Но одновременно я жил в мечтах, порывах, желания адского свойства, через которые та сознательная жизнь сооружала себе все более надежные мосты, ибо мир детства во мне уже рушился.

Не то чтобы эти заботы меня поглощали — когда мое пребывание здесь вскоре кончится и я либо утоплюсь, либо попаду в исправительное заведение, мелочи не будут иметь никакого значения.

Эта перемена не превила меня к другим людям, ни с кем не сблизила, сделала меня еще более одиноким. Она устремлялась куда-то, к Демиану, к дальней судьбе. Я ведь и сам этого не знал, я ведь был внутри происходящего. Началось все с Беатрече, но с некоторого времени я жил со своими листами и своими мыслями в мире настолько нереальном, что потерял из виду ее. Никому, даже если и хотел бы, я не смог бы сказать ни слова о моих снах, моих ожиданиях, моей внутренней перемене. Но как я мог этого хотеть?