Всё встаёт на свои места, когда они видят, как сидящие к ним спинами головорезы с упоением обгладывают поджаристые человеческие пальцы. Они чавкают, смакуют непрожаренную жёсткую плоть. Твёрдые хрящики фаланг хрустят на зубах, и Уён слышит этот звук так, словно сидит рядом за этим импровизированным походным костром. Спазм усиливается, растекается колющей нитью молнии по всему кишечнику, окатывает пищевод новой порцией кислоты и желчи. Уён почти не ел ничего за день, но готов выблевать последнее прямо сейчас. Он смотрит бегло на Сана, он всё ещё пугающе спокоен, но дёргающийся мускул на лице его выдаёт. В углу небольшой комнатки, где бандиты принялись обсасывать тонкие розовые косточки, припадая к ним жирными губами, как к самому сочному стейку, лежит разделанный труп. Стены и пол залиты кровью, топор вбит между полураскрытых рёберных дуг, как в колоду для колки дров. Руки и ноги рвано отрубили, и на решётке, пригретой на углях костра, подпекается мясистая ляжка с плохо зачищенной берцовой костью. Торчащая из неё поварская вилка служит, скорее всего, мерой проверки готовности.

— Сухой, сука, как моя подошва, — рыгнув на всю комнату, возмущается один из каннибалов.
— Ну так и жри свою подошву, — отвечает ему другой, с упоением обсасывающий побелевшие фаланги. — Нам больше достанется.
— Ты просто готовить не умеешь, мудила, — рыкает ему в ответ ещё один, с затёртой самокруткой за ухом. Его лицо рассекает глубокий шрам и жидкие волосы на высоком лбу слепила запёкшаяся кровь.

Уён больше не может на это смотреть. Слушать это чавканье. Его внутренности заворачиваются и неодобрительное урчание подкатывает горьким привкусом к горлу. Он намеренно шаркает подошвой берцев о пол, и вся шайка людоедов ощетинивается, напрягает мясистые плечи и прислушивается. Парень с обглоданными пальцами встаёт с нагретого места и, не выпуская из зубов кость, шествует к проходу.

— Ну-ка скажи: «Какого хрена?» — рычит Уён.
— Какого хре!