«Мы все эти годы вам говорили»: история борьбы квир-людей с государственной гомофобией

ЛГБТ+ стали одной из самых уязвимых целей государственного террора в России на фоне войны. Но сами квир-активисты понимали это еще много лет назад.

2 июля 2013 года, 12 лет назад, в России появилась административная статья 6.21 с запретом «гей-пропаганды». С этого дня гомофобия стала официальной идеологией страны.

Материал подготовлен квир-медиа Just Got Lucky.

Привет, это Карен. Вчера вспомнил в связи с годовщиной закона о гей-пропаганде, как 12 лет назад перед входом в здание Думы со стороны Георгиевского переулка стояло не больше десяти человек, которые пришли протестовать против закона о пропаганде.

Среди них были мои друзья — Маша Гессен в том числе, там была Лена Костюченко и еще несколько ЛГБТК-людей и их сторонников, как Илья Колмановский.

Они стояли, прижавшись к стеклянной стене здания, а «православные активисты» плотно наступали на них, громко кричали, плевались, забрасывали яйцами и пакетами с мочой, распаляя друг друга и иногда набрасываясь с кулаками.

Я приехал поддержать друзей, но, подойдя ближе, струсил и достал журналистское удостоверение. Неравенство сторон, безразличие ментов, которые в итоге увезли протестующих, но больше всего омерзение от собственной беспомощности и трусости — это чувства, которые мне тогда хорошо запомнились.

С тех пор я ни разу не участвовал в уличных протестах за права ЛГБТК в России. Я выходил на десятки больших митингов против власти и за Навального, но запрещенные прайды гарантировали позицию маргинала, которого унижают все — и государство, и проплаченные психопаты, и равнодушные наблюдатели.

Уличный квир-протест был криком меньшинства внутри меньшинства, мне не хотелось быть его частью, потому что это возвращало меня в то состояние, в котором я провел примерно всю школу.

Потом был Крым, Маша и многие мои коллеги и друзья начали уезжать, но я никуда не собирался, даже когда началась война с Украиной, в которой у меня рос сын. Понимая бессмысленность прямого уличного протеста, я придумал несколько проектов подряд, чтобы бороться посредством просвещения и развлечения публики.

Я сочинял компромисс, хотел показать, что мы можем быть открытыми, но спокойными и веселыми, пользоваться поддержкой больших звезд, двигать рамку нормальности от шуток про геев в «Камеди-клабе» в сторону публичной поддержки геев теми же участницами «Камеди-клаба».

И это работало вплоть до моей номинации на «Продюсера года» по версии GQ в конце 2021-го, когда в зале сидели Эрнст, Ургант и весь бомонд и охреневали от надписи Straight Talk With Gay People во весь экран.

Потом началась большая война, тоталитарный разворот и рамка нормальности накренилась и с лязгом понеслась в обратную сторону, снося нас за пределы страны.

Я вспоминаю свои интервью с Дебрянской, с Гессен и многими другими, кто выходил на протесты, строил клубы, писал книги, со всеми кто уехал или ушел во внутреннюю эмиграцию. Проведя много месяцев в обсессивных размышлениях, я понял, что нет ничего, что мы могли бы сделать лучше или хуже, чем сделали.

Система воспроизводства стыда и страха потому и ставит всегда мишенью самых уязвимых, чтобы гарантированно иметь успех в борьбе против них.

Этому можно противостоять какое-то время, но отдавать себя этой борьбе полностью – означает полностью отдавать себя провалу. Жизнь не заканчивается ни на провале, ни на нас. Это такое мгновение и дальше будут другие люди, другие законы, я не делаю никаких выводов.

Все, кого я могу припомнить в то утро у Думы, сейчас в эмиграции. Позавчера у меня был день рождения, мне написали Гессен, которые прилетели на пару дней из Нью-Йорка в Лондон. Условились в пятницу пойти вместе на концерт.

Остров — огонь: рассказываем про Fire Island, где геи кутили, любили и были собой

Файер Айленд, тонкий барьерный остров в штате Нью-Йорк, больше ста лет называют гейским раем. И хотя это не единственное такое место (есть еще как минимум Провинстаун в Массачусетсе, есть Палм Спрингс в Калифорнии и много чего еще), но точно уникальное.

Геи и квирные тусовки находили здесь безопасность и возможность быть собой и влюбляться, когда это было трудно на материке, лечиться и спокойно умирать после начала «чумы» ВИЧ в начале 1980-х.

И всегда, всегда это было место жесткого отрыва, дистиллированной маскулинности и феминности одновременно, гей-культуры в самых ее токсичных проявлениях, беспорядочного секса, возведенного в культ и политический манифест.

Рассказываем про несколько важных имен и событий, связанных с Файер Айлендом.

В XIX веке сюда уже приезжал Уолт Уитмен разглядывать разбитые корабли и задумываться о «разрушителях и обломках».

Оскар Уайльд в 1882-м прятался тут от внимания публики после своих лекций в Америке.

В 1920-х, во времена сухого закона остров стал местом для бегства от запретов и копов.

Нью-йоркская театральная тусовка облюбовала поселок Черри Гроув, где с тех пор проходят главные вечеринки сезона.

По-настоящему гейским островом он стал после урагана 1938 года: местные сдавали по дешевке дома туристам, чтобы отдать долги за восстановление. К 1940-м Черри Гроув уже считался первой в США гей-деревней. Понятно, что сейчас недвижимость там стоит дороже, чем в Нью-Йорке.

У. Х. Оден, Патриция Хайсмит, Теннесси Уильямс, Фрэнк О’Хара, Трумэн Капоте – это примерно одна сотая часть громких имен, которые прославили остров в 1940–1950-е. «Завтрак у Тиффани» Капоте написал прямо здесь в 1955 году.

Еще в 1948-м Оден язвил про «задницы и груди» на пляже, которые «будут бухать до осени», но потом пришла диско-эпоха — и понеслась. Собственно, первый в мире extended mix изобрел DJ Том Моултон прямо тут, в клубе Sandpiper.

В поселке Пайнс с 1960-х и особенно 1960-х стали покупать дома на лето богачи. Уорхол снимал здесь My Hustler, а Дэвид Хокни экспериментировал с фотиками. В 1976 году драг-квин Тери Уоррен отказали в обслуживании в ресторане Пайнс — в знак протеста Черри Гроув наводнили мужики в платьях и на каблах. Так появилась традиция с дрэгом и массовыми переодеваниями 4 июля.

В 2022 году на Fire Island сняли фильм с одноименным названием. Ромком, который цитирует викторианский роман «Гордость и предубеждения» и обсуждает токсичность эпохи развитого консюмеризма и классовые предрассудки на стероидах: если у тебя нет солидных денег, то должна быть хотя бы молодость и хорошая фигура, иначе придется вырабатывать иммунитет против ядовитых взглядов, гордости и предубеждений, которые и не снились викторианской Англии.