Второй, чьи черные крылья казались теперь еще более величественными, медленно опустил одну руку. Его пальцы, длинные и сильные, коснулись мокрой земли, словно проверяя ее прочность. Он не ответил словами, но в его взгляде, который теперь был направлен прямо на белые крылья, мелькнуло что-то, что заставило сердце первого замереть. Это было не прощение, но и не отказ. Это было признание. Признание их общей истории, их общей боли.

Дождь продолжал лить, омывая статую ангела, венки и их самих. Белые цветы на венках, казалось, впитывали в себя небесные слезы, становясь еще более нежными и хрупкими. Синие купола церкви мерцали вдали, как маяки в этом море скорби. Лес, окутанный туманом, молчал, храня свои тайны.

Парень с черными крыльями сделал шаг вперед. Его движение было плавным, почти гипнотическим. Он не протягивал руку, но его присутствие само по себе было притяжением. Он подошел так близко, что первый мог почувствовать тепло, исходящее от него, несмотря на холод дождя. Он видел отражение своих белых крыльев в темных глазах напротив, и в этом отражении не было страха, только… понимание.

И тогда, под этим плачущим небом, у статуи ангела, усыпанного венками белоснёжных цветов, они встретились. Не словами, не прикосновением, а взглядом, который пронзил все преграды, все обиды, все годы разлуки. В этом взгляде было все: и боль прошлого, и хрупкая надежда на будущее, и осознание того, что, несмотря на их различия, они были связаны невидимой нитью, сотканной из их общих судеб. И в этот момент, когда небо плакало, а ангел смотрел вниз, казалось, что даже сама природа замерла, наблюдая за этой встречей двух крылатых существ, чьи пути, такие разные, наконец, смогли найти перепутье.

Именно в этот момент, когда их взгляды сплелись в немом диалоге, дождь начал стихать. Капли становились реже, а серые тучи, словно устав от своего скорбного пения, прекратили испускать слезы, но не спешили уходить.Они окрасили мокрые листья деревьев в лесу в синий цвет сумерек. Солнце уже давно ушло за горизонт, но его лучи пятнами занавеса окрасили небо в пурпурные тона.

Парень с черными крыльями, чье лицо теперь было видно отчетливее, склонил голову. Его черты были резкими, но в них не было жестокости, скорее – глубокая задумчивость. Он поднял взгляд, и в нем читалось нечто, похожее на смирение и глубокую скорбб.Он не произнес ни слова, но его молчание было красноречивее любых признаний, они это знали.

Парень с белыми крыльями почувствовал, как напряжение, сковывавшее его тело, начало отступать. Он сделал шаг вперед, и его белые крылья, словно почувствовав перемену в атмосфере, прижались к спине – он был еще неуверен. Эта тихая перемена определенно к лучшему, но он боялся. Он протянул руку, не к лицу, а к груди другого, туда, где, как он знал, билось сердце.

Черные крылья вздрогнули, но не оттолкнули. Вместо этого, они медленно, почти неохотно, раскрылись, обнажая всю свою мощь и красоту. Они были похожи на крылья ночного хищника, но в их движении не было угрозы, только приглашение. Приглашение приблизиться, прикоснуться к тому, что казалось таким недоступным.

И тогда, под этим преображающимся небом, у статуи ангела, чьи венки теперь казались еще более трогательными в мягком свете, они сделали то, чего оба так долго ждали. Парень с белыми крыльями, преодолев последние сомнения, шагнул вперед. Его пальцы коснулись черной ткани одежды другого, а затем из глаз его потекли слезы. Красными дорожками они окрасили фарфоровое лицо, с облегчением открывая свою душу.

Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно вызвало дрожь. Не дрожь страха или отторжения, а дрожь узнавания, дрожь возвращения. Черные перья были гладкими и прохладными, но под ними чувствовалась живая сила.

Парень с черными крыльями ответил. Он не прикоснулся к белым крыльям, но его взгляд, полный нежности, которую он так долго скрывал, упал на них. Он видел их хрупкость, их уязвимость, и в этом взгляде было обещание защиты. Обещание того, что он больше никогда не позволит им быть сломанными.

— Лорд будет доволен, — сказал кто-то. Женский голос. Беллатриса? Нет, слишком спокойный. — Три крестража одним ударом.

Гарри сжал кулаки. Он знал, что происходит. Значит, они всё же нашли Медальон? Или что-то ещё? В отчаянии он дёрнулся, но цепи лишь больнее впились в запястья маленькими иглами.

Сработала аппарация — тошнотворный крюк за пупком, а затем резкий рывок. Когда повязку сняли, Гарри понял, что они не в подвале и не в темнице.

Они были в Малфой мэноре.

Но не в той его части, что помнил Гарри. Не в гостиной с высокими окнами и камином, не в зале суда с каменными скамьями. Это была огромная, совершенно пустая комната — возможно, бывший бальный зал. Чёрный мраморный пол отражал свет сотен свечей, парящих под потолком. Никакой мебели. Только в центре стояли три высоких кресла с ремнями.

— Сажайте, — раздался голос. Тихий. Спокойный. До жути знакомый. Тот, который снился ему в самых ужасныс снах, которые даже кошмарами не смел звать. Это было хуже.

Гарри замер.

Из тени в конце зала вышел человек, которого он никогда не видел, но знал лучше собственного отражения.

Том Реддл.

Нет. Волдеморт. Но не тот уродливый, змееликий монстр с красными глазами и щелями вместо носа, которого Гарри встретил на первом курсе. Перед ним стоял мужчина лет тридцати девяти, красивый той пугающей, хищной красотой, которая не предвещает ничего хорошего. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, скулы остры, как лезвия, и глаза — тёмно-красные, почти коричневые, — смотрели с холодным любопытством.

Он был великолепен. Но перед ним стоял монстр. Никакая маска, никакое изменение во внешности не скроет его сути.

Кровь отлила от лица.

— Гарри Поттер, — Том склонил голову, разглядывая пленника. — Наконец-то, я уже подумал, самолично схватить тебя. — Его губы изогнулись в лёгкой усмешке. — Впрочем, псы весьма сносно выполнили свою работу.

Пожиратели бросили Гарри, Рона и Гермиону в кресла. Ремни затянулись автоматически — кожаные, с рунами, которые засветились алым, когда Гарри попытался пошевелиться. Пальцы покалывало.

— Лорд Волдеморт... — начал было Рон, но его рот тут же запечатало заклинанием.

— Тише, Уизли, — Том даже не посмотрел на него. Всё его внимание было приковано к Гарри. — Сейчас говорю я.

Он медленно обошёл кресла, и Гарри услышал, как Гермиона тихо, едва слышно всхлипнула. Она никогда не плакала. Никогда. И этот звук был хуже любой пытки.

— Знаешь, Гарри, я долго думал, что с тобой сделать, — Том остановился прямо перед ним, скрестив руки на груди. Его мантия — чёрная, с серебряной вышивкой — струилась по полу, как жидкий дым. — Много лет только и мечтал, что убить тебя. Избавиться от угрозы. Но знаешь...

Он наклонился ближе, и Гарри почувствовал запах — дорогой одеколон, что-то травяное, и... и ту же самую боль, что жила в его шраме. Знакомую до тошноты.

— Я хотел тебя сломать. — Том произнёс это так, будто речь шла о погоде. — Но потом понял: ты уже сломан, Поттер. Все твоё безрассудство и храбрость– не более, чем приступы отчаяния.

— Пошёл ты, — выплюнул Гарри.

Удар был мгновенным. Гарри даже не понял, что произошло — только ощутил, как его голова дёргается вбок, а во рту появляется привкус железа. Том не использовал магию. Он просто ударил его. Ладонью. Почти небрежно.

— Вежливость, — сказал Том, выпрямляясь. — Этому я тебя тоже научу.

Он щёлкнул пальцами, и рядом материализовался домовик с подносом. На подносе лежали три палочки. Палочка Гарри — та самая, братская. Палочка Рона. И виноградная лоза Гермионы.

— Твои друзья, — Том взял палочку Гермионы, покрутил её в пальцах, — очень преданы тебе. Это трогательно. И очень... полезно.

Он повернулся к Гермионе.

— Мисс Грейнджер. Умнейшая ведьма своего поколения. Или была бы, если бы не тратила время на этого... — он кивнул в сторону Гарри, — неудачника.

— Не трогайте её! — заорал Гарри, дёргаясь в ремнях. Кожаные путы заскрипели, но не поддались. Кровь из рассечённой губы закапала на рубашку. Желудок сжался.

Том проигнорировал его.

— Круцио.

Проклятие сорвалось с пальцев без палочки. Без жеста. Чистая воля, облечённая в боль.

Гермиона закричала.

Гарри никогда раньше не слышал такого крика. Это не был человеческий звук — что-то животное, надрывное, ломающееся. Её тело выгнулось дугой, вены на шее вздулись, а глаза закатились так, что остались одни белки. Она кричала и кричала, и каждый крик был для Гарри как удар ножом в грудь. Как сотни таких ударов.

— Остановитесь! Пожалуйста! — Гарри плакал. Он не стыдился слёз. Они текли по его лицу, смешиваясь с кровью, капая на чёрный мрамор. — Делайте что хотите со мной, но отпустите её!

— Уже делаю, — спокойно ответил Том. И усилил проклятие.

Гермиона захрипела. Её голос сел, превратившись в беззвучный спазм. Из носа потекла кровь.

Рон бился в соседнем кресле, пытаясь что-то крикнуть сквозь заклинание немоты. Его лицо было мокрым от слёз, глаза — безумными.

— Восемь секунд, — сказал Том, прекращая проклятие. — Твоя подруга продержалась восемь секунд. Довольно неплохо. — Он повернулся к Гарри, и в его красных глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее любопытство. — А интересно, сколько выдержит Уизли?

— Нет! — Гарри захлебнулся собственным криком. — Нет, пожалуйста, только не он, я сделаю всё что угодно, клянусь, я...

— Что угодно? — Том поднял бровь. — Обещаешь?

— Всё! — Гарри был готов целовать его туфли, готов был умолять, готов был отдать душу — Только прекрати.

Том улыбнулся.

И это была самая страшная улыбка, которую Гарри когда-либо видел. Никакой жестокости. Никакого садизма. Только искреннее, почти детское удовольствие от того, что мир устроен правильно.

— Слишком поздно, — сказал Том. — Ты должен был соглашаться раньше.

«Круцио» обрушился на Рона.

Гарри закрыл глаза, но это не помогло. Звуки стали только громче. Рон, который всегда был таким громким, таким живым, таким неубиваемым, теперь рыдал как ребёнок. Его рыжие волосы прилипли к потному лбу, а сквозь заклинание немоты прорывались сдавленные, булькающие хрипы.

— Знаешь, в чём разница между тобой и мной, Гарри? — спросил Том, не прекращая проклятия. Голос его звучал так, будто они сидели в кафе за чашкой чая. — Ты боишься боли. И своей, и чужой. Ты готов на всё, лишь бы её не было. Я же считаю её искусством.

Он прекратил. Рон обмяк в кресле, и Гарри услышал, как его друг заплакал — уже нормально, по-человечески, сбивчиво и тихо.

— Грейнджер, — сказал Том, поворачиваясь к ней. — Ты же читала историю жизни Кровавого Барона ? Про то, как он убил свою возлюбленную. Знаешь, что он использовал?

Она не ответила. Её губы шевелились, но слов не было. Глаза расширились.

— Диффиндо, — сказал Том.

Гермиона не закричала. Возможно, у неё не осталось сил. Только ахнула — тихо, удивлённо — и посмотрела вниз, на свою грудь. Алая полоса расползлась от ключицы до живота, и ткань футболки начала темнеть, пропитываясь кровью.

— Нет, — прошептал Гарри. — Нет, нет, нет, нет!

— Ты хотел сделать всё, что угодно. Но ты опоздал, всего на минуту.– притворно горестно протянул Том.

Второе «Диффиндо» — и Гермиона Грейнджер умерла.

Это не было красиво. В фильмах люди умирают с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Гермиона умерла с открытым ртом, из которого текла кровь, с судорожно сжатыми пальцами и выражением чистого, детского ужаса на лице.

Гарри заорал.

Он орал так, что сорвал голос, так, что в глазах потемнело, так, что в лёгких кончился воздух, но он продолжал орать, потому что молчать было невозможно. Потому что молчание означало бы, что это правда.

— Гарри, — голос Тома пробился сквозь пелену безумия. — Посмотри на меня.

Он не хотел. Он хотел умереть. Прямо сейчас. Прямо здесь.

— ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.

И Гарри посмотрел.

В красных глазах напротив не было насмешки. Не было торжества. Только — жадное, почти извращенное любопытство. Том Реддл смотрел на него как учёный на удачный эксперимент, как коллекционер на редкий экспонат.

— Остался один, — сказал Том, кивнув на Рона. — Что скажешь? Убьём и его?

Рон смотрел на Гарри. В его глазах, мокрых, красных, не было страха. Была только мольба.

Не за себя. За него.

«Убей меня, — говорили глаза Рона. — Убей меня, но не дай ему сделать это. Не смотри».

— Пожалуйста, — прошептал Гарри. — Пожалуйста, не надо.

— Не надо чего? — Том склонил голову к плечу. — Не надо убивать? Или не надо заставлять тебя смотреть?

— Не надо...

Гарри не знал, что сказать. Слова кончились. Всё кончилось.

Гермиона ещё не остыла. Её рука, свисавшая с подлокотника кресла в трёх ярдах от Гарри, всё ещё слабо дымилась — зелёное заклинание оставило на коже тонкую, почти невидимую копоть. Гарри смотрел на эту руку и не мог поверить, что она больше никогда не возьмёт книгу, не поправит Рона, не сожмёт его ладонь в моменты опасности.

Том Риддл сделал шаг. Не к выходу. Не к Гарри. К Рону.

— Она была умной, — задумчиво произнёс Том, обходя кресло Рона медленной, ленивой походкой. — Очень умной. Но ум не спасает, когда нет силы. Ты знаешь это, Уизли?

Рон молчал. Он не мог говорить — круциатус, которым Том угостил его минуту назад, всё ещё выжигал остатки голоса. Из разбитой губы сочилась кровь, смешиваясь со слюной и стекая по подбородку. Ремни, удерживавшие его в кресле, врезались в тело так глубоко, что сквозь рубашку проступали тёмные полосы.

— Впрочем, неважно, — Том остановился перед Роном, чуть наклонив голову.

Он поднял палочку. Не резко. Почти небрежно. Как дирижёр перед вступлением оркестра.

— Ты был предан, — сказал Том, глядя прямо в остекленевшие глаза Рона. — Это редкость. Ты шёл за Гарри туда, куда здравомыслящий человек не пошёл бы. Глупый, храбрый лев.

Рон дёрнулся. Не от страха даже, а от вспыхнувшей ярости. Его пальцы сжались в кулаки, жилы на шее вздулись. Он попытался плюнуть, но из горла вырвался только влажный хрип. Кровь потекла гуще.

Том улыбнулся. Эта улыбка была хуже любого крика — спокойная, почти нежная, как у врача, который знает, что пациенту осталось минуты три.

— Ты хотел умереть как герой, Рональд? — тихо спросил он. — Все вы этого хотите. Драться, падать с палочкой в руке, чтобы потом о вас слагали баллады.

Он шагнул ещё ближе. Теперь разделявшие их несколько дюймов были наполнены только дыханием Тома — холодным, ровным, без единой дрожи.

— Ты умрёшь как никто, — сказал Том. — Сидя в кресле. Связанный. Беспомощный. Без палочки. Без последнего слова. Без взгляда на того, кого ты любил.

Он повернул голову к Гарри — на долю секунды, просто чтобы убедиться, что Гарри смотрит. Гарри смотрел. Он не мог закрыть глаза. Ремни не позволяли отвернуться. Он смотрел, и в груди у него разрывалось что-то такое, чего словами не назвать.

— Авада Кедавра, — прошептал Том, почти не размыкая губ.

Зелёная вспышка родилась на кончике палочки, как крошечное злое солнце. Она осветила зал — и лицо Рона на мгновение стало белым, прозрачным, почти красивым. Веснушки исчезли. Рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать напоследок. Имя. Может быть, «Гарри». Или «Гермиона».

Он не успел.

Рон Уизли умер мгновенно — даже не дёрнулся. Просто перестал дышать. Его тело обмякло в ремнях, голова безвольно упала набок, ударившись виском о подголовник. Глаза остались открытыми — те самые голубые глаза, которые когда-то смотрели на шахматную доску с такой сосредоточенностью, а теперь смотрели в никуда.

Том выпрямился. Отряхнул мантию, хотя на ней не было ни пылинки.

— Жаль, — сказал он без всякого сожаления. — Я думал, он хотя бы закричит.

И пошёл обратно к Гарри, перешагивая через невидимую границу между жизнью и смертью, которую только что прочертил в этом зале.

А Гарри остался сидеть между двумя креслами. Справа от него остывало тело Гермионы. Слева — тело Рона. И между ними не было ничего, кроме пустоты, звона в ушах и собственного дыхания, слишком громкого, слишком живого, ненавистного.

И тогда Гарри понял, что в мире больше нет ничего.

Пустота. Абсолютная, бесконечная пустота. Не тишина — в ушах звенело, — а что-то хуже тишины. Отсутствие. Рона больше нет. Гермионы больше нет. Никогда не будет. Ни их споров, ни их смеха, ни их дурацких планов, которые никогда не работали.

— Ты, — выдохнул Гарри. Его голос был чужим. Сломанным. — Ты... ты чудовище.

— Возможно, — согласился Том. Он подошёл к креслу Гарри и слегка наклонился, оказавшись с ним на одном уровне. — Но, знаешь, Гарри... ты тоже чудовище. Как и я.

Он протянул руку и коснулся шрама на лбу Гарри. Кончики пальцев — холодные, как у мёртвого — скользнули по рубцу, и Гарри зашипел от боли. Внутри что-то дёрнулось, откликнулось.

— Ты чувствуешь это, правда? — голос Тома стал ниже, почти интимным. — Часть меня внутри тебя. Она болит, когда я рядом. Она радуется, когда я убиваю. Она питается каждым твоим страданием.

Гарри хотел отшатнуться, но некуда было.

— Я знал, — продолжил Том, — ещё в тот момент, когда возродился. Помнишь? Кладбище. Моя кровь в твоих жилах. Твоя кровь в моих. Мы связаны, Гарри.

Он встал и щёлкнул пальцами. Ремни, державшие Гарри, разжались.

— Встань.

Гарри не двинулся. Он смотрел на два кресла — на Гермиону с залитой кровью грудью, на Рона с пустыми, остекленевшими глазами. Смотрел и не видел.

— Я сказал, встань, — Том схватил его за волосы и рывком поставил на ноги. Гарри пошатнулся, но устоял. Ноги дрожали. Всё тело дрожало. Адреналин покидал его тело и ему казалось, что через несколько мгновений он упадёт– прямо в ад.

— Посмотри на меня, — приказал Том.

Гарри посмотрел.

— Твои друзья мертвы из-за тебя. Потому что ты позволил им остаться, зная, что это не приведёт вас ни к чему хорошему.— Том говорил ровно, спокойно, вбивая каждое слово в сознание Гарри как гвоздь. — Ты самолично привёл их на казнь. В конце концов все, кто тебя любил, умерли. Родители. Крёстный. Учителя. Теперь и эти двое.

Гарри молчал. Слёзы высохли. Осталась только пустота. Такая звенящая, она давила на уши, на мозг наковальней из свинца. Ему хотелось покончить со всем этим.

— Но я не убью тебя, — сказал Том. — Это было бы слишком милосердно, — Он отпустил волосы Гарри и отошёл на шаг, разглядывая его как картину. — Будешь существовать рядом.

Даже не жить. Да, Гарри теперь даже за человека себя не считал– нечто, тот, кто не имеет ничего в этом мире – ни дома, ни семьи, ни целей, ни будущего.

— Ты теперь моё. — Он щёлкнул пальцами, и кресла с телами исчезли,– Ты - мой трофей, Гарри Поттер. Забавно было наблюдать за твоими попытками жить.

Он протянул руку и провёл костяшками пальцев по щеке Гарри — почти нежно. Почти.
Все кишки готовы были выйти наружу. Это было мерзко.

— Ты думаешь, что знаешь боль, — прошептал Том. — Ты не знаешь ничего. Но ты узнаешь. О, ты обязательно узнаешь.

Гарри стоял неподвижно. Внутри него, где-то глубоко, там, где жила надежда, где жили воспоминания о Роне и Гермионе, где жил мальчик, который выжил, — что-то умирало. Медленно, мучительно больно с каждым вдохом.

— Иди за мной, — сказал Том и повернулся к выходу.

Гарри пошёл.

Не потому, что хотел. Не потому, что боялся. А потому, что в мире, где не осталось никого, кто мог бы сказать ему «стой», не имело значения, куда идти.

Они вышли из бального зала в длинную галерею с портретами. Мёртвые Пожиратели Смерти в рамах провожали их взглядами. Кто-то ухмылялся. Кто-то смотрел с жалостью.

— Ты ведь понимаешь, что происходит? — спросил Том, не оборачиваясь. — Часть моей души внутри тебя чувствует себя... как дома. Ты — мой крестраж, Гарри. Аномалия, которой не должно было быть. Однако, принёсшая приятный Сюрприз.

- И он также ненавидит вместе со мной.

Том остановился и обернулся. В его красных глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее одобрение.

— Да, — кивнул он. — Ненавидящий. И это прекрасно. Потому что ненависть — это топливо, Гарри. Она не даёт тебе сломаться до конца. — Он улыбнулся той же страшной улыбкой. — И она же будет тебя сжирать изнутри. Каждый день. Каждую ночь. Когда ты будешь сидеть в моей комнате и смотреть, как я живу своей жизнью. Когда ты будешь есть за моим столом, спать в моей постели, дышать моим воздухом.

— Никогда, — прошептал Гарри.

— Уже, — поправил его Том. — Уже, Гарри. С этого момента — уже.