Привет, это Карен. Подруга работает доулой смерти — сегодня, 14 февраля, рассказывает про двух мальчиков, которые вместе 45 лет и один из них умирает. Лучшее, самое духоподъемное чтение, какое я мог себе представить на этот праздник, как ни парадоксально.

.
К 14 февраля. Мальчики, такие мальчики.

Кристиан и Джулиан вместе 45 лет. Дверь открывает Кристиан в большом коричневом махровом халате. Он провожает меня к Джулиану. Джулиан, крошечный худенький старик, лежит в больничной кровати. Я пришла к нему. Точнее, пришла я к ним обоим, но Джулиан хосписный пациент.

Джулиану трудно говорить. Приходится делать большие паузы, чтобы отдышаться. Но это не мешает ему на протяжении всего визита привычно цапаться с Кристианом. Кристиан в прекрасной физической форме, так что ему-то уж точно ничего не мешает!

Кристиан (протягивает тщательно отмеренное лекарство, перемешанное 1 к 2 с водой — “Джулиану так больше нравится”, комментирует он по ходу): “На, выпей”.
Джулиан (берет дрожащей рукой и выпивает пол-глотка): “Вообще оно глотается легче, чем кажется, когда берешь…”
Кристиан: “Ты можешь сосредоточиться! Допей, пожалуйста, до конца!”
Джулиан: “Да пью я!” (Смотрит на него испепеляюще)

Это мой первый визит. Джулиан еще не решил до конца, как он относится к моему посещению. Подробно меня расспрашивает, кто я и что. Как говорят по-английски, the jury is still out! (Присяжные еще не вынесли свой вердикт)

Пока мы разговариваем, Кристиан усаживается в большое кресло, стоящее к нам спиной, передохнуть.
Но это явно не в планах Джулиана. “Куда он еще подевался? А вон, в кресле сидит. Вот спроси у него про мой вес. Посмотрим, как он вскочит. Эй, Кристиан! А ну как расскажи ей про мой вес.”

Кристиан действительно подскакивает, как ужаленный. Немедленно откуда-то достает толстую тетрадку, исписанную кривым почерком. И начинает зачитывать мне вес Джулиана с датами — до госпитализации, во время, после…
“Да что ты ей даты-то зачитываешь! Какой в этом смысл без контекста!” — возмущается Джулиан.
“Ты меня спросил про вес. Дай мне рассказать нормально!” Кристиан продолжает, причем погромче, чтобы Джулиан не перекрикивал.
Джулиан: “Да дашь ты мне хоть слово вставить!?” Закатывает глаза как подросток.

Я довольно быстро обнаружила, что если не просто на это умиляться про себя, а не сдерживаясь хохотать в голос, то и они не выдерживают, и начинают невольно улыбаться. Цапаться, впрочем, не перестают, само собой.

Джулиану тяжело, он очень болеет и скоро умрет. Кристиану тяжело — Джулиан очень болеет и скоро умрет.
Как Кристиан останется без него, не представляет себе ни Джулиан, ни Кристиан. Ни я.

Попробуй тут не собачиться. Мальчики, по-моему, в любом возрасте гораздо более хрупкие и больше подвержены перепадам настроения. Простите уж мне это обобщение. Хотя бывает, конечно, по-разному.

Мы заходим на обсуждение очень большой проблемы — еды. Джулиан почти перестал есть. Кристиан нервничает и злится. Это важный и сложный разговор. За одну встречу мы не разберемся. Я пытаюсь уговорить Кристиана, что увеличение питания вряд ли поможет. И что Джулиан не просто так упрямится. Джулиан в это время крепко держит меня за руку и на этот раз помалкивает.

Я спрашиваю у Джулиана, есть ли у него какие-то техники, которые помогают справиться с отдышкой и паникой. “Нет, — отвечает задумчиво, — хотя… (Кристиан смотрит на него пристально), ну вот его зову, и он прибегает!». Джулиан указывает сухим пальцем на Кристиана. Тот удовлетворенно кивает.

Они оба устали. На очередном витке их препирательств я решаю резко сменить тему. “Ой, — говорю, — такая у тебя кожа сухая на руке. Может быть у вас есть лосьон, и я помажу?”
Кристиан тут же отвечает “Да есть, конечно, только он терпеть этого не может!”
Джулиан: “Ничего подобного! Просто мне предлагают это раз в 6 месяцев!” Очевидно, 6 месяцев назад Кристиану крепко попало за это предложение. И по делом, небось!

Смеемся опять.

Я мажу ему левую руку лосьоном. Повернуться другим боком, мне кажется, ему тяжеловато. “Ну что”, — говорю, — намажем вторую? Или бог с ним?”
“Я думаю, одной руки на одну встречу вполне достаточно. Давай в следующий раз.”
Я: “Точно?”
Джулиан: “Promise!” (Обещаю)

Ну что ж, я приду еще. Скоро.

Рилс для всех интровертных квирят или «как я ожидаю встретить свою пару»

Ответ: желательно дома

Стало известно о первом приговоре по «ЛГБТ-экстремизму»: в Кемеровской области заключенного обвинили в вовлечении других осужденных в «движение ЛГБТ» и увеличили ему срок. Что означает такой приговор?

Привет, это Ярослав. Сегодня ФСБ и Следком отчитались, что суд приговорил мужчину за организацию и вовлечение в ячейку «экстремистского» ЛГБТ-сообщества к шести годам лишения свободы — минимальный по этой статье срок.

С учетом уже имеющегося срока ему назначили 15 лет колонии строгого режима. На сайте суда имя осужденного скрыто, также пресс-служба отказалась называть его Медиазоне.

Важное обстоятельство: подсудимый уже не меньше трех лет сидит в колонии строгого режима — за растление детей, причем по нескольким эпизодам.

Преступление по «экстремизму» силовики описывают скупо:

фигурант <...> принимал участие в деятельности запрещенной экстремистской организации и склонял к этому иных заключенных.

Как это выглядело в реальности, остается лишь догадываться. Обвинения в организации экстремистского ЛГБТ-сообщества и приговор абсурдны: человек, сидящий в тюрьме, на самом дне тюремной иерархии, в касте «обиженных» (педофилы попадают туда автоматом), якобы вовлекал в «ЛГБТ-экстремисты» других жителей колонии. Чем он их заманивал?..

Абсурд идеи «ЛГБТ-экстремизма» здесь умножается на абсурд тюремной кастовой системы, в которой страх изнасилования это главный инструмент подавления воли, а однополые связи при этом — единственно возможный сексуальный контакт.

Мы не знаем, что было реальной причиной для возбуждения этого дополнительного дела на уже сидящего человека, но это не так и важно. Важно другое: эта новость скажется на всем ЛГБТ-сообществе в России независимо от того, что делал или не делал осужденный.

С прошлого марта я вслед за многими ЛГБТ-активистами слежу за делом клуба Pose в Оренбурге, против владельца и сотрудников которого завели первые известные уголовные дела об «ЛГБТ-экстремизме».

Сейчас таких дел уже полтора десятка, но все они как будто застыли. Каждое начиналось громко, но потом ни прокуроры, ни адвокаты никак не комментировали ход расследования. Как будто никто не хотел быть первым в России.

Выведет ли первый приговор из оцепенения остальных следователей по всей России? Прецедент-то теперь есть.

Отдельно отвратительно (хотя и ожидаемо), что первый приговор получил человек, неоднократно осужденный за сексуализированное насилие над детьми. По совпадению или злонамеренно, система на всю страну в очередной раз смешивает ЛГБТК+ с педофилами. Это старый прием, который дискредитирует каждого и увеличивает стигму.

Каждый случай, когда власть приравнивает педофилов к ЛГБТК+, лишний раз ставит на нас метку преступников, насильников и людей, опасных для детей, которых нужно лечить и судить, как минимум. Первый приговор усугубляет ровно это отношение.

Меня в этой связи тоже, как и российских пропагандистов, волнует вопрос детей, их нравственного и психологического здоровья, только ровно в обратном смысле. В России живут сотни тысяч, а если быть точным — миллионы квир-детей. Им предстоит сложный путь: узнать и принять себя, возможно, открыться близким.

Закон об экстремизме, запрет пропаганды, уравнивание ЛГБТК-людей с педофилами и каждая такая новость, как сегодняшняя, подталкивают детей не к принятию себя, а, наоборот, к ненависти к себе, к депрессии, алкоголю, наркотикам и суициду.

Подписаться на just got lucky | написать в бот