Где предел, края?
Кто видел?

Прощание с Николаем Комягиным в Санкт-Петербурге

Рабкор: Lina, Баргельд

Над Петербургом яркое солнце. Купола Феодоровского собора видны издалека.
Мы приехали заранее, но храм был уже полон. Стояла тишина, изредка нарушаемая горькими всхлипами. Люди пришли прощаться — не только с человеком, но со смутно осознаваемыми и ускользающими надеждами на то, что еще немного, и мир, если не вернется на круги своя, то хотя бы сохранит важную часть своего культурного прошлого, с помощью которой можно будет проще строить новое и восстанавливать старое. Все эти годы мы говорим себе и друг другу, что главное — сохраниться. Остановка времени — не навсегда, ее просто нужно переждать, осмыслить, и тогда мы сможем двинуться дальше. Но вот когда затянувшуюся катастрофу не переживают не только маститые ветераны, но ровесники, всё труднее убеждать себя в том, что мы действительно способны пронести через нее «старый мир».

Подойдя насколько возможно ближе, мы пропускаем идущих проститься участников группы Shortparis. Для характеристики разлитого в воздухе чувства большего всего подходит слово «потерянность». Когда пришедшим предложили что-то сказать, в зале на некоторое время повисла пауза: первый шок уже миновал, но осознание и слова еще не пришли. Когда наконец кто-то начал долгую речь, его пришлось прервать: люди прибывали и прибывали, и важно было успеть проститься всем, кто пришел.

Очереди растянулись на несколько тротуаров, огибая улицу. Говорят, цветочный бизнес в кризисе, но лавке поблизости теперь точно не грозит разорение: там раскупили даже скромные незабудки.

Мы взяли алые розы, перевязав их красной и черной лентами, и отправились на Смоленское кладбище, где в 14.00 должны были пройти похороны.

Ты, знаешь, верится так с трудом
Все быстро кончится новым швом
День настолько ясный
В золотом

— как будто комментирует нам общее состояние Николай из динамика телефона.

Приехав на кладбище, мы быстро поняли, что озябли. Погода могла быть намного хуже, но, как написали нам вчера в комментариях к эфиру, стало будто холоднее. Вышедший из храма, расположенного на территории кладбища, работник, посмотрев на нас, позвал зайти погреться. Времени было много, и мы успели поизучать «Православную газету», где обсуждался Исаак Сирин в каком-то воинственном контексте, и подумать о ставшем традиционно мрачным феврале.

Несмотря на разгар рабочего дня, на кладбище приехали несколько сот человек. Длинная процессия сопровождала гроб в полной тишине.

Рахманинская дорожка. Поворот, еще поворот. Киевская дорожка.

Наконец — место, где должен быть захоронен Николай. Подошли близкие, коллеги по группе. Рядом стоял Николай Солодников, автор канала «Непознер», не раз бравший у фронтмена Shortparis интервью, где среди прочего они спорили о том, какая цена возможна и приемлема за шедевры искусства. Можно ли, не делая паузы, не расставляя акцентов, на экскурсиях впроброс говорить о пострадавших строителях Исаакиевского собора только лишь с тем, чтобы подчеркнуть величие постройки? Тогда Комягин, как на школьной лекции, говорил, казалось, очевидные вещи о необходимости внимания к человеку. Переосмыслил ли этот разговор интервьюер спустя несколько лет?

Когда гроб опустили, люди выстроились возложить цветы. Из-за снега подходить было не всегда удобно, но все старались друг другу помочь. «Такое ощущение, что доброта и солидарность сейчас прячутся по углам, словно боясь быть замеченными в эти мрачные времена», — сказал коллега часом ранее.

Но как бы ни густ был мрак, желание разделить момент, помочь, выразить сочувствие прорастает всегда. Взаимоподдержка в столь трагичный момент позволила очнуться от ступора после тяжелого зрелища, когда закапывали могилу, и представлялось, что вместе с Николаем мы прощаемся с целым культурным миром нашего поколения.

Конечно, будущее прорастет вместе с тем лучшим, что есть в нас. Но пока надо найти в себе силы пережить февраль и сохранить веру, что весна наступит — от Волги до Енисея. Представляется, что так хотелось бы и ушедшему.