поле – это небо, а небо – перевернутое поле. «Эй, солнце, вот моя жена» – сможешь сосчитать, сколько любви в этих словах? А сколько боли в – «вдовы мы, мама»? Пять писанных красавиц в черных платьях говорят, кричат и плачут по очереди – словно передают эстафету. Они все – одно лицо. Это монолог, но ты ни на минуту не задумываешься, что ответишь следом, как бывает во время скучного разговора. Здесь нет чудес, но много жизни. У меня болит лицо, закрываются глаза, хочется орать и кажется я не дышу уже минуту. Худые щиколотки бегают из одного конца в другой, я вижу как брызжут слезы и слюни от пылкости речи. Напомни, что такое война. А потом выходишь, а здесь снег блестит и ти-ши-на.

#театральныйдекабрь

Я: бесконечно переживаю синдром самозванца из-за того, что фотографирую и пишу тексты, и не хочу останавливаться на чем-то одном.

Актер из театра Фоменко в сториз: с утра лепил из глины для своей керамической мастерской, потом поехал сыграл спектакль, после дошил лонгслив для еще одного своего проекта.

🫠🫠🫠

В спокойном и почти молчаливом режиме начинаю подводить итоги этого буйного года. Пока думаю о своих хороших текстах за последнее время. Это письмо для рассылки редакции – одно из любимых. Написано в феврале, так много поменялось за эти десять месяцев, но радуюсь, что суть осталась прежней. И надеюсь, что останется.

Каждые две недели я сажусь писать письмо своей подруге Насте, которая 24 февраля уехала из Киева и теперь живет в Швейцарии. Помимо историй и слов, что я вынашиваю для нее от письма до письма, я всегда добавляю: с надеждой на скорую встречу. Мы дружим больше десяти лет, но уже давно видимся лишь раз в год. И всегда, когда звезды сходятся, а самолеты привозят нас в один и тот же город, ликуем. Мы снова волшебники, колдуем себе под нос, никто и не замечает.

Любимая армянская подруга Раечка теперь живет в Лиссабоне. Переживает любовную травму, учится в аспирантуре, пишет тексты, ходит на танцы и на свидания. Раз в пару недель рассказывает, что у нее происходит. На том конце уже несуществующего провода, у Атлантического берега раздается: подожди, это гениально, мне нужно записать! В этот момент мне не хватает лишь засаленного блокнота, куда мама записывала рецепты от дяди Гии — кровь не вода.

Иорданка Нала — человек, с которым у меня самая странная дружба на свете — не забывает поругаться со мной примерно раз в месяц. А заодно уточнить, когда я, наконец, «притащусь» в Амман.

Ленка недавно уехала из Кишинева в Рейкьявик, там она работает, присылает фото северного сияния и мечтает, что мы скоро приедем к ней и объедем весь остров.

Дочери моей подруги Нинки всего два года, но она уже знает «Муху-Цокотуху» наизусть и учит меня именам всех динозавров. Каждые несколько дней я получаю голосовое: привет, Мася.

Уязвимость и мягкость — новая сила, гибкость и чуткость — признаки жизни. Мне повезло: вокруг меня женщины, которые собирают классные команды и варят тыквенный суп, ведут переговоры и читают детям сказки перед сном. Они каждый день выбирают стоять на стороне света и, конечно, обсуждают юбки.

Своих дорогих подруг я не видела пол года, год или три. Я понятия не имею, когда встретимся со многими из них. Но это не так важно. Они держат меня, как ниточки, — письмами и звонками. Ждут меня в разных концах земли, готовы гладить мои волосы и утирать слезы. Я заявлюсь у их порога в любое время и обрету дом. И когда я вспоминаю об этом, кажется, становлюсь сильнее.